Тебе здесь не рады

Сделай что-нибудь, повтори опять

Что-нибудь, чего я не смогу понять.

Если мы не умрём, нам не будет скучно вдвоём.

Если мы не умрем.

***

the hardkiss — антарктида

      Хосока трясёт в тот самый момент, когда Чонгук напоследок окидывает взглядом квартиру, а потом упирается в него такими больными глазами, в которых читается всё.       Хосока наизнанку выворачивает в тот самый момент, когда Чонгук подходит, цепляется руками за запястья и смотрит сначала молча, а потом роняет тихо:       — Я вернусь. Я вернусь и заберу тебя из этого ада, слышишь? Я люблю тебя, хён. Это незыблемо.       Хосока на части рвёт внутри глубоко, когда он кивает.       И убивает одним чётким выстрелом, прижимая к асфальту, когда Чонгук садится в такси, что повезёт его на вокзал.       Хосок правда молчит. Курит какое-то время, глядя на то, как машина заворачивает за угол, чувствуя абсолютную пустоту в голове.       Поднимается тихо, заходит в квартиру, такую пустую, совсем не родную, чтобы сесть на стул и выдохнуть тихо это «Вернусь».       Что за «вернусь»?       Зачем оно, чёрт побери?       Хосок трус. Он не пойдёт следом, он не умеет жить, но на выживании и хрупком балансе собаку съел. Это эгоистично и горько, но правдиво до дрожи: тому миру, в который Чонгук уехал на такси прямо сейчас, не нужен такой Чон Хосок, который даже не закончил школу.       Мелкий может мечтать — он человек искусства, искусство сам по себе.       Но его хён — это отражение мерзкой, чёрной, трусливой реальности.       Хосок правда молчит. Курит снова, стеклянно и мёртво глядя на вид за окном, пытаясь впитать в себя ускользающую атмосферу Чонгука.       Достаёт телефон тихо, вытаскивает сим-карту, смотрит на неё, а после — ломает.       Мелкий может мечтать.       Но хён его слишком труслив для подобного.       Когда они встречаются впервые, Юнги смотрит на него какое-то время, склонив голову, а Хосок почему-то чувствует себя разбито-несчастно под этим взглядом, в котором нет привычного коктейля эмоций; ни презрения, ни жалости, только какая-то старая, неизвестная боль, до которой ему дела нет, потому что когда они встречаются впервые, у Хосока кровь по венам течёт медленно, вязко, но пламенем жжёт изнутри, заставляя скулить и спросить:       — Ты хочешь, чтобы я дал тебе в задницу? Я могу. Правда, могу, если заплатишь.       Юнги, которому всего лишь семнадцать и чья голова до слёз по волосам выбеленная, на это только хмыкает. Ему, как он думает, не нужны те, в чьих глазах бегущей строкой и красным маячит: «Со мной, наверное, всё». Он не хочет проблем, не хочет обмана и подрыва доверия тоже не жаждет, но вместе с тем почему-то чувствует сердцем, что этому мальчишке нужно дать шанс.       — Как далеко ты готов зайти ради спасения своей собственной задницы? — а Хосок, сгорбившись на тротуаре, до нитки эмоционально обглоданный, хрипло смеётся в ответ:       — Я только что тебе её предложил.       — С тобой правда всё, да? — интересуется Мин, без стеснения на корточки рядом садясь и больно цепляясь за грязные рыжие патлы, чтобы одни больные глаза посмотрели в другие. — Я же вижу, что ещё нет. Ты хочешь ещё побороться. Хочешь?       Хосок тогда закрывает глаза и вдыхает чужой запах очень тщательно.       Чтобы честно ответить:       — У меня больше нет сил, чтоб бороться. Со мной, кажется, действительно всё.       Так думал Хосок какое-то время назад, пытаясь справиться с самым большим, как он считал, дерьмом в своей жизни.       Так думал Хосок какое-то время назад, пока не повстречал то, что заставило жить, а потом поломало так, что не склеить.       Так думал Хосок, надеясь, что всё в прошлом осталось.       А теперь гипнотизирует пустое пространство в тщетной попытке собрать себя по частям, чтобы сдаться и взвыть раненым зверем, вцепиться в волосы и упасть на пол подкошенно в громкой истерике.       Хосок думал, что с ним действительно всё, тогда, чертовски давно, даже не подозревая, что этот момент, когда перечёркнуто, ему ещё предстоит не пережить: уж слишком сильно жжётся эйфория, похороненная на тазовой косточке.

***

a couple months ago

sleeping at last — arctic

      — Пак Чимин?       Голоса в трубке Чимин не узнаёт: он звучит мягко и вкрадчиво, однако выдаёт нервозность звонящего. Тот ловит его почти что удачно: он один, идёт в магазин, чтобы приготовить поесть, Чонгука к переезду морально, а себя — к очередной встрече с Хосоком, за боль, искреннюю ненависть и понимание в глазах которого сердце щемит.       В том самом смысле, что Юнги говорит ему одним вечером, что рыжего как никогда понимает.       — Почему? — интересуется Пак, лёжа рядом.       — Он слаб, как и я. В том смысле, что у каждого из нас есть одна мечта на всех: вырваться отсюда, но ни у него, ни у меня, нет уверенности в завтрашнем дне в том мире, куда бы я самолично толкнул тебя, была бы возможность. Это эгоистично и глупо, это не берёт в расчёт то, чего хочешь ты сам, но так будет лучше и правильнее: тебе незачем гнить здесь, рядом со мной, понимаешь? Хосок мыслит так же — тоже максималист и тоже не хочет быть балластом. Даже если Чонгук вернётся к нему, он не примет его.       «Даже если Хосок переживёт это» остаётся невысказанным.       У Чимина на нёбе остаётся осадок: это так отвратительно — понимать, что помогая одному человеку, ты топишь другого.       И вот теперь...       — Да. С кем я говорю?       — Меня зовут Ким Сокджин, я рекламный агент. Я так рад, что наконец-то нашёл Вас, хоть и год спустя! У меня есть предложение для Вас, не могли бы мы встретиться?       И мир замирает.       Или замирает один Чимин на тротуаре, чтоб проронить:       — Моя репутация уже давно похоронена.       — В нынешнем витке жизни нашей сферы деятельности на фоне трагичных событий с другими звёздами так не считают. Я имею в виду, Вы следите за новостями?       — Нет.       — Очень зря. Ваш случай дал повод журналистам начать шерстить журнал корейских знаменитостей. Благодаря журналу «Dispatch» очень многие звёзды остались без работы и предложений. Ваш случай, как катализатор, особенный и непременно сыграет нам на руку: падший Пак Чимин возвращается снова, начинает жизнь с чистого листа и теперь он даже лучше, чем прежде. Что Вы думаете, Чимин-щи? Чимин-щи?..       У Чимина руки дрожат и земля под ногами дыбом идёт.       Невозможно.       Так не бывает.

«В том смысле, что у каждого из нас есть одна мечта на всех: вырваться отсюда, но ни у него, ни у меня, нет уверенности в завтрашнем дне в том мире, куда бы я самолично толкнул тебя, была бы возможность. Это эгоистично и глупо, это не берёт в расчёт то, чего хочешь ты сам, но так будет лучше и правильнее: тебе незачем гнить здесь, рядом со мной, понимаешь?»

«Его Юнги в окно выбросит. Если утрата Тэхёна его подкосила, то твоей потери он точно не вынесет»

      Это сложно.       Смешно до истерики.       — Да, я здесь. Я слушаю Вас.       — Вам будет удобно встретиться со мной? Если да, то когда?       Чимин смотрит на серое хмурое небо с вопросом немым.       Что бы Тэхён ему ответил?

— Это было бы правильно.

— У нас у всех была одна мечта, и она очень простая. Знаешь, какая, хён?

— Быть счастливыми. Это так сложно, пусть звучит так банально. Подумай, хён, где бы ты чувствовал себя счастливее?

— Что мешает тебе ворваться в его жизнь с ноги, встряхнуть и крикнуть в лицо, что он нужен тебе там? Всегда только он, и больше никто. Заставь его быть смелым, хён. Нет, конечно, он смелый, но, сам знаешь.

— Но он тоже большего достоин. Знаешь, хён, у Юнги не сердце, а чёртово золото. Я никогда не встречал таких людей раньше: которые умеют любить настолько сильно и искренне, что без всякого эгоизма отпускают туда, где будет лучше. Но ведь и ему тоже должно быть хорошо, да?

— Чонгук вернётся. И ты вернёшься. Мы не привязаны к месту, но привязаны к людям. Пожалуйста, Чимин-хён, вернись к нему обязательно, ладно?

— Так, как я уже не смогу вернуться к Намджуну.

      — Чимин-щи?.. — голос Ким Сокджина становится тише, куда неуверенней.       — Да-да, — сглотнув ком в горле. — Я здесь. Простите. Когда Вам будет удобно? Я абсолютно свободен сегодня.