Тебе здесь не рады

Нанизаны звуки на тонкую нить,

Ты можешь связать меня, можешь убить.

Меня это вовсе не будет смущать,

Я, может быть, даже не буду кричать.

Не майся, не мучься, ты не одинок,

Я рядом с тобой, кучка пепла у ног.

И пара обглоданных белых костей,

Невинная жертва любовных страстей.

***

      Всё будет в порядке.       Это нормально, это возможно, пусть никогда не будет иначе, флешбеками бросает из пятнадцати к двадцати трём, чтоб вырваться нервным смехом из глотки и посмотреть в отражение, где не человек, но призрак его, тот, что твердит, что так нужно и правильно.       У призрака этого бледная кожа, синяки под глазами и скулы — острые-острые, коснись — случайно порежешься, не о них, так об осколки сердечные.       Всё будет в порядке. Где-то там, в ушедших пятнадцати, когда-то было просто и плохо, и не было прирученной горстки детей, с которой не справился в силу слабости, робости и глубокого душевного шрама.       Всё будет в порядке. Сверкающим лезвием, собственной слабостью, внутренним воем и слезами, что не идут, но он будет в порядке, потому что жить дальше — это сложно очень, когда ограничен собственной трезвостью разума.       Всё будет в порядке. Не потому, что он сдался, не потому, что сменил номера, не потому, что он не приехал, не забрал, не вернулся обнять напоследок — к этому ещё никто из них не готов, это неправильно было бы.       Всё будет в порядке. Ему больше не нужен хозяин, не нужен питомец, он и сам — дичь раздавленная, разбитая, наизнанку вывернутая до смеха негромкого.       В отражении призрак, он смотрит и ждёт. У призрака под глазами тени глубокие, морщинка у рта залегла, та, что решительная и не даёт широко улыбнуться, чтоб соврать себе самому.       Всё будет в порядке.       Всё будет в порядке.       Всё будет в порядке.       Просто есть в мире вещи, которые не дадут больше жить.       В отражении призрак, он смотрит и ждёт. У призрака под глазами тени глубокие, морщинка у рта залегла, та, что решительная и не даёт широко улыбнуться, чтоб соврать себе самому. У призрака миллионы флешбеков до головы, что снова выбелена до слёз по волосам, и руки трясутся от ненависти к себе самому.       В отражении призрак, он смотрит и ждёт. У призрака под глазами тени глубокие, морщинка у рта залегла, та, что решительная и не даёт широко улыбнуться, чтоб соврать себе самому. У призрака кровью из лёгких, мыслями — к чёрту и рыжие пряди спутались, на лоб свесились, к самому септуму.       Всё будет в порядке.       Всё будет в порядке.       Всё будет в порядке.       Просто есть в мире вещи, которые не дадут больше жить.

***

      Ему хочется выть.       Каждый ёбаный день, в любой тот момент, когда в телефоне — «набранный вами номер не существует», ему хочется сорваться и бросить, вернуться и покатиться в самое пекло, потому что плевать, ясно? Плевать на то, что обещал, что вернётся только тогда, когда всё будет схвачено, потому что жизнь — не жизнь, когда душа, разлагаясь, плачет о том, чтоб вернуться.       Когда ничто без него не имеет чёртового смысла, пусть за окном — блядский Пусан, что никогда домом не станет.       Ему хочется сорваться и бросить, вернуться и покатиться в самое пекло, но выставки, выставки, выставки, конкурсы, конкурсы, конкурсы, крик о таланте, востребованность — это всё даёт надежду на то, что скоро, совсем, чёрт возьми, скоро, он откроет своим ключом дверь, улыбнётся и скажет:       — Возьми меня за руку, пойдём в новую жизнь.       Ему хочется выть.       Каждый ёбаный день, в любой тот момент, когда в телефоне — «набранный вами номер не существует», ему хочется сорваться и бросить, вернуться и покатиться в самое пекло, потому что плевать, ясно? Плевать на то, что обещал, что вернётся только тогда, когда всё будет схвачено, потому что жизнь — не жизнь, когда душа, разлагаясь, плачет о том, чтоб вернуться.       Когда ничто без него не имеет смысла, пусть за окном — блядский Шанхай, и фотосессии, фотосессии, фотосессии, интервью, интервью, интервью, съёмки, съёмки, съёмки, востребованность — это всё даёт надежду на то, что скоро, совсем, чёрт возьми, скоро, он откроет своим ключом дверь, улыбнётся и скажет:       — Возьми меня за руку, пойдём в новую жизнь.       Потому что всё, о чём мечтают — это чтобы другой взлетел.       Как бы Тэхён мог сказать? У тех, кто остался — не сердца, а чёртово золото.       Они сами по себе, до абсолютного каждый — литой грёбанный слиток.

***

      Он сказал, понимает.       Сказал, что дождётся, Богом клялся, что так и будет, чёрт побери.       Сказал, что так будет правильно, и сердце от этого разбивалось на части, от улыбки грустной калечилось об острые рёбра. Чимин сжимал его руку так сильно, как мог, целовал каждый миллиметр самого любимого лица, и божился, божился, божился, что придёт, заберёт.       Юнги улыбался и совершенно не плакал — в этом не было смысла, потому что плакал Чимин.       Хосок улыбался и совершенно не плакал — в этом не было смысла, потому что плакал Чонгук.       — Богом клянусь, я дождусь, — сказал Юнги, обнимая.       — Богом клянусь, всё будет нормально, — прошептал Хосок невесомо.       И только, когда такси повезло дальше и дальше, оба в них вновь осознали, что их половина в Бога не верит.       И только, когда Чимин повернулся к иллюминатору, чтоб посмотреть на ставший далёким аэропорт, то вспомнил, что Хосок, такой ёршистый крутой хён, без Чонгука не протянул, сука, и дня.

***

      Намджун всегда говорил, что Юнги стоит перестать думать. Стоит начать мыслить совершенно не так, абсолютно иначе, но это, кто знает, быть может, зараза какая, что не отпускает, но губит, чтоб возродить.       Но это не зараза, Юнги уверен. Почему вообще необходимо называть болезнью то, что ты хочешь, чтобы другой человек просто был счастлив?       Потому что рушит? Расщепляет до мелких осколков?       Намджун всегда говорил, что Юнги всегда будет в проигрыше, но это не лишает того смысла видеть во снах того, кого встречает на таблоидах каждый божий день, и всё равно надеяться, что все-все мечты исполнились, чтобы всё, чего хотел, было достигнуто.       А что, если это разрушение и собирает тебя по частям каждый день?       Разве можно полюбить кого-то, без кого и так не мог дышать, ещё раз, да так сильно, что кости ломает? Юнги точно не знает, но, видимо, да.       Как и не знает, когда именно та его цель, что всей жизни, звучащая простым: «Чтобы ты взлетел», стала той, что «больше без тебя жизнь — не жизнь?».       Это так сложно, убийственно, губяще — в том самом смысле, когда его пополам рвёт от желания, чтобы другой стал счастливее, но при этом всём — от ненависти к себе самому?       Юнги подвёл.       Подвёл всех, кого приручил, позволив погибнуть Хосоку, Тэхёну, морально — Намджуну, потеряв Чонгука как следствие, того Чонгука, который ещё даже не знает о том, что того, кому слишком сильно жглась эйфория, похороненная на тазовой косточке, давно уже нет.       Это воем из лёгких, это ненавистью к себе самому — он должен дальше идти, отпустить тоже должен, на его руках всё больше порезов, на теле — всё больше тату, где и дата, когда он впервые увидел, как прекрасны шоколадные глаза в темноте, и дата, когда школу закончил, и дата, когда его мать родная сказала, что знала. Он должен жить без него, он просто обязан, Хосок не должен быть каким-то балластом, что будет мешать двигаться дальше, и если так нужно, чтобы он и вовсе пропал, то, чёрт возьми, пусть.       Это криком сознания, одинокой истерикой, рывком того, что до слёз по снова выбеленное, чтобы на пол осесть со сверкающим в пальцах.       Он всех подвёл.       Всех тех, кого приручил. Не смог, провалился, не справился, у него ничего не осталось.       Но больше всех, конечно, того, кто приручил его самого и зовётся хозяином, потому что клятву взял с губ, что дождётся, но проблема Юнги в том, что он в бога не верит, как и в себя самого давно — тоже.

***

      — Мне нужно вернуться, — это Чимин говорит, почти что почему-то срываясь на крик. — Проверить, посмотреть и...       — Я понимаю, — со вздохом проясняет Сокджин, сидя в кресле. — Проверить, посмотреть и забрать, — и добавляет в паузу: — Думаешь, Чимин-щи, пока я искал тебя этот год, я не узнал, кем ты был, стал в итоге и чем промышлял? Контракт с китайской стороной истекает через два дня, раньше не могу тебя отпустить, прости, ради бога.       — Мне нужно вернуться, — это Чонгук говорит, почти что почему-то срываясь на крик. — Проверить, посмотреть и...       — Я понимаю, — со вздохом проясняет Ли Квон, его научный руководитель. — Чимин рассказал мне о твоей ситуации. Срок сдачи проекта истекает через три дня. Защитишься — езжай, раньше не могу тебя отпустить, прости, ради бога, — и смотрит, считывая по глазам то самое. — Чонгук, если ты сейчас бросишь всё, ты не встанешь на ноги и не увезёшь своего парня из этой дыры. Ты понимаешь? Ты только первый курс заканчиваешь, а у тебя уже контракты и выставки — это редкость, даже, скорее, единственное исключение. Я не позволю тебе проебать свой талант, ясно? Не позволю утонуть в этом снова.

***

      Смешно до истерики: судьба, блять, ты чертовски хороша в своих шутках, потому что не могла выбрать лучше момента.       — Примите мои соболезнования, — роняет всё тот же следователь с выражением лживой скорби на лице, но от этого Намджуну не легче: он уже слышал от него ту же песню, пока Юнги бился в припадке над трупом Хосока почти год назад, а Чимин, голос срывая, кричал: «Пожалуйста, хватит, пожалуйста»?       Как вообще может быть просто в квартире, вход в которую, мать вашу, оцеплен? С душой, что пуста, с дерьмовым повисшим над их головами проклятием, что именуют любовью?       С Пак Чимином у открытого входа, что смотрит на то, как скорая фиксирует смерть в результате потери крови из вскрытых вен?       Судьба, какая же ты сука, чёрт побери.       Когда Намджун к нему, замершему на пороге, всё же подойдёт, будет больно и пусто внутри.       — Намджун, что здесь произошло? — ему будет сложно посмотреть в эти глаза. — Где он?       — Он тебя год ждал, — это будет ложь во благо, потому что Юнги не ждал, с первой секунды зная, что доломается, и ему невозможно уже было помочь.       Пак будет смотреть, а Намджуну будет ещё тяжелее. Когда-то Юнги озвучил, что, если с ним что-то случится, то его место займёт Хосок, но Хосок обезболил себя раньше, вынудив босса снова испытать то чувство, которое бывает, когда своего ребёнка хоронишь.       Такое не каждому свойственно пережить.       Юнги не в чем винить.       Как и Чимина.       Хосока можно понять.       Как и Чонгука.       Тэхёна можно простить.       Как и Намджуна, что прижжёт до основания давно гноящиеся раны:       — Чимин, в этой квартире был только один человек, который тебя любил, но его больше нет. С этой ночи нет.       — Чонгук, уехать было верным решением, и не твоя вина, что он не смог с этим справиться.       И смотреть в эти глаза, полные немой агонии, Намджуну будет раз за разом больнее, но подытожит он одинаково что одному, что второму:       — Уходи, ребёнок. Тебе здесь не рады.       Судьба, какая же ты сука, чёрт побери, с этим повисшим проклятьем, что именуют любовью, что калечит изрядно аккурат перед тем, как убить.       Хосок проломился.       Юнги сдался.       Но Намджун справится, правда. В конце концов, то самое, что важнее всего на свете, он уже давно потерял, а просьбу одну, самую важную в жизни, выполнит, пожалуй, уже сегодня вечером, поглаживая свежую «TRUST NO ONE», выбитую на левой руке.       В конце концов, до Пусана из Сеула не так уж и долго. Автостопом можно даже, была бы тяга к приключениям.       А он всё ещё не видел моря.       За них двоих.

***

Тысячи людей ломаются каждый день. Крошатся под натиском глубоких и не очень проблем, которые не могут решить, срываются, достигнув эмоционального пика. Миллионы людей испытывают свой предел каждый день, думая о том, сколько ещё они смогут вытерпеть, гадая, какая мелочь всё-таки станет решающей, той самой, когда дальше уже невозможно терпеть. И только миллиарды объединяет одно — острое чувство непринятия места, где они находятся прямо сейчас.

the hardkiss — stones