Безногий паук

— Какого хера ты лезешь вперед?! — кричит Гэвин, и со стороны он, наверное, выглядит полным идиотом, но ему по барабану. — Кем ты себя считаешь, терминатором? Коннор и бровью не ведет в его направлении, и это равнодушие только сильнее распаляет Гэвина. — Считаю себя полицейским, — Коннор опускается на корточки возле поверженного тела. Гэвин кипит. Помещение заполняется гулом, полицейские просачиваются внутрь, как вода из подтекающего крана в кастрюлю, откуда-то из ниоткуда возникает Андерсон — вид у него озабоченный, — и целых пять секунд Гэвину хочется откусить ему лицо. — Все в порядке, Коннор? — спрашивает Хэнк, и окей, десять секунд. — Да. У Коннора, естественно, все в порядке. Он застрелил бешеного андроида, который едва не убил их с Гэвином нахрен, и теперь рассматривает труп с лицом патологоанатома, и у него все в порядке, полном порядке. Это у Гэвина вместо порядка в голове только бурлящая кровь. Наверное, тут просто слишком много альф — альф, которые заполняют тесное помещение и бесят Гэвина, потому что половина из них холостые, а Гэвин и в обычные-то времена с трудом с ними ладит. Времена, когда они все пялятся на его напарника, обычными не назовешь — даже если это «пялянье» существует по большей части у Гэвина в голове. В его голове то, что Коннор любого из этих холостых может сломать пополам за лишний взгляд или заставить съесть собственный галстук, меркнет на фоне того, как оглушающе, невыносимо, преступно Коннор красив. Пиздец. — Рид, видно, слишком испугался, чтобы вынуть язык из задницы, — выступает Андерсон, и только тут Гэвин перестает беситься из-за того, как близко он к Коннору стоит, и начинает из-за того, что он несет про самого Гэвина херню. — Тебе с самого начала нужен был напарник поопытнее… — Завались, — советует Гэвин и убирает пистолет в кобуру — тот начинает оттягивать руку, рукоятка раскаленная в ладони. Коннор поднимается на ноги, отряхивает брюки и бросает на Гэвина внимательный взгляд. — Эй, не смей читать мои мысли, — предостерегает Гэвин. Но Коннор только закатывает глаза. — Было бы что читать, — он отворачивается, делая знак экспертам, — я осмотрю его в морге. Тут нам больше делать нечего, а выяснить, почему он напал, нужно как можно скорее. В нем есть что-то… странное, — он как будто не уверен, хотя это — конечно же — бред, — нужно разобраться. Его взгляд сканирует помещение — небольшой пустой гараж, — он наверняка записывает все детали, все запахи и все эмоции окружающих, и Гэвин меньше всего на свете хочет, чтобы Коннор интересовался его эмоциями и запахом. Однако то, что он говорит, гораздо важнее эмоций Гэвина. — Отвезти тебя в участок? — предлагает Андерсон, и что там Гэвин думал про эмоции? — ты выглядишь уставшим. Коннор не выглядит уставшим, и подкаты Андерсона, кажется, не вызывают у него отклика: да только кто мог бы объяснить это разыгравшемуся воображению Гэвина? Он и себя-то переубедить не может. Но время подумать о работе: Коннор прав (не то чтобы Гэвину приятно это признавать) — кроме бетонных стен тут ничего нет, а все возможные следы Коннор наверняка уже унюхал. И если он не вываливает все подробности прямо сейчас, значит, не так уж много этих следов было. Гэвин глядит на труп… можно ли говорить об андроиде «труп»? Гэвин раньше не задумывался об этом, но и живыми андроидов признали совсем недавно. Наверняка большие шишки в кабинетах уже разрешили юридическую проблему, но простым полицейским они свои решения пока не спускали. А если и спускали, то Гэвин ту планерку пропустил. Сейчас этот труп похож на… труп. В момент нападения Гэвин подумал, что это омега — он стройный и высокий, со скуластым лицом и нападал с бесстрашием омеги, и несколько секунд Гэвин чувствовал, что дела плохи. Пока Коннор не застрелил этого придурка, конечно. Потому что Коннор в плане бесстрашия и цинизма сделает фору любому омеге, которого Гэвин видел в своей жизни — из тех, что снисходили до разговора с ним. Так что труп похож на труп, а еще он похож на омегу — и даже пахнет отдаленно как омега. Но он не омега. Естественно. Потому что андроиды не бывают омегами, это аксиома… Это невозможно, абсолютно невозможно. Кроме Коннора, которому, конечно, на невозможное насрать. — Хочу осмотреть его как можно скорее, — говорит Коннор и — вроде бы — звучит обеспокоенно, но за его непроницаемым лицом и темными глазами разглядеть что-то невозможно. Гэвину кажется, что он обеспокоен. — Ну так иди в машину, — предлагает он резко, — если не хочешь возвращаться в участок пешком. Или пусть Андерсон отнесет тебя? Коннор только качает головой, словно ребячества Гэвина достают его, но не очень сильно. Словно он привык, что альфы ведут себя рядом с ним как дебилы, ничего нового: в этом смысле Гэвин ничуть не выделяется (Гэвин хотел бы выделяться). Гэвин надеется, что за его гневом Коннор никогда не почует ничего другого. — Могу и отнести, — говорит Андерсон снисходительно. И скалится, когда Гэвин демонстрирует ему средний палец. — А можешь и нахуй сходить. Коннор смотрит на них, словно что-то прикидывая — например, не зайдет ли дальше оскорблений или не сделает ли Гэвин из себя идиота окончательно и бесповоротно. — Сядешь за руль? — спрашивает он, решая, видимо, игнорировать враждебность Гэвина. Будто это любезность: хочет дать ребенку игрушку, чтобы тот заткнулся и начал слушаться. Гэвин слышит подтекст — или фантазирует, но плевать. Он сядет за руль. В машине он достает из бардачка салфетки и кидает Коннору на колени — тот трогал труп, да и на пальцы ему набрызгало при выстреле почти в упор, и Гэвин не хочет, чтобы он тут все перемазал тириумом. Вот еще. — Тебе нужно минут двадцать? — спрашивает он, старательно маскируя беспокойство — ведь Коннор почует, о, этот почует, — я могу поговорить с Фаулером… Но Коннор качает головой, и совсем не похоже, что он неважно себя чувствует или испытывает что-то кроме скуки и легкого раздражения от Гэвина, так что тот просто заводит машину. Пошел этот Коннор нахер. Пошел он нахер со своей компетентностью, со своей красотой, со своим высокомерием. Со своей маленькой и совсем не касающейся Гэвина проблемой. Проблемой, которая рано или поздно может его убить — но ведь Гэвину не должно быть до этого дела? Совсем никакого дела.

***

Когда Коннор впервые появляется в участке, Гэвин глазам своим не верит. Сначала он видит омегу со спины: тот стоит возле стола Андерсона, опираясь рукой о край, его расправленные плечи притягивают взгляд, а темные волосы на затылке идеально выстрижены, и пару секунд сердце Гэвина бьется быстрее, пока он пытается осмыслить — у них новичок? Омега? Что он тут забыл?.. Но тут «он» оборачивается, и Гэвин от неожиданности делает шаг назад — замечает спокойный голубой диод на виске. Как… как он мог принять андроида за омегу? Как они сделали его настолько похожим? Андроид едва заметно улыбается, их взгляды встречаются — у него темные глаза, такие темные, что в них Гэвин не может прочитать ничего, кроме насмешки. Словно он и правда может угадать, о чем Гэвин думает и что чувствует. Как настоящий омега. Но андроиды не бывают омегами, они могут только имитировать, и этот имитирует — поэтому Гэвин скалится ему в лицо. Он презирает и андроидов, и омег, так что изобразить презрительный оскал ему несложно. Должно быть, это получается действительно натурально, потому что омега (андроид, повторяет про себя Гэвин, андроид) сжимает губы и снова отворачивается, и если Гэвин и скользит взглядом по линии его спины, затянутой в пиджак, то это не имеет никакого отношения к интересу. Любопытству — да. Но не интересу. Этот андроид напарник Андерсона, и тот ведет себя так, словно ему наплевать. Будто когда-нибудь решился бы так разговаривать с настоящим омегой — тем, кто мог бы оторвать ему голову, даже не вспотев. Может, Андерсона тоже бесит имитация, или у него между ног все давно отвалилось, тоже вариант. У Гэвина ничего не отвалилось. Он чувствует это в те моменты, когда Коннор медленно обходит место убийства; его глаза не отрываются от пола: он так сосредоточен, что Гэвин не решается слова сказать, чтобы не отвлекать его — и тут же выходит из себя, потому что с какой стати он так реагирует на андроида? — Будто что-то видишь, — произносит он насмешливо. Чем заслуживает скептический взгляд. — Вижу, что я вас раздражаю, детектив, — отвечает Коннор. — Для этого не нужно быть омегой, — не остается в долгу Гэвин. Жестянка поджимает губы и возвращается к своему занятию. — Действительно. Действительно. Если бы он был настоящим, то знал бы и то, что Гэвин чувствует кроме раздражения. Но настоящих омег так мало, что половина альф никогда ни с одним не спала, а половине тех, кто спал, нихрена не светит на постоянной основе. Гэвин-то, конечно, не такой. Он и сам держится подальше от отношений и от всяческих омег, и даже если парочка из них проберется в его спальню и разденется догола, он без колебаний выставит их за дверь. Гэвин ненавидит омег. Ненавидит — и в то же время понимает, ведь у них нет выхода, — и это понимание не гасит его ненависть ни на йоту. Омеги циничные и бессердечные твари. Они не в состоянии полюбить. «Киберлайф» в свое время начинала с обещаний каждому альфе сделать по омеге — только, конечно же, совершенно безопасному, мягкому и не склонному оторвать хрен тому, кто только посмеет его оскорбить. Гэвин был подростком, когда видел интервью по телеку — тогда журналисты спрашивали какого-то эксперта о перспективах такого переворота, и от его тонкой скептической улыбки у Гэвина уже тогда сердце билось быстрее. — Это невозможно, — сказал тот омега. Кольцо на пальце показывало, что ему-то беспокоиться не о чем, у него альфа уже есть, перспективы появления миллионов свободных и долгоживущих омег его совершенно не пугают. Ну, как выяснилось, он был совершенно прав. «Киберлайф» клепала андроидов как горячие пирожки: стройных, как омеги, пахнущих как омеги, ведущих себя почти как омеги — и при этом не омег. Они были наблюдательными, как настоящие, но не могли угадать все, о чем ты думаешь, по дрожанию ресниц. Они не были доминантными, и их голос не заставлял тебя с криками убежать. Они могли жить десятилетиями. Им чего-то не хватало. На самом деле, им не хватало всего. Компания тогда едва не разорилась, но быстро сделала работу над ошибками и наладила выпуск более практичных андроидов, а фальшивые омеги осели в борделях для самых неприхотливых и отчаявшихся. То есть не таких, как Гэвин. — Зачем нам прислали что-то такое? — спрашивает он Томпсона, пытаясь налить себе кофе из едва скрипящей кофеварки. Вечно не хватает на обычную технику, зато на «андроида-детектива» бюджет растрясли. — Чтобы альф тут волновать? Томпсон изучает пончик, будто розовая глазурь передает ему тайное послание. — А ты волнуешься, Рид? И он переводит взгляд на Гэвина — внимательный и холодный, оценивающий. В полицейском участке их — омег — служит всего двое, и Томпсон вообще мировой чувак, просто ему лучше не отвечать что-то, что может сработать против тебя. Например, правду. — Я просто не понимаю, — Гэвин в раздражении хлопает кофемашину по боку, и та соизволит выдать струю кофе — прямо мимо его стакана, — черт!.. Не понимаю, зачем делать его омегой. Ну, типа… — Да уж наверное ради твоих эротических фантазий, — беззлобно отзывается Томпсон. Выглядывает наружу, обводя взглядом участок. — Сколько тут холостых, Рид? И каждый думает, что дешевые понты и рассказы, какие омеги меркантильные бездушные скоты, делают его неотразимым. Как омега Коннор лучше подходит для работы, вот и все. — Работы полицейским? — Гэвин невольно задирает брови. Ну да, будто полицейские должны быть равнодушными и жестокими не терпящими давления независимыми ублюдками. — Он эмпат, — Томпсон наконец-то решается съесть пончик, — у него прекрасное обоняние, — судя по лицу, пончик такой себе, — еще у него лаборатория во рту, у меня такой нет. — Это потому что он андроид! — Да, — Томпсон кивает головой, — омега-андроид. — Он не омега, — возражает Гэвин. — И чего тогда ты так бесишься? — спрашивает Томпсон спокойно. — Какая разница, настоящий или нет? Ты же не собрался на нем жениться? Он уже уходит, а Гэвин все стоит и думает — а чего он так бесится? Из-за того, что Коннор андроид, или из-за того, что он омега (хотя он не омега), или из-за того, что он ничем не напоминает прежние киберлайфовские поделки? Он совсем не мягкий. Гэвин смотрит, как Андерсон говорит что-то — резко, даже грубо, но его плечи разворачиваются, когда Коннор отвечает. На него действует это тело, и это лицо, и этот уверенный, сдержанный тон. Андерсона тоже выводит этот андроид, вот только именно тогда Гэвину впервые хочется дать Хэнку в зубы. Именно тогда он вдруг начинает думать о Конноре как об омеге. Но это не делает все лучше. Он даже наводит справки, выясняя — что нет, это не серийная модель, которой теперь собираются восполнить недостаток омег если не с точки зрения материнства и полноценных отношений, то хотя бы чтобы утешить одиноких альф, вынужденных удовлетворяться фантазиями и порно или жениться на бетах. Цель, безусловно, благородная — вот только не имеющая отношения к Коннору. Того для «Киберлайф» разработал лично Камски, а может, и не для «Киберлайф», а для себя, дело мутное, и никто не спешит вываливать Гэвину всю подноготную. Даже Эл. — Что это за дерьмо? — спрашивает Гэвин по телефону, и пусть они полгода не разговаривали, но сейчас-то причина уважительная. — Что у тебя за интрижки? — Интрижки с чем? — Интрижки с Коннором! — Что у меня за интрижки с Коннором? — Элайджа как будто издевается, хотя почему «как будто»? — Я думал, ты давно взрослый… У Гэвина тошнота поднимается к горлу. Он так и знал. — И зачем ты эту свою интрижку прислал сюда, мать твою? — спрашивает он, на мгновение даже забывая, что мать у них общая. — Я никого не присылал, — отвечает Элайджа спокойно, — это «Киберлайф» прислали, я к этому отношения не имею. Кстати, передавай Коннору привет… — Сам передашь, — огрызается Гэвин и бросает трубку. Элайджа, естественно, брешет — вот только в чем? Зачем ему посылать свою «интрижку», своего искусственного любовника (слово мерзкое, и Гэвин кривится, даже произнося его про себя) в полицейский участок? Зачем ему отдавать Коннора «Киберлайф»? И зачем — если он делал Коннора для себя, омегу для удовлетворения своих желаний, хотя Эл мог бы купить что угодно, и даже живого, — то зачем этому омеге все, что есть у настоящего — эмпатия, и чутье, и ловкость, — и даже больше, вроде той же лаборатории? Гэвин понятия не имеет, что Коннор умеет делать еще. Возможно, трюки в постели?.. Гэвин смахивает стакан с кофе со стойки на пол и делает вид, что это вышло случайно.

*

Он следит за Коннором из-под ресниц. За тем, как тот пытается вести расследование, не вступая в споры с Андерсоном. Как он обсуждает что-то с Томпсоном — при встрече они наклоняются друг к другу, словно собираются поцеловаться, но всего лишь соприкасаются щеками (это запах, успокаивает себя Гэвин, хотя схрена ли ему нужно себя успокаивать?). Коннор улыбается ему. Ему — это Гэвину, пусть даже слабое движение губ сложно назвать улыбкой. — Доброе утро, детектив, — говорит он, и в голосе нет издевательства, когда Гэвин пытается оживить кофеварку, — помочь? Гэвину не нужна помощь, но он почему-то отступает на шаг, позволяя Коннору пройти. Тот пахнет… очень приятно. Очень. Коннор сжимает кофемашину ладонями с двух сторон, его диод подмигивает (а вместе с ним подмигивает что-то в сердце Гэвина) — и табло оживает. Машина издает несколько мелодичных звуков, которые Гэвин прежде ни разу не слышал — они с кофемашиной в давней изнурительной войне, — и без всяких возражений наполняет чашку Гэвина. Коннор берет ее, разворачивается. Его глаза смеются, но это не обидный смех. — Вот, — говорит он и протягивает чашку — и Гэвин как завороженный берет. — Хорошо? Гэвин пробует кофе. Хорошо — это слабо сказано, он и не думал, что старушка на такое способна. Он кивает, потому что не может сказать что-нибудь не обидное, а обидное сейчас не к месту и не ко времени. Улыбнувшись, Коннор протискивается мимо и выходит, а Гэвин смотрит ему вслед.

*

Все портится окончательно, когда Коннор делает с ним это. Это — ту самую мерзкую штуку омег, которую они делают, когда кто-то действует им на нервы, а до вырывания конечностей пока не дошло. Коннор и работает-то у них всего четвертый день, но уже доводит Гэвина самим своим существованием, своим высокомерием и тем, что постоянно лезет куда не просят. Андерсону это, похоже, вообще по барабану, он то цепляется к Коннору в раздражении, то вообще про него забывает. У Гэвина такой роскошной возможности нет. Он раздражен круглосуточно. Это его дело, и его вызов, и его ушлепки — если на то пошло, — и ему решать, связано это с андроидами или нет, да вот только когда он приезжает на место, Коннор уже оказывается там. Осматривает что-то в здоровенной захламленной комнате, и пару секунд Гэвин просто глядит на него в бессильной ярости: какого ж хрена? — Вали отсюда, консервная банка, — сквозь зубы произносит он, когда Коннор просто игнорирует его появление, — не смей даже появляться на моем расследовании. — Оно не ваше, — говорит Коннор и возвращается к осмотру. Пока Гэвин переваривает это заявление. — В каком это смысле — не мое? Что ты несешь?.. Гэвин затыкается, когда заваленный мусором шкаф слева от Коннора вдруг распахивается, и из него вываливается здоровенный бета — размером с этот самый шкаф, нелепо думает Гэвин, — с пистолетом в руке и яростью на лице. Гэвин судорожно хватается за кобуру — тут обыскивали, тут никого уже не должно было быть! — и обнаруживает, что та застегнута, черт, черт, как он мог так налажать?.. Мгновение он готовится нападать с голыми руками, потому что хрена с два он даст себя убить, а у Коннора нет оружия, кто даст андроиду оружие… — Вон! — говорит тот, и голос набатом взрывается у Гэвина в голове. Вдруг все его мысли, все чувства скукоживаются, пока одно короткое слово обволакивает мозг, вибрирует в черепе. Если он не уйдет сейчас, то умрет. Если он не уйдет, то случится ужасное! Он должен уйти!.. Гэвин обнаруживает себя на лестнице, в самом внизу, пытаясь открыть дверь, но та — к счастью — заперта, и эти бессмысленные усилия приводят Гэвина в чувства. А может, в себя его приводят выстрелы наверху. Этот… этот… этот гаденыш загипнотизировал его. Загипнотизировал Гэвина! Гэвин успевает подумать: как он это сделал? Это же могут только настоящие омеги — подчинять своим голосом, действовать на животное где-то очень глубоко внутри, сводить с ума, пусть и ненадолго — достаточно, чтобы сбежать или убить… А еще он успевает подумать: значит ли это, что и последствия для него совсем как для настоящего? А больше не успевает ничего — все разумные мысли смывает огнем. Он в ярости, он в такой ярости, что забывает даже о стоимости этого чертова андроида — да «Киберлайф» разденут его догола и заставят отдавать каждый доллар до самой смерти, а может, и после нее. Но сейчас Гэвин не способен на здравомыслие. Он снова наверху, в помещении, через пару секунд, и Коннор там, склонился над валяющимся парнем и заламывает руки ему за спину, застегивая наручники — и при этом смотрит Гэвину в глаза, будто совсем не опасается. Отверстий в нем, на первый взгляд, нет. — Чертова жестянка, — Гэвин даже не пытается сдерживаться, — я тебя отправлю по частям в ваш отдел жалоб с самым отрицательным отзывом, какой смогу придумать! Он хватает Коннора за воротник, вздергивает на ноги и ударяет о стену с такой силой, что лампочка на мгновение вспыхивает красным: но в глазах Коннора нет страха, нет ничего, и Гэвину кажется — сейчас он эту скотину и убьет. Омега прикончил бы его на месте, возможно, — но андроид не может ничего такого, не с человеком. Омегу Гэвин и сам никогда бы не тронул… — Ты, подделка, — еще раз встряхнув Коннора, Гэвин выпускает его, отступает — с огромным трудом, — вообразил о себе непонятно что! Мне насрать, как ты это сделал, но клянусь — еще раз, и я тебе сердце вырву и отправлю Элу. Все в нем противится — так с омегой не разговаривают, — так что приходится напоминать себе каждую секунду, что никакой Коннор не омега. Никакой! Коннор отлепляется от стены, выпрямляется — хотя его плечи опущены, словно он устал. Словно то, что он сделал с Гэвином, действительно потребовало усилий. — Этого больше не повторится, — ровно говорит он, — прошу меня простить. Слова звучат искренне, и уже за одно это Гэвину хочется ему вломить. Но он делает шаг назад. — Какого хера тут происходит? — это Андерсон, ну, тот самый говнюк, который тоже всегда бесится от Коннора — и при этом спешит на помощь, как долбанный супермен в гавайской рубахе и с бородой. — Отвали от него, Рид! Будто Коннор вообще хоть секунду нуждается в опеке и защите такого помятого альфы. — Я тебя предупредил, — говорит Гэвин, отступая и изо всех сил игнорируя Андерсона, хотя запах и заводит его все сильнее. Коннор кивает. Выходя из комнаты, он спотыкается и ударяется плечом об косяк — но тогда Гэвин не обращает на это внимания. Больше они не разговаривают до того самого момента, когда Коннор пропадает в котле короткой, но бурной революции. У Гэвина шок от всего происходящего — он отказывается считать, что андроиды тоже чувствуют (хотя это так просто, так очевидно, так…), — сплавляется в один комок с шоком от исчезновения Коннора. Тот вернулся к Элайдже, возможно? Вернулся в «Киберлайф» — и вряд ли его судьба была радужной… Сбежал в Канаду, подальше и от Элайджи, и от полиции, и от злоупотребляющих его терпением мудаков? Погиб? Гэвину все равно.

*

Проходит десять дней — каждый из них Гэвину все равно, — и Коннор является в полицейский участок снова. Заходит, и на нем больше не киберлайфовская форма, а просто джинсы, трикотажная рубашка и куртка, все без синих треугольников. В руках небольшой саквояж, словно он точно уж собрался в Канаду и пришел попрощаться, и сердце Гэвина начинает биться как бешеное без всяких видимых причин. Кофе перепил. Точно. Но Коннор не прощается. Он и не здоровается, собственно, хотя на него глазеют — Гэвин каждого запомнил, — прямым курсом идет к кабинету Фаулера, стучит и заходит. Внутри он говорит что-то, что Гэвин не может прочить по губам (ладно, он и сам глазеет, ну и что? Ему просто нужно знать!), садится в кресло, роняя саквояж у ног. Когда он не смотрит на Гэвина и не обращается к нему, он выглядит почти печальным. Странная и неожиданная мысль. Так что Гэвин идет пить очередную чашку кофе, чтобы хоть чем-то оправдать свой прыгающий пульс, и пропускает, как Коннор уходит. Скатертью дорожка! — думает Гэвин, стоя в дверях кафетерия, пялится в стеклянную стенку кабинета Фаулера и цедит свой кофе, совершенно не злится и не расстроен. Он готов признать, что ему немного любопытно — нахрена Коннор явился, — но и только. Проходя к своему месту, он замечает, как Андерсон разгребает стол — будто можно это все разгрести, — и стоило бы сдержаться, но Гэвин не может сдержаться. — Надеешься найти поверхность? — едко спрашивает он. Андерсон смотрит на него свысока: это несложно, при его-то росте. Еще бы рубашку чистую надел и был бы прям писаный красавец-альфа, ну да. Подбородок он задрал и плечи расправил точно как кто-то, кто готовится приударить, и само по себе это так нелепо, что Гэвин тормозит. За кем тут приударять? Томпсон и Найк, второй омега в участке, давно женаты и за подкат яйца оторвут, а в интересе к альфам или бетам Хэнк замечен не был (не то чтобы у него была какая-то личная жизнь, в самом деле). Нехорошие подозрения охватывают Гэвина. Неужели?.. — Калькулятор возвращается, верно? Андерсон усмехается. — Тебе-то что, Рид? Обидно, что теперь не на кого будет сливать дерьмо? — раз Коннор теперь официально не собственность, вот что хочет сказать Хэнк, и вы только послушайте, кто говорит? — Выебываться перед кем-то с правами будет посложнее. — Себе это почаще напоминай, — советует Гэвин и спешно отходит. У него такое чувство, что разговор закончится дракой — а ведь он, вроде как, должен себя контролировать. Хуйня какая-то происходит с его контролем. Хуйня. Пять минут спустя он в кабинете Фаулера, занимает место для посетителей и старается не расплескивать эмоции на пол. — И вы всерьез навалите на омегу вот это все? — не скрывая сарказма, спрашивает он. — Работу за двоих? Коннор — как что-то подсказывает ему — и за троих сможет работать без напряга, вот только с какой-то стати Гэвина это не устраивает. Он на взводе, и другие альфы сейчас кажутся ему вызовом. Согласиться с ними невозможно — ни с Фаулером, которому в голову пришла такая «охуенная» идея, ни с Андерсоном, который словно бы победил Гэвина и наверняка теперь насмехается над ним, ни со всеми этими придурками снаружи. Все они кажутся наглыми соперниками, и каждого Гэвину хочется поставить на место. У Гэвина крыша едет на пустом месте. Точно. — Рид, Андерсон справляется, — говорит Фаулер жестко. Ну еще бы. — Он справляется. Гэвин просто откидывается в кресле и ждет, пока Фаулер кипит: желание поддержать приятеля борется в нем с соображениями капитана полиции и опасением перед потенциальным гневом Камски. Потому что Гэвин не верит, что Эл не при чем. И даже если он ничего не может сделать полиции (ой ли?), то знатный кипеш с адвокатами и прессой — это всегда пожалуйста. Уж Гэвин знает, какой он записной говнюк. — У тебя тоже нет напарника, — говорит Фаулер наконец. — Только это не потому, что все отказывались, — Гэвин пожимает плечами, — я не виноват, что у нас больше нет свободных детективов. — То есть ты бы согласился, если бы чисто гипотетически кто-то был? Охренеть, Гэвин просто охренеть какой интриган. Он вообще не понимает, что творит. — Так уж и быть, обещаю, что не съем его, — говорит он негромко (не понимая, что творит). Фаулер качает головой. — А я не за него беспокоюсь, Рид.

*

Только за дверью Гэвин вспоминает, что даже смотреть на Коннора не может без отвращения.

*

Когда следующим утром тот является на работу в белоснежной рубашке и на глазах у Гэвина закатывает рукава, рассматривая поверхность соседнего стола с поражающей воображение тщательностью (на Гэвина он не смотрит), — что ж, тогда помнить об этом становится еще сложнее. С собой Коннор приносит крошечный аквариум с водой, но без рыбок, пластиковую коробочку непонятного назначения и больше ничего. Стикеры по экрану он тоже не расклеивает. Вместо этого он обходит стол и замирает напротив Гэвина, и Гэвин — развалившийся на стуле — должен бы чувствовать себя хозяином положения, но ни с того ни с сего хочет вилять хвостом. Хотя у него даже нет хвоста. Это все чертовы чары — и что у Гэвина никого не было миллион лет, тоже наверняка играет роль. То, что Коннор омега, гораздо хуже того, что он андроид — сейчас Гэвин готов в этом себе признаться. Дело не в том, что Коннор не настоящий, — дело в том, что он слишком настоящий. Это невыносимо. Сейчас он явно ждет разговора об их текущих делах — потому что они теперь, черт побери, напарники, и как-то Гэвин не подумал, что напарники — это не только поднасрать Андерсону. И побесить Коннора. Напарники — это про работу. Но вместо всех этих в высшей степени разумных соображений — и перехода к брифингу, естественно, — Гэвин покачивается в кресле и спрашивает: — Зачем тебе Элайджа все это сделал? Он знает, что Коннор идеален в распознавании намеков — он, в конце концов, должен читать мысли, — но не ждет искреннего ответа. — Что «это», Рид? — спрашивает Коннор. Его голос как бы доброжелательный, но Гэвин чувствует острые грани: как края бумаги, они только и ждут удобного случая изрезать чьи-нибудь пальцы. Но Гэвин уже открыл рот, теперь он не может остановиться. Или не хочет. — Такую внешность, — он взмахивает рукой, пытаясь без слов описать то, какая у Коннора талия и какие плечи, какая у него тонкая кожа, какие глаза. — Запах. Коннор хмурит свои выразительные брови. — Я его убавил до минимума, — говорит он, — ты не должен его чувствовать. Черта с два Гэвин его не чувствует — да тут все пропитано. — Зачем он сделал тебя омегой? — упорно продолжает он. — Зачем такие хлопоты, если можно сделать андроида с тонким обонянием и наблюдательностью? Да любой андроид наблюдательный! Не любой андроид такой наблюдательный, но Гэвин этого не добавляет. Коннор на мгновение отводит взгляд. — Это эксперимент, — говорит он ровно. Гэвин не омега, он мысли не читает — и все же он знает, что все это спокойствие просто ложь. — Эксперимент? — Да, эксперимент, — Коннор выпрямляется, скрещивая руки на груди, — Элайджа был одержим идеей изобрести форму жизни, не уступающую человеку. Звучит сухо и безразлично, и это объяснение совсем не удовлетворяет Гэвина. — Хочешь сказать, одержим мыслью сделать себе совсем как настоящего омегу в личное пользование, и чтобы был послушным и не мог послать его нахер?.. — Я послушный? — спрашивает Коннор холодно, и Гэвин вдруг понимает, что за слова можно дорого заплатить — чувствует опасность, и за этим ощущением растворяется то, что Коннор андроид. Остается голая суть. Гэвин точно самому себе оторвал бы язык — но за грубостью он прячет слишком много чего и не может позволить Коннору это увидеть. Коннор не послушный — но и Элайджу Гэвин знает и насчет его идей не заблуждается. Вряд ли там было что-то альтруистичное вроде форм жизни. Гэвин от этого с ума сходит, но позволяет себе только ухмылку. — Ты тот еще говнюк, но тебя он явно делал на свой вкус, — говорит он. Ужас от того, каким человеком он стал — ужасным, грязноротым ублюдком, и даже постоянно горящий внутри гнев не может оправдать его, — этот ужас меркнет перед страхом того, что Коннор взглянет на него попристальнее. Лучше быть ужасным ублюдком, чем жалким ублюдком — Гэвин уверен. — Что ж, у него есть вкус, — отвечает Коннор, — возможно, это потому, что Элайджа видел живых омег не издалека. Не у каждого бывает такая возможность. Гэвин как-то подзабыл, что если колоть кого-то иголкой, то в ответ можно получить ножом в бок. — Пошел ты, — бросает он, чувствуя, как воображаемая кровь сочится между пальцами, и с ней изнутри вытекает гнев. Он ненавидит Коннора. Он в жизни никого так не ненавидел. Зачем при этом Гэвин сделал его своим напарником, он не сможет объяснить даже на страшном суде. — К Фаулеру? — уточняет Коннор, и, судя по виду, он именно это и собирается делать — идти к Фаулеру. — Объяснять, что ты не хочешь со мной работать, и просить другого напарника? Он оглядывается, его взгляд на мгновение задерживается на столе Андерсона — того на месте нет, — а Гэвин уже весь пылает. — В мою машину, — он сжимает зубы и поднимается, — я объясню насчет дела там. Лицо у Коннора скептическое, но он ничего не говорит. Когда Гэвин проходит мимо, то чувствует тепло и запах — который якобы не должен чувствовать — даже за несколько футов, и ему нестерпимо хочется остановиться. Он, конечно, не останавливается.

*

Сейчас, шесть дел спустя — и довольно успешных дел, — они все еще не выносят друг друга. Гэвин каждый день ловит завистливые взгляды коллег. Ну как же: иногда Коннор садится в его кресло или на край стола, иногда приносит кофе, если хочет, чтобы Гэвин перестал тупить. Они не видят, какой безразличный у Коннора взгляд. Они не видят, что седьмое дело, кажется, станет для них последним. И хорошо если не буквально — с каждым днем Гэвин боится все сильнее именно такого исхода. Коннор использует все свои способности совсем как настоящий омега — и они стоят ему точно столько же, сколько настоящему. Очень дорого. Омеги считаются опасными не просто так, потому что альфы любят вставать перед ними на колени. Они быстрее любого альфы, наблюдательнее и хладнокровнее, бесстрашнее и, наверное, сильнее, но их интеллект, и ловкость, и расчетливая злоба меркнут на фоне их главного оружия — умения считывать эмоции и умения их вызывать. У этого, конечно, есть своя цена. Их цена — медленное (а порой и не медленное) угасание и в итоге смерть. Чтобы питать их силу, нужна батарейка — кто-то, кто будет заботиться о них, поддерживать их, заставлять их улыбаться и видеть краски жизни. Кто-то, кто будет их любить. Альфа без омеги — злой неудовлетворенный придурок, цепляющийся к другим альфам, ищущий утешение в объятиях бет и убеждающий себя и окружающих в том, что никакие омеги ему не нужны. Омега без альфы — мертвец. Гэвин думает об этом, сидя напротив Коннора на корточках и выдергивая из пачки мокрые салфетки. — Просто перестань, — требует он, — перестань использовать эти свои способности! Ты что, специально себя убиваешь? — А ты можешь перестать? — Коннор прижимает платок к носу. — Ну, можешь перестать быть альфой? Гэвин никогда не пробовал — но что, думает он, что, если бы от этого зависела его жизнь? Мог бы он перестать следить за другими альфами, и защищать слабых, и наводить порядок в своем доме — своем убежище? Мог бы он перестать ходить и дышать? — Зачем он тебе все это сделал? — задает Гэвин все тот же нелепый вопрос. Потому что Элайджа скот — о, он настоящий безжалостный скот, Гэвин через раз думает, что никакой он не альфа, просто всех обдурил еще в роддоме, — но даже этот скот не мог создать кого-то, заранее запрограммированного на мучительное таяние и смерть. Гэвин просто не хочет в это верить. — Потому что иначе не получалось, — говорит Коннор, и он уже полностью контролирует себя, — это побочный эффект. Он поднимается на ноги и протягивает Гэвину закрытую пачку салфеток. Тот качает головой. — Оставь себе. Тебе они понадобятся.

*

Это — седьмое — дело очень странное и настораживающее с самого начала. Полицию вызывают на крики, дескать, подозрительный шум на заброшенной стройке, а кто-то из патрульных звонит детективам, обнаружив растерзанный труп. То есть буквально — растерзанный. К тому моменту, когда Гэвин — и Коннор, конечно, — прибывают на место, выгружаются из тачки, обмениваясь колкостями, вся стройка уже оцеплена. Вокруг трупа кишат полицейские: это альфа, довольно молодой, и это все, что Гэвин может сказать — крови слишком много. Рядом с телом валяются разбитый фотоаппарат и сумка, из которой наполовину высыпаны какие-то приблуды для фотографирования. Он словно бы совсем не ожидал нападения. — Думаешь, ограбление? — спрашивает Гэвин с сомнением. Грабители забрали бы вещи и фотоаппарат, а не стали ломать… Не получив ответа, он оборачивается в поисках Коннора — тот с какой-то радости свернул в проход между двумя контейнерами: на ближайшем установлен полицейский фонарь, и его свет такой яркий, что граница с темнотой режет глаз. — Коннор?.. Коннор скрывается в темноте, и Гэвин, выругавшись под нос, идет за ним — меньше всего хочется торчать тут до рассвета. Он нагоняет Коннора в конце прохода, открывает рот, чтобы сказать что-нибудь резкое — ну как же не сказать что-нибудь резкое? — пока глаза привыкают к мраку… И тут на них выскакивает этот псих. Настоящий псих. Он андроид — Гэвин видит по его багровой лампочке, — он весь покрыт кровью, он выглядит совершенно безумным, когда прижимается спиной к стенке контейнера, и Гэвин даже не успевает позвать на помощь. Потому что в руке у психа пистолет, и дуло смотрит прямо на Гэвина. Откуда у него пистолет и почему он тогда не застрелил того парня? Или это другой? Сколько их тут? Мысли неожиданно трезвые, холодные, не запятнанные паникой, — пока вторая половина мозга, та самая, что охвачена паникой, судорожно пытается найти выход из положения. Коннор толкает его — так неожиданно, что Гэвин кубарем падает на асфальт, ударяясь так, что дыхание выбивает, а может, это гремящий выстрел выбивает из него вообще все. — Не шевелись, — говорит Коннор твердо, голос просачивается сквозь звон в ушах. Гэвин мотает головой: псих урывками, словно нарезанными кадрами, снова поднимает пистолет. Вот и все, думает Гэвин в те ослепительно короткие мгновения, в которые искры из глаз уже перестают сыпаться, а второй выстрел еще не звучит. Вот и все, Коннору конец, и эта мысль вдруг придает Гэвину сил, и он на ногах прежде, чем успевает вдохнуть. — Кон… — Не трогай его! — требует Коннор, и Гэвин даже не понимает, к кому именно он обращается. — Прекрати это! Гэвин просто хватает Коннора за локоть и дергает к себе, хотя это бессмысленно — совершенно бессмысленно, ведь оба они на линии огня… Хлопок выстрела оглушает, Гэвин сжимает пальцы — он наверняка оставляет вмятины, — пока его мозг запоздало осмысляет реальность: псих падает на колени, а потом заваливается на бок. Из-под подбородка вытекает синяя кровь, пальцы судорожно сжимаются на рукоятке пистолета, и темные глаза смотрят на Гэвина с угасающей, стремительно растворяющейся ненавистью. Коннор выдирает свою руку из хватки и бросается к телу, опускается на колени, обхватывает голову самоубийцы ладонями. Хочет успеть его взломать, оглушенно думает Гэвин, все еще пытаясь стряхнуть приказ. Ярость придет чуть позже… Или не придет. Коннор поворачивается, глядя на него — маска сползает, и под ней проглядывает нечто настолько темное и полное отчаяния, что Гэвин содрогается. — Он мертв, — говорит Коннор, — он мертв. Голос совершенно такой, как обычно, и он берет себя в руки так стремительно, что секунду спустя Гэвин уверен, что ему все померещилось. Так что он просто смотрит на этого мертвого андроида: на его гибкое тело, высокие скулы, темные брови. Он сделан как омега и неуловимо отличается от старых серийных роботов. Может, потому что в его застывшем лице нет ни намека на мягкость. Фонарики расцвечивают асфальт яркими полосами; только что никого не было — и вдруг вокруг толпа полицейских, столько альф, что у Гэвина кровь стучит в ушах. Ему хочется… Нет, ему нужно… Нет, ему ничего не нужно. Не обращая внимания на суету, он подходит и хватает Коннора за плечо, поднимая на ноги, вынуждая оставить тело в покое — потому что да, он мертв, ничего тут не поделаешь, и лучше он мертв, чем кто-то из них. Коннор отшатывается — видно, вспоминает их давний разговор и ждет от Гэвина агрессии, но Гэвин не собирается на него нападать. Гэвин тащит его подальше от полицейских, толпящихся вокруг тела, толкает, вынуждая сесть на какой-то ящик. Они молчат: Гэвину нечего сказать, а Коннор как будто в прострации, хотя такое даже представить себе невозможно. — Держи, — Гэвин вытаскивает салфетки и протягивает ему (своих у Коннора, конечно же, нет), и тот заторможенно берет. У него лицо в крови — губы и подбородок, — и руки, и это (конечно) кровь того самоубийцы. Конечно.

*

Сутки спустя они еще не находят никаких зацепок, никакой связи между убитым альфой и «омегой»-самоубийцей, они даже не находят, к какой серии этот «омега» принадлежит, они вообще ничего не находят, что само по себе выбивает из колеи. Такое чувство, что псих просто сидел там все время после революции, а потом напал на первого, кто туда залез. Версия не хуже других. Да и несерийных андроидов хватало, и после революции бывшие хозяева вполне могли избавиться от такого. Может, из-за этого он и сошел с ума? Его запрограммировали как омегу, должно быть, он был очень предан «своему» альфе. Гэвин все еще думает, рассматривая фото тела, его спокойные в смерти черные глаза — когда его телефон снова звонит.

*

И вот они здесь.

*

— Что-то в нем странное, — говорит Коннор. Гэвин отрывает взгляд от его затылка и заставляет себя взглянуть на тело. — Тебе ничего странным не кажется? Вопрос неожиданный — обычно Коннор с ним не больно-то советуется, но в честь такого случая Гэвин делает шаг вперед и добросовестно осматривает труп. Труп, он все же решает называть про себя мертвых андроидов именно так. Это проще и… вообще. Андроид после смерти меньше напоминает человека — его лицо не западает, зато скин кое-где сходит пятнами, обнажая корпус. На шее темнеет окаймленная синим дыра — место, куда Коннор выстрелил. Нет, он не кажется Гэвину странным — пожалуй, он даже кажется… красивым (со скидкой на его очевидную мертвость, конечно). Он и правда похож на омегу, как и вчерашний. На обезумевшего омегу, потому что набросился на Гэвина с явной целью растерзать того на куски. Точно как вчерашний. Омегу нелегко вывести из себя — не то что альфу, с некоторой даже иронией думает Гэвин, — но все же есть вещи, которые задевают их за живое. Угрозы их альфе. Ревность. Боль. Господи помоги тому, кто рискнул так нарываться: омеги в среднем легче, чем альфы, но гораздо, гораздо, гораздо злее. Более жестокие. Убийственные. Если другой омега еще может решить конфликт словами и даже схваткой, то остальным остается только молиться за свою жизнь. Вот только ни одному из этих андроидов Гэвин не угрожал, не причинял боль, да и ревность вряд ли мог вызвать — к кому? Были ли у него шансы отбиться? Гэвин все же хочет думать, что были, что он сильнее, но… Он не ожидал нападения, он ничего не сделал, чтобы вызвать такой гнев, и если бы не Коннор, он наверняка был бы мертв. Преодолевая отвращение, он наклоняется к трупу, вдыхает запах. Несмотря на примесь пластика и тириума, запах действительно… действительно приятный. — Он похож на настоящего, — говорит Гэвин медленно. В этом трупе нет ничего от тех фальшивых омег, которых «Киберлайф» производила в самом начале. — Похож на тебя. Коннор вскидывает на него взгляд — он с противоположной стороны от трупа. — Думаешь? Гэвин думает слишком много чего — и все одновременно. В лице мертвого андроида он действительно видит намек на черты Коннора, но это может быть и совпадением, и воображением, и использованием стандартных каркасов на ранних стадиях производства. Он никогда не видел андроидов с лицом Коннора, но это ничего не значит. У Элайджи могли остаться древние модели. И в то же время Гэвин чувствует подвох: андроид похож — чуть-чуть на Коннора и сильнее на омегу, — но одной похожести недостаточно. И это безумие… Чем его объяснить? — Похож на настоящего — но не настоящий, — говорит Гэвин. Он уверен. Коннор пожимает плечами, словно ему все равно. — Он тоже не смог бы жить долго, — говорит он, глядя на труп сверху вниз, и по глазам ничего нельзя понять, но каким-то образом Гэвин чувствует почти боль за этим фасадом. — Как настоящий. — Он не настоящий, — повторяет Гэвин — и добавляет резко: — Я думаю, что нам нужно поговорить с Элайджей. Ему самому эта идея не нравится. — С чего бы он нам что-то скажет? — Коннор накрывает тело простыней. И яд, который Гэвин как может прячет внутри, на мгновение выплескивается. — Ну, он же твой бывший, — хмыкает он, — может, улыбнешься ему — и все. Коннор продолжает смотреть на простыню — невозмутимо, будто ничего обидного не слышит. — Бывший, — повторяет он, пробуя слово на вкус, — окей. Конечно, бывший — Гэвин знает, что у Коннора никого нет, так же отчетливо, как пустоту собственной постели. Проблема Коннора с каждым днем торчит все сильнее, как гвоздь на знакомой лестнице, который обходишь, обходишь, обходишь, пока не наступишь на него и не умрешь от заражения крови. Его проблему нельзя даже обойти. Гэвин смотрит на его бедра, на его руки, держащие край простыни — ему хочется взять пальцы в рот, — на его нахмуренные в сосредоточенности брови и сжатые губы. Гэвину хочется раздеть его прямо тут, без всякого уважения к мертвым. Никогда и никого альфа не полюбит так сильно, как эту убийственную, полную яда красоту. Но это, конечно, не про Гэвина. Ему омега не нужен. И плевать, что Элайджа — очевидно — трахал вот этого конкретного омегу до самой революции и почему-то перестал теперь. Плевать!

*

Элайджа заставляет их ждать, потому что он всех и всегда заставляет ждать, чтобы показать, кто тут главный. Гэвина это стабильно бесит, но он привык. Коннор то ли тоже привык, то ли его не раздражают глупые привычки альф: он переглядывается с белокурой девушкой-андроидом, проводившей их сюда (Гэвин клянется, что та, что открыла им дверь — такая же точно, но не эта), не произносит ни слова и отворачивается, разглядывая снежный пейзаж. Он выглядит тут до отвращения органично. Гэвин думает: он жил тут? Как тогда он оказался в полиции? Зачем Элайджа его отпустил? Но его мысли прерывает Элайджа собственной персоной: заходит вместе с девушкой (и это точно третья), та ставит на столик поднос с чаем — чашек три, — и так же беззвучно уходит. Элайджа падает в кресло, поднимая чайник и разливая чай по чашкам. — Добрый день, дорогой брат, — говорит он, и эта театральщина, как обычно, вызывает у Гэвина смесь раздражения и тоски. Нет ничего скучнее, чем смотреть представление одного актера в исполнении Эла. — Что тебя привело? Будто есть хоть какая-то ненулевая вероятность, что Гэвин заскочил по-родственному, перекинуться парой слов. А Коннор тоже… заскочил по-родственному. Коннор тоже садится, будто он ничего глупого в поведении Эла не видит. — Мы пришли поговорить о работе, — говорит он, опережая Гэвина, — об андроидах, сделанных под омег. Только тут Элайджа, кажется, его замечает. — Ты еще не оставил свои игры в полицейского? — спрашивает он снисходительно. — Тебе не надоело, Коннор? — Мне не надоело, Элайджа, — с профессиональным терпением и доброжелательностью отвечает Коннор, — и мы бы хотели задать несколько вопросов, если ты не против. Напряжение такое сильное, что Гэвину хочется разрезать его. Запоздало он думает — стоило приехать одному. — Меня не волнуют ваши вопросы, — отмахивается Элайджа. В кресле он разваливается как король, хозяин мира — как альфа, у которого все под контролем. — Что меня волнует — это когда ты прекратишь этот цирк и вернешься. Ты плохо выглядишь. Тон у него — пародия на большого босса на собеседовании. — Я не вернусь к тебе, Элайджа, — все с тем же спокойным дружелюбием произносит Коннор. Он берет чашку с чаем, разглядывает жидкость — и отпивает. — Я выгляжу нормально, и у меня все хорошо. — Ну да, — Элайджа ухмыляется. Сейчас он как никогда похож на голодную змею. — Хорошо у тебя было, пока ты был со мной, а сейчас глупое упрямство приведет к твоей деактивации, только и всего. Тебе нужен альфа. Он говорит так, будто ему безразлично. — Мне не нужен ты, — Коннор хмурится в чай, поворачивая чашку, — я тут только из-за того, что Рид хочет что-то узнать. Будто и ему безразлично. Гэвин коротко вдыхает, твердя про себя, что нельзя, нельзя, ни в коем случае нельзя сейчас выходить из себя, что его это все не касается, что он пришел сюда по работе… И сейчас самое время вмешаться. — Ты же себе новых поделок налепил, — говорит он с ожесточением, — целый гарем. О работе, как же. — Поделок? — вот теперь Элайджа как будто удивлен, — так ты называешь вот его? — он кивает на Коннора. — Иди ты, Гэвин, я создал совершенство, только такой придурок, как ты, не может этого оценить. Он реально разозлился, вдруг понимает Гэвин, раз отбрасывает свой пафос. Это вдруг успокаивает Гэвина. — Я так называю не Коннора, а тех психов, которые бегают по городу и бросаются на все живое. Признайся честно, в каком гараже ты их делаешь? Это так ты пытаешься найти замену — потому что никто живой на тебя не клюнет ни за какие деньги? Он слишком поздно понимает, как чудовищно звучат его слова — даже если ударить он хотел Элайджу. Коннор снова отпивает чай, на Гэвина он даже не смотрит, его глаза следят за Элайджей, но у Гэвина в груди что-то сжимается. Он не знает, что сказать, но он должен сказать хоть что-то или лопнет! — Мы встретились с проблемой, — произносит Коннор как ни в чем не бывало — и ровно в тот момент, когда Гэвин готов взорваться, — возможно, ты захочешь помочь. Плотоядная улыбка Элайджи — часть проблемы Гэвина, очень большой. Но он невольно успокаивается и глотает раскаленный чай. Жидкость почти не обжигает, так сильно он горит. Запах Элайджи отравляет его. — Возможно, — роняет Элайджа, — а возможно, и нет. Коннор кивает, будто получил полностью удовлетворяющий его ответ. — Андроид напал на человека, альфу, — уточняет он, — убил с особой жестокостью и пытался напасть на других, но при попытке задержания покончил с собой. Он умалчивает о втором, том, кого убил сам. — Ну, то, что андроид напал на человека, ничуть не загадочно, — снисходительно хмыкает Элайджа, — как и самоубийство. Люди зачастую жестоко обращались с андроидами. Он будет не видит ни малейшей параллели. Гэвина он поражает — в плохом смысле слова. — Верно, но странность тут в другом, — Коннор ставит чашку, и чая в ней нет. Неужели выпил все? — Две странности. Первая — он был совершенно безумен от ярости. А вторая — это что он, как я уже сказал, был сделан под омегу. — Под омегу? — уточняет Элайджа. Гэвин тоже ставит чашку — блюдце возмущенно звенит. — Не так, как старые андроиды, — вступает в разговор он. Он немного остыл и снова может разговаривать как полицейский, а не как альфа, которому наступили на несуществующий хвост. Или на вполне существующие… Гэвин прерывает ход своих мыслей, потому что его уводит куда-то не туда. — Они больше похожи на настоящих омег. На Коннора, — он запинается, не зная, как это объяснить получше. — Но все же не настоящие. Будто в них есть какие-то черты, но других не хватает. Он вдруг соображает, что вот оно — так и есть. Они просто какие-то незавершенные, и при этом безумные. Кто и зачем такое сделал? Если это Элайджа, то он еще больший псих, чем Гэвин предполагал. «Больший псих» задумчиво постукивает пальцами по подлокотнику, будто и правда размышляет над их делом. — И ты думаешь, что это я подобное сделал? — уточняет он, — но зачем? Зачем мне делать что-то испорченное? Вот это вопрос, думает Гэвин, вот это вопрос. — Потому что ты урод. — Я гений, — поправляет Элайджа. Коннор наливает себе чай. — Значит, ты ничего об этом не знаешь? — его это тухлое обсуждение совсем не задевает, — нет каких-нибудь предположений, зачем кому-то могло такое понадобиться? Откуда такие андроиды могли взяться? Элайджа снова задумывается. — Ты бы не спросил меня, если бы уже не знал ответа. Наверняка уже покопался у них в голове, — он произносит это с гордостью, — и наверняка нашел там обломки кода. — Ничего неповторимого. Элайджа усмехается. — Видишь ли, Гэвин, — он поворачивается к Гэвину, снисходительный засранец, — Коннор явно предполагает, что отношение к этому вашему сумасшедшему самоубийце может иметь он. Гэвин не давится чаем только чудом. — В смысле? Коннор, однако, не спешит каяться. Наоборот, он пожимает плечами. — Нет, я так не предполагаю. Это только один из не самых вероятных вариантов. Гэвину не стоит сейчас спрашивать, но он все равно спрашивает: — А какой более вероятный? — «Киберлайф» проводила опыты, которые не до конца уничтожила после революции, — Коннор загибает палец, — это чей-то частный заказ в черной мастерской, не все из них представляют собой грязные гаражи в промышленной зоне, — второй палец, — экспериментатор-одиночка… много вариантов, Гэвин, даже Элайджа не близок к вершине списка. — И все же ты пришел к Элайдже, — напоминает Эл. — Это была идея Рида. — И все же ты пришел к Элайдже… — эхом отзывается Гэвин. Коннор опускает взгляд, словно подбирая слова. — В них запрограммировано умирание, — говорит он, — это необычно. Никто так не делал, кроме Элайджи. Это как взрыв — в самой голове. Гэвин знал, ну конечно он знал, все было так очевидно, — но пока не произносишь такое вслух, оно как будто не существует. — Как тебе вообще пришло в голову что-то подобное, ублюдок? — не выдерживает он. — Выключи ему это, или я тебя прикончу. Он может как угодно относиться к омегам, и андроидам, и андроидам-омегам, и Коннору — но ради всего святого, зачем кто-то специально создает существо, которое будет умирать у тебя на глазах? Это… это как отрывать пауку лапки и смотреть, докуда он сможет доползти. Коннор как этот паук — такой же смертоносный и такой же изувеченный. — Я не могу это выключить, это было необходимое условие, — поясняет Элайджа. На одну секунду ему будто бы становится некомфортно. — Без этого ничего не получалось, уникальное сочетание черт, настоящая жизнь. Тебе не понять, Гэвин, даже я сам не могу такое повторить. И пока он принадлежит мне, он не умрет. — Я тебе не принадлежу, — уточняет Коннор. Чая в чайнике нет, и Коннор наклоняет его, с сожалением глядя на падающие на дно чашки капли. — После того, сколько я заплатил, чтобы тебя вернуть? — Элайджа взмахивает руками, разговор и его выбивает из колеи — странно это видеть. Было бы странно, если бы Гэвин сейчас мог замечать такие мелочи. — Заплатил за своего собственного андроида, — невозмутимо говорит Коннор, — сомнительное вложение средств. — О чем речь? — Гэвин все же собирается, — кто за кого заплатил? Элайджа откидывается в кресле, точно не может решить — рассказывать или нет. Коннор тоже молчит. — Он скучал, — наконец роняет Элайджа, — был слишком независимым. Нет, конечно, я этого и добивался — ну, знаешь, все эти пародии на омег, которые мы делали в самом начале, нежные и со всем соглашающиеся… это все было не то. Я хотел, чтобы у него был настоящий характер — свой, не запрограммированный. Так вот, ему быстро стало скучно. Он говорит о Конноре, словно его тут нет — а Гэвин слушает о нем, словно его тут нет, а Коннор следит за ними обоими из-под ресниц с внимательностью паука, у которого осталось как минимум четыре ноги. — И тогда мне пришла в голову эта идея с полицией, где-то в августе. Проверить, насколько он реально наблюдательный, насколько он хорош. Ловок, силен, умен, эмпатичен — вот что он говорит. Покупайте наших андроидов. Сделано в Детройте. — Я хорош, — без выражения произносит Коннор. О, он хорош. — И что же? — выдавливает Гэвин. Он все еще не понимает, как все это относится к бешеным психам. — Он ведь там недолго был. Он расспрашивал. Он уже знает кое-какие детали от Аллена, от его парней — про короткое присутствие Коннора. Они от него в восторге. Все от него в восторге — кроме Гэвина. Где-то тут, наверное, и кроется ответ, но сейчас не время его искать. — Недолго, — и Элайджа теперь тоже говорит сквозь зубы, — еще бы, потому что его украли. Гэвин видит пальцы Коннора: они сжимаются на ручке чашки, и стыки между суставами поблескивают. В остальном он совершенно расслаблен. Эти пальцы отвлекают Гэвина от осознания — но с опозданием оно все же нагоняет его. Украли? — В каком это смысле? — Меня похитили, — поясняет Коннор с терпеливым видом, будто удивлен, что нужно объяснять что-то настолько очевидное, — чтобы разобрать. Разобрать? — Ну да, — Элайджа вздыхает, будто тупость Гэвина его доконала, — украли его, чтобы выяснить, как он сделан. Какие-то уголовники, которым в голову пришла идиотская мысль, что они смогут что-то такое повторить. Но сначала он пропал. Я начал немного волноваться. — Ты думал, что я сбежал, — поправляет Коннор. Элайджа снова вздыхает. — Ты бы украл все деньги, какие смог найти, и Хлою. Может, я и думал что-то такое, но не всерьез. — Он поворачивается к Гэвину. — Я поговорил кое с кем, распространил информацию, что готов заплатить за него выкуп, если его вернут целым. — И? — подбадривает Гэвин, когда Элайджа умолкает. — И меня вернули за выкуп, — говорит Коннор, — целым. Элайджа так сильно откидывается на кресле и сжимает подлокотники, что те скрипят. — Ничего себе целым. Я думал, его максимум попытаются взломать, как будто это у них получится… — У них это не получилось, — говорит Коннор. Он как невозмутимый закадровый голос, уточняет важные моменты повествования. — И тогда они разобрали его на части — до последней микросхемы, покопались там своими грязными руками, чтобы понять, как все устроено, — Элайджу явно приводит в ярость факт того, что кто-то порылся в его собственности «грязными руками», пока Гэвин переваривает сам этот чудовищный факт. — И собрали кое-как. Мне пришлось приводить его в порядок, стерилизовать каждую деталь. Они испортили мое идеальное творение. И теперь, после всего этого, он заявляет мне, что свободен, и сваливает в вашу тупую полицию гнить и уничтожать все, что я сделал? Будто это полиция вернула его обратно, а не я! — Ты в полицию и не обращался, чтобы его вернуть, — свой голос Гэвин слышит со стороны, и это опасный знак. Элайджа его игнорирует. — И на что же ты рассчитываешь, Коннор? — он наклоняется вперед. — Так и планируешь умереть, преисполненный своей гордости, пока я жду тебя домой? Или что явится какой-то принц на белом коне, полюбит тебя, а ты полюбишь его, будто хоть кто-то еще подойдет тебе — когда ты так идеально настроен на меня. Или постой-ка, может, ты на него рассчитываешь? — он тычет пальцем в Гэвина. — Это потому что он мой брат, и ты без ума от его запаха? Коннор наклоняет голову набок. — Рид, похоже, что я от тебя без ума? Не, уж точно не похоже, что он от Гэвина без ума. И при чем тут брат?.. До Гэвина доходит быстрее, чем он успевает сформулировать вопрос — этот засранец что, считает, что Коннор запал на Гэвина? Только потому, что не хочет умирать (кто захочет умирать, черт побери?), а Гэвин брат Элайджи, и у них похож запах? Это такое отборное дерьмо, что Гэвину и ответить нечего. Зато Элайджа еще не закончил. — Гэвин у нас не по омегам, знаешь ли, — и нет, нет, но остановить его Гэвин не успевает, — несчастная любовь юности, все омеги бессердечные суки, все такое. Я бы на него не рассчитывал даже в смысле благотворительности. Хотя… — Заткнись, — предупреждает Гэвин. Как если бы это хоть раз сработало. — Тебе всегда оставались мои старые игрушки, — говорит Элайджа непринужденно. — Может, ты не захочешь отступать от традиции. Гэвин бросается на него быстрее, чем успевает дослушать до конца. Стулья опрокидываются, кровь грохочет у Гэвина в ушах, а мгновением позже его пальцы сжимаются на шее Элайджи — и они кубарем катятся по полу. Ему кажется, он точно сейчас эту скотину убьет или хотя бы сломает ему что-нибудь — его огромное эго, например… Нечто дергает его за воротник с такой силой, что он давится воздухом и отлетает. В глазах темнеет, когда он хватается за горло, плитки пола под спиной ужасно твердые, и Гэвин садится, пытаясь проморгаться и дышать. Элайджа от него в пяти футах, точно так же держится за горло, весь красный, на лице кровь, и это зрелище пускает по позвоночнику Гэвина искру удовлетворения. Какой-то злобной радости. Коннор между ними на коленях, вскинув руки — будто они опасные животные — и сведя брови на переносице, сейчас он не кажется невозмутимым. — Мы уходим, — говорит он. Элайджа выпрямляется. — Я подам в суд на полицию! — Нет! — требует Коннор. Элайджа отшатывается, но тут же берет себя в руки. Вытирает разбитые губы и улыбается. — Попроси меня. — Прошу тебя, — тут же отзывается Коннор, — я тебя прошу. Повторная драка кажется Гэвину неплохой — да что там, просто отличной! — идеей. Но Коннор встает на ноги, отряхивая брюки, будто ничего такого не случилось. — Мы уходим, — повторяет он, в голосе только микроскопический оттенок принуждения. — Рид? И, в самом деле, тут они узнали все, что могли узнать.

*

В машину Гэвин врывается, как шаровая молния — он слышит, как трещит. Не в состоянии справиться с гневом, он хлопает руками по рулю и даже не кривится от боли. — О, так ты у нас по-прежнему его защищаешь? — пылает он. — Что такое, Коннор, жалеешь, что свалил из этого дворца? Он совсем не это хочет сказать. На самом деле он хочет сказать: что ты творишь? Гэвин ненавидит себя даже за мысли об этом, и Элайджа ублюдок, но он предлагает спасение — убежище, деньги. Жизнь. Даже свою, если ее можно так назвать, любовь. Он не предлагает уважения, но… Что Гэвин может этому противопоставить? Он уважения тоже не предлагал. Вот что Гэвин хочет сказать, но говорит то, что говорит. Коннор пристегивает ремень безопасности. — Тебе какое дело, Рид? Если бы Гэвин хотя бы себе мог объяснить, какое ему дело. — Побоялся, что я его изувечу? — Это твой брат, тебе надо об этом беспокоиться, — Коннор сжимает губы, — и если на то пошло, скорее он добьется твоего увольнения. А заодно и моего. — Ой, ну ты что, — тянет Гэвин. У него руки так трясутся, что он не может завести машину, — он же согласился тебя отпустить повеселиться, он с тобой так не поступит. А будешь с ним спать — вообще купит тебе напарника поприятнее… Коннор резким движением хватает его за шею — в глазах у Гэвина меркнет, а давление такое сильное, что на секунду он как будто бы уже остался без трахеи. — Не дерзи мне, альфа, — говорит Коннор — и тут же отпускает Гэвина. Отстраняется, пока Гэвин кашляет. — Ты ничего обо мне не знаешь, и тебе должно быть наплевать. Какая разница, с кем там спит подделка, таких подделок в одном только городе сотни, ты же не бегаешь за каждым с оскорблениями? Двадцать-тридцать долларов, и можешь вываливать свое дерьмо им в лицо. А они хотя бы получат за это деньги. — Что? — выдавливает Гэвин. Его первый порыв — ударить в ответ, но этот порыв умирает, даже не загоревшись как следует: у него руки отсохнут, точно. Если Коннор их не оторвет — то отсохнут. Коннор щурится. — По-твоему, не видно, как тебя это заводит? Ты с самого начала отыгрывался на мне — за что? Только потому, что я омега, и при этом не могу тебе ответить! Или даже не омега — жалкая копия, которая бесит тебя самим своим существованием! А теперь тебе хватает наглости предъявлять мне претензии? Тебя не касаются мои отношения с Элайджей, тебя вообще не касаются мои отношения с кем угодно. Твоя ненависть отравляет, Рид… Мне и так нелегко, — он прерывается, словно не уверенный, стоит ли продолжать, — мне и так нелегко. Почему ты не оставил меня с Хэнком? Так было бы лучше для всех. Гэвин не чувствует, что ему было бы лучше. — Но ты даже не соизволил сказать мне о похищении! — нет, он не признает себя виноватым. Нет! — Хотя это важно для расследования… — Потому что так сказал твой брат и потому что это такая приятная тема для разговора, Рид! — Коннор качает головой. — Думаешь, у меня нет чувств? Думаешь, меня это все не унижает? Если Гэвин только начнет об этом думать — вся его жизнь обрушится, и что тогда делать? Нельзя этого допустить, ни за что. — Мы расследуем убийство, а ты скрываешь важную информацию, — говорит он упрямо. Ни за что. — Мне показалось… — Коннор умолкает, резко обрывает себя, — неважно, что мне показалось. Тебе нужен другой напарник. Гэвин тяжело дышит, а голове все крутится. Нет никакого разумного объяснения его чувствам. Ему не нужен другой напарник! Но в мысли вкручивается пронзительный треск телефона, и все резкие — или умоляющие — слова, которые Гэвин мог бы сказать, растворяются в этом звонке.

*

Когда они прибывают на место, третий «омега» уже мертв. Полицейские что-то объясняют: что по счастливому стечению обстоятельств он не успел никого убить, его заметили случайно — обнаружил патруль, и при нападении они смогли отбиться. Пострадавшие сидят тут же, вид у них ошарашенный: взрослые крупные альфы выглядят так, словно только чудом избежали ужасной судьбы, и они оба вздрагивают, увидев Коннора. Тот проходит к телу не останавливаясь, застывает — глядит на тело сверху вниз, лицо настолько мраморно-неподвижное, что Гэвину сложно даже находиться рядом. — Мы ничего тут не сделаем, — говорит он. — Коннор… Коннор поворачивается и смотрит прямо ему в душу, в самую глубину. — Я должен все тут осмотреть, — будничным тоном сообщает он. Но взгляд у него совсем не будничный. — Ладно, — говорит Гэвин, потому что еще он может сказать? — Ладно.

*

В конце концов Коннор не идет просить другого напарника. Тело увозят, обещая подготовить его к осмотру в течение полутора часов, Коннор осматривает место, и они едут в участок — и никто из них не идет к Фаулеру.

*

Коннора Гэвин находит на втором этаже, в темном и пустом сейчас конференц-зале. Обычно тут проходят всякие многолюдные мероприятия вроде обмена опытом между полицейскими участками или лекций о рабочей этике, но ночью зал кажется зловещим. Ряды стульев отбрасывают длинные тени на пол, превращая его в причудливую решетку, а полукруглые окна почти не пропускают свет. Гэвин понятия не имеет, что привело его сюда. Коннор в дальнем конце: сидит, придвинув стул к окну и глядя в ночной мрак, будто там есть что-то интересное. Его зрение лучше, чем у Гэвина, так что в движении ветвей и падении снежинок он может и правда видеть что-то особенное. Он так неподвижен, что Гэвин замечает его не сразу — только тусклое свечение диода заставляет его встрепенуться. — Что ты тут делаешь? — спрашивает он. Коннор не оборачивается. — Сижу. Ну в самом деле, какого ответа Гэвин ждал? Он стоит перед выбором — лелеять обиду (на что он обижен?) и уйти — или не уходить. Никакого, в действительности, выбора. Так что он проходит вперед, по дороге прихватив стул и себе, ставит его рядом с Коннором. — Ничего, если я тоже тут посижу? Для Гэвина это даже слишком тонко. Уважительно. В полумраке лицо Коннора выглядит как безупречная маска, когда он кивает. Сам он кажется очень одиноким. Гэвин думает о том, что омеги — на первый взгляд — лучше во всем, и как же при этом к ним несправедлива судьба. Их холодный разум не может принести им только одного — радости. — Ты ведь не пьешь кофе? — спрашивает Гэвин. Коннор качает головой. — И чай тоже не пьешь? — И чай тоже, — Коннор слабо улыбается. — Тогда как ты пил у Элайджи? — Немного можно, — поясняет Коннор, — когда есть настроение. Вряд ли у него было настроение. Поколебавшись, Гэвин протягивает ему свой стакан — и Коннор берет. В его глазах удивление, но вместе с ним отблеск благодарности. Он поворачивается, сжимая стакан в ладонях и глядя в темное окно. — Коннор, — решается Гэвин, — почему ты… ну, почему ты не попытался найти кого-то еще? Там, — он кивает на окно, хотя Коннор на него и не смотрит, — там ведь тысячи альф, которые ради тебя на все готовы. Коннор касается губами края стакана, но Гэвин не может видеть, отпивает он или нет. — Ради андроида? — голос у Коннора безэмоциональный, ровный. — Ради подделки? Гэвин вздрагивает, кусая щеку изнутри — он не хотел бы, чтобы его слова вернулись к нему с такой силой, да еще второй раз за один вечер. — Ради тебя, — говорит он. Это болезненно правдиво. Гэвину трудно даже произносить такое вслух. Трудно предлагать идти туда, искать этих потенциальных готовых на все альф. Он знает, что стоит Коннору только позвать, и у него все будет. Если только… — Элайджа что-то сделал? — холодеет он, — что-то, чтобы ты не мог уйти к другому? Коннор поворачивает к нему лицо, смотрит, словно Гэвин дикое животное, нечто странное. — Я не пробовал. Я не хочу. — А что, лучше умереть? — говорит Гэвин прежде, чем успевает подумать, — лучше вот так? Вот так — это уничтожать себя, таять с каждым днем. Каждый божий день на глазах у Гэвина терять все больше сил, пока не кончится все до последней капли? — Я не умираю, — Коннор отпивает, теперь точно, — я еще не отчаялся, чтобы идти и брать что угодно, лишь бы оно подошло. — Неужели тебе ни разу никто не нравился? — вопрос слишком личный. Гэвин не ждет на него ответа. Но Коннор беззвучно ставит стаканчик между их сиденьями и вытягивает ноги, скрещивая в лодыжках. — Однажды был парень, — говорит он, голос шелестит в темноте, будто он делится сокровенным секретом, — я думал, он особенный. Пауза падает, тяжелая, как молот. — И что с ним стало? — все же спрашивает Гэвин. У Коннора безупречные ноги, Гэвин не может отвести от них взгляда, но и перестать слушать он — к сожалению — тоже не может. — Он оказался не особенный, — это звучит так обыденно, так ровно. Как разбитое сердце. — Очень жаль. Гэвин ненавидит его, этого парня. Он тоже смотрит в окно — в снежинках можно поискать какой-то смысл происходящего, но оптимизма они не предлагают. Если судить только по снежинкам, хэппиэнда их не ждет. — Я рад, что он был уже мертв, — говорит он, озвучивая внезапную и неуместную мысль, — тот последний. Коннор бросает на него взгляд — Гэвин чувствует щекой, но не смеет повернуться. Он сейчас не готов смотреть Коннору в глаза. — Не уверен, что он последний, — говорит Коннор тихо, — и с практической точки зрения… — С практической точки зрения тебе лучше, что он был уже мертв, — перебивает Гэвин. Да, с точки зрения растраты способностей все равно, но перед глазами все еще стоит то потрясение на лице Коннора, когда первый «омега» застрелился. С практической или нет — в задницу эти подсчеты. Им пора заканчивать с этим делом. Как можно скорее. — Я думаю, Элайджа может быть прав, — произносит Коннор. У Гэвина на мгновение меркнет в глазах — в чем Элайджа может быть прав? В том, что бессмысленно искать кого-то на стороне, когда у Коннора есть уже вполне очевидный выход? Гэвин думает — если такое произойдет, то он больше никогда ни за что не поедет к Элайдже, постарается забыть о его существовании. Они и так не то чтобы часто виделись, но… Но что он будет делать с тем, что Коннор по-прежнему его напарник? — Эти андроиды явно имеют ко мне отношение, — говорит Коннор — и это вырывает Гэвина из суматошных мыслей. Они, черт побери, все еще говорят о работе — а он в своей голове спешит развести драму. Порой Гэвин сам себе противен, и сейчас именно такой момент. — То, что Элайджа говорит, и то, что он на самом деле думает, — разные вещи, — на всякий случай напоминает он, хотя это Коннор наверняка знает не хуже него, — у него ядовитый язык. Но Коннор качает головой: челка его обычно идеально причесанных волос падает на лоб, и Гэвину хочется ее поправить. Просто чтобы Коннор снова стал недоступным и высокомерным, чтобы не пришлось думать о нем как о живом — Гэвин слишком выворачивается наизнанку, сталкиваясь с реальностью. — В них видна система, — говорит Коннор печально, — обломки моего кода, самые примитивные. Они не смогли взломать меня и поэтому не смогли украсть все программы, которые написал Элайджа, но… — Но? — Но они смогли меня разобрать и забрать физические элементы. То, что делает меня таким похожим, — он поднимает руку и поворачивает кисть, сжимая и разжимая пальцы, и Гэвин следит как завороженный. Он понимает, о чем Коннор говорит: по движениям андроиды почти не отличаются от людей, но то самое, что заставило Гэвина принять Коннора за омегу со спины, та невыносимо притягательная пластика, которую до сих пор никому не удавалось сымитировать… Да, он понимает, о чем Коннор говорит. Даже если слово «разобрали» вызывает у него тошноту. — Поэтому те андроиды напоминают тебя? — предполагает он. — Видимо, похитителям удалось частично скопировать изобретение Элайджи, но только частично. Сочетание программ и физических компонентов сделало этих андроидов умирающими, и они безумны и ненавидят альф, которые — в их представлении — источник их страданий. Все остальное похитители не смогли забрать, но они забрали главное. — Это не главное, — отвечает Гэвин категорично. Коннор совершенно точно не безумен. И не ненавидит альф (хочется на это надеяться). И его потенциально скорая смерть — не главное в нем. — Но ты не можешь сказать точно, что копировали? — Я почти ничего не помню, — говорит Коннор, — воспоминания как будто заблокированы, осталось слишком мало, чтобы кого-то опознать или понять, где это было. Гэвин пытается сдержать вздох облегчения. Пусть это плохо для расследования, ему плевать. — Возможно, Элайджа? Он стер тебе… — все ненужное, не заканчивает Гэвин. Но Коннор смотрит на него и, кажется, прекрасно понимает, о чем он хотел сказать. — Возможно, — он поднимает стаканчик с кофе — тот полон почти до краев, — но я не думаю. Он был очень зол, никак не мог выкинуть это все из головы и жить дальше. Его травмировало такое насилие. То, как Коннор об этом говорит, звучит противоестественно. — Бедолага, — Гэвину не удается сдержать сарказм. Бедолага, действительно. Не мог вынести насилия. Скотина. — Он пытался их найти, — продолжает Коннор, словно ничего такого в эмоциях Гэвина нет — словно не замечает их, хотя это невозможно, — и не смог. Тогда ему пришла в голову эта мысль — вернуть меня в полицейский участок. Правда, он не предупредил, что его брат не будет давать мне прохода, — Коннор улыбается, будто пытается немного разрядить серьезность разговора, и звучат его слова двусмысленно. Но Гэвина поражает другое. — То есть он тебя специально послал, чтобы тебя снова пытались похитить? — и ведь этот ублюдок отрицал, что андроида-детектива прислал он, — и что, предполагалось, что ты как-то сам с ними разберешься? Коннор пожимает плечами. — Ну, вообще, именно это и предполагалось, — голос снова становится ровным и спокойным, словно тема разговора уходит от чувствительных точек, и Гэвина это почему-то огорчает. — Но на тебя никто не вышел, — Гэвин поворачивается и смотрит, как ветки раскачиваются снаружи — приближается метель, — и вместо этого ты вляпался в революцию. Коннор молчит — долгая пауза выворачивает Гэвина наизнанку. — Это был мой шанс, — наконец произносит он. Шанс на свободу, думает Гэвин — на свободу от Элайджи? Или от любого, кто считал себя вправе относиться к тебе с пренебрежением? Шанс умереть — но, по крайней мере, выбранным способом, а не потому что твоего больного на голову альфу (владельца?) «травмировало насилие»? — Когда мне было двадцать три, я влюбился, — говорит Гэвин в приступе непонятной откровенности, — или думал, что влюбился. Он был само очарование, весь улыбки и сладкие слова, — рассказывать об этом проще, чем Гэвин думал — будто он говорит не о себе, а о каком-то другом молодом и глупом альфе, — а я был слишком польщен, слишком в восторге, что смог его завоевать. Ну, ты знаешь, как это бывает, не всем обламывается, а тут какой-то выпускник Полицейской Академии, не миллионер, как Элайджа — он ведь уже тогда был миллионером… — Ты мог бы получать от этого выгоду, — замечает Коннор. Как и ты, качает головой Гэвин, как и ты. Но не говорит этого вслух. — Я и получил, — он улыбается. — Я получил Джереми, ведь ему нужны были только деньги Элайджи. — Гэвин не уверен, что может вспомнить его лицо. — Так что к Элайдже он и ушел. Наверное, все же получил то, что хотел, а Элайджа загорелся идеей создать кого-то, кто не сможет от него уйти. — Какая ирония, — произносит Коннор. Он совершенно прав, думает Гэвин. — Я был идиотом. — Потому что поверил кому-то, кто не захотел быть с тобой? — в голосе Коннора сочувствие, но говорит он, будто повторяет заученный штамп, и да, Гэвин и сам сейчас видит, во что превратил свою жизнь, и он хотел бы по-прежнему верить, что из-за обманутой любви, но на самом деле из-за раненой гордости. Столько лет пустой ненависти, призванной прикрыть комплексы, столько упущенных шансов. Очередной упущенный шанс. — Нет, — отвечает он, — не поэтому. Кажется, Коннор удивлен — Гэвин смог его удивить, подумать только. — Есть вещи, которые не начнешь с чистого листа, — продолжает он, и горькая правдивость этих слов поглощает все надежды, — не вернешь… Он затыкается, потому что Коннор наклоняется к нему — расстояние между стульями маленькое, и теперь их лица так близко, что даже в темноте Гэвин может видеть зрачки в его глазах. — Все что угодно можно начать с нового листа, — заявляет он твердо, и да — он знает, о чем говорит, — и попробовать вернуть. Необязательно сдаваться. Он же не сдается, думает Гэвин. А еще думает: это мой последний шанс. Даже если я лишусь головы, оно того стоит. Не давая себе времени струсить и передумать, он тоже тянется вперед, и секунду спустя их губы соприкасаются. Он ждет, что Коннор отпрянет в негодовании, но тот не двигается, и это пока не поцелуй — но уже сводит Гэвина с ума. Подлокотник скрипит, когда Гэвин сжимает его, подаваясь вперед и обхватывая Коннора за затылок. И вот теперь это поцелуй. Точно поцелуй. Губы Коннора приоткрываются ему навстречу…

*

Звонок возвращает его в реальность, и в первые мгновения он не намерен брать трубку — но Коннор выпрямляется, и его взгляд на Гэвина прямой и лишен каких-либо чувств. — Нам пора, — говорит он. Потому что реальность безжалостна к Гэвину.

*

В морге с прошлого раза не стало уютнее, и то, что накрытых простынями тел на столах добавляется, не внушает оптимизма. Ткань простыней тонкая, полупрозрачная: Гэвину неприятно видеть очертания тел под ней. Раньше они висели бы среди улик, раздетые и похожие на манекенов, но сейчас не раньше. Все это из деактивации андроидов превращается в трагедию: трое омег мертвы, а он никак не смог это предотвратить. Даже если они неполноценны, они все еще живые. Были живыми. Даже ублюдочность Элайджи немного (самую малость) меркнет на фоне этого преступления. Коннор проходит к новой простыне, а Гэвин все никак не может изгнать образ его, лежащего тут в компании подделок на себя. Наверное, Гэвина отстранили бы от этого дела… Он дышит носом, борясь с дурнотой. — Не говори, что тебе плохо от вида трупа, — Коннор сдергивает простыню, ничем не демонстрируя, что ему неприятно. Или что его мысли занимает что-то кроме работы. Гэвин, например, и его поцелуи. Не отвечая, Гэвин приближается, разглядывая тело. В отличие от двух предыдущих, этот еще одет — они оставили одежду для Коннора, чтобы он смог посмотреть. Того, однако, одежда не интересует: он расстегивает пуговицы, чтобы взглянуть на шею. Гэвин видит там темно-синие полосы, вмятины в каркасе под снятым скином, ассоциации крутятся в голове… — Я видел такую форму, — говорит он. Коннор отвлекается. — Да? Где? — его диод мигает желтым, но тут же возвращается к невозмутимому голубому. — Нет в базах. Ну конечно этой формы нет в базах — она не на андроидов, да и вряд ли заказывалась в какой-нибудь фирме, информация откуда могла попасть в базы. Гэвин просто запомнил этот приметный темно-розовый цвет, очень странно встретить его тут, в морге, да еще и несколько месяцев спустя. — Там была такая маленькая мастерская, — поясняет он, — вроде как не совсем легальная, а вроде как и гонять их не за что. Все это гораздо больше интересовало службу безопасности «Киберлайф», чем нас — их проблемы. Коннор хмыкает — слушаю, дескать, — стягивая комбинезон до пояса. Его пальцы, лишенные скина, скользят по шее и ключицами андроида, и теперь эти вмятины уже невозможно игнорировать, невозможно принимать за что-то, чем они не являются. Кто-то держал этого андроида на цепи. Гэвин думает — тогда или теперь? Тогда, до ноября, — или теперь? — Они чинили андроидов, — продолжает он, стараясь не показывать, как избегает острых углов, — совсем старые модели. И у них были эти нелепые картинки, — он вспоминает с юмором, потому что обычно все такие мастерские одинаковы, но у этой была какая-то даже индивидуальность, — с ретро-машинами типа как у Андерсона, словно они чинят не старых андроидов, а нестареющую классику или вроде того. И вот прямо перед революцией они решили еще выделиться и заказали себе эту розовую форму, — он осекается, потому что Коннор смотрит на него странно. — С девизом на нашивке. Коннор выглядит как-то… не так, как надо, и Гэвин невольно делает шаг вперед, даже не соображая, что делает. Опустив взгляд, Коннор расправляет складки розового комбинезона, чтобы было видно нагрудный карман: по краю торчат нитки, в том самом месте, где была нашивка. — Теперь ее нет, — черт, Гэвин сама наблюдательность — и сама очевидность. — Эта мастерская была на Акли-стрит… думаешь, может быть зацепкой? Он умолкает, потому что Коннор не реагирует. — Все сгорело, — говорит он. — Что? — То здание, о котором ты говоришь, сгорело, — он поднимает взгляд, глаза смотрят в пространство, лампочка мельтешит, — две недели назад. Я посмотрел сейчас. Возможно, Гэвин не отслеживает все пожары. Он пожимает плечами: — Да там уже никого не было. Ты же знаешь, после всех этих событий проверяли мастерские, чтобы найти андроидов. — Чтобы у кого-то не осталось соблазна оставить андроидов себе, пользуясь тем, что бывшие хозяева теперь не могут подать иск. — И все разбежались, только таблички свои оставили да вот такую форму, ей даже бродяги не прельстились… Коннор? Он испуган и больше не может этого скрывать. Коннор не бледен — явно только потому, что побледнеть он не может, но вид у него каким-то образом такой, словно он вот-вот умрет на месте. Он поднимает руку, и в голографическом свете вспыхивает картинка — размытая и словно снятая в движении, но различимая. На ней стена с полосатыми обоями и большой такой табличкой под ретро. На табличке написано: «Нестареющая классика». Фото сменяется другим, на нем край ступеней сбоку, стоит горшок, но вместо цветка в нем растут картонные машинки на палочках — композиция казалась Гэвину на удивление нелепой все два раза, что он там был. Фото сменяют друг друга, многие из них не понятны, но другие… — Этого не может быть, — говорит Гэвин, — мы все проверяли. Они всего лишь чинили старых андроидов. Всего лишь… Коннор падает в обморок. Беззвучно, утягивая с собой простыню, он падает на пол, и ужас, который Гэвин испытывает в этот момент, невозможно описать словами. — Помогите, — кричит он, надеясь, что в соседних помещениях его услышат, — кто-нибудь! * — Это не был обморок, — говорит Коннор с досадой, — я андроид, я не могу упасть в обморок, Рид! Будто его высокомерие сейчас убедит Гэвина. Тот сквозь зубы произносит: — Как хочешь, — потому что не видит смысла спорить. Похер, что это было — обморок или внезапная перезагрузка от слишком интенсивного использования процессора, как утверждает сам Коннор. Похер! — Нечего тебе тут делать, — бросает он. Потому что это правда — нечего Коннору тут делать. Ступени трещат под весом их тел: Гэвин спускается первым, хотя они взяли с собой подкрепление, и теперь он чувствует себя идиотом, изображая из себя принца на белом коне. Ну, того самого, о котором говорил Элайджа. Внутри все почернело, покрылось гарью и грязью вперемешку со снегом, крыша частично обрушилась, так что довольно милая обстановка исчезла без следа. Гэвин не жалуется на память, но сейчас с трудом ориентируется тут при свете фонарика и света из закопченных окон. Гарью воняет так, что нос чешется. — Ну что, помнишь тут что-нибудь? — спрашивает он напряженно, вздрагивая от каждого движения. Кажется, что Коннор в любой момент может снова вырубиться. Но тот осматривается совершенно спокойно. — Нет, — говорит он, — наверное, я и не был в приемной. Ну действительно. Если похищаешь андроида, не стоит нести его через главный вход. Вслед за ними спускается пара патрульных, света становится больше, так что Гэвин уверенно направляется к дальней стене помещения — там широкая лестница вниз, в подвал, где — собственно — и располагалась мастерская. Тут на вид еще опаснее, словно все вот-вот повалится прямо им на голову, каждый скрип звучит как последнее дыхание полуразрушенного здания. Мастерская пострадала от пожара очень сильно, оборудование почти уничтожено, мебель превратилась в неопрятные черные кучи, Гэвин кашляет — и замирает напротив чудом уцелевшего куска стены. Картинка с девизом выглядит издевательски яркой в этой грязи. Проклятье. — Мы их обязательно найдем, — обещает Гэвин, — всех до единого, это несложно. Это… Он замолкает, потому что Коннор смотрит куда-то в сторону, и Гэвин следит за направлением его взгляда. Той дыры в стене он не помнит. Раньше там не было никакого прохода, а теперь доски превратились в труху, и за фальшивой стенкой, Гэвин видит блеск металла. Там еще одна комната, забитая оборудованием — ближе к проходу оно обгорело, но в задней части кажется почти целым. Большие лампы — Гэвин мельком жалеет, что нет электричества, сейчас бы они осветили тут каждый уголок. А с другой стороны — он смотрит на Коннора, и лицо у того совсем мертвое, — с другой стороны, может, и не нужно тут все освещать. — Какие-то любители, — шепчет Коннор, — Элайджа умрет со смеху… Элайджа умрет, потому что Гэвин вырвет ему кадык — однажды, в один прекрасный день. А сейчас Элайдже явно будет не до смеха. Гэвин может поклясться. Там, в заднем конце, в свете фонарика проглядывает еще одна дверь, и чем ближе Гэвин к ней подходит, тем сильнее через запах гари пробивается вонь — очень знакомая вонь. — Осторожнее, — командует он, подбираясь. Он толкает дверь, и вонь ударяет прямо в лицо — такая сильная, что на мгновение Гэвин теряется и моргает, но быстро (слишком быстро) сквозь слезы на глазах проступает помещение, и Гэвин выпрямляется в шоке. Это слишком жутко, чтобы быть правдой. Труп лежит тут явно давно — но даже если бы не посмертные изменения, Гэвин вряд ли мог бы опознать его по фото: несчастного растерзали, вместе с одеждой труп буквально размазан по полу. Из-за холода тут нет мух, но и без мух зрелище сшибающее с ног. Но хуже всего не это. Хуже всего мертвые андроиды. Они прикованы к дальней стене, цепи обмотаны вокруг шей — ведь андроид, как и человек, не может отсоединить голову. Гэвин считает их — четверо, и еще несколько цепей просто валяются без своей добычи. Андроиды голые и свалены как марионетки, но Гэвин видит зловещие следы — царапины на их руках, на стене, несколько наверняка давно разряженных аккумуляторов. Тириум давно выветрился. На первый взгляд непонятно, что их убило: закончившаяся энергия (разве это убивает? — Гэвин не может вспомнить), отсутствие тириума, холод. Их предустановленная болезнь. Полиция была здесь сразу после революции… — Почему они не звали на помощь? — зачем-то спрашивает он, хотя какая разница. Коннор обходит комнату, совсем не обращая внимания на разлагающееся тело, опускается на колени рядом с одним из мертвых «омег». Осторожно трогает его волосы. — Я не знаю, — говорит он, голос странный в тишине — зашедшие следом за ними полицейские быстро отступают, Гэвин слышит краем уха, как один вызывает поддержку по рации. — Может, не могли? Может… Может, им стоит обсудить это в более безопасном месте. Подальше от трупов. — Наверное, стена обвалилась не сразу после пожара? Пожарные ведь были тут, внизу? — Коннор смотрит на Гэвина так, словно хочет, чтобы тот сказал «да», и Гэвин кивает. Он понятия не имеет, когда обвалилась стена. — Думаю, их сделали прямо перед революцией, но из-за того, что они такие… дефектные, их не могли продать, — спокойным тоном продолжает Коннор. «Сделали в ноябре» звучит получше, чем «сделали в сентябре», но ненамного. — Держали тут все это время, возможно, надеялись исправить. И Элайджа так «удачно» послал Коннора выслеживать этих уродов. Чтобы у них был шанс исправить. Гэвин кусает губы. — Нам лучше уйти, сюда приедут эксперты… Но Коннор его не слушает. — Когда произошел пожар, кто-то смог освободиться, — он кивает на цепи, — или это произошло, когда пришел человек, — он наконец-то смотрит на труп, но взгляд пустой, — и они убили его. И те, кто был свободен, прятались. Пока не встретились со своей смертью — с лицом того, кто стоял у истоков их «жизни». Коннора они должны ненавидеть больше, чем любых альф, — и Гэвин вдруг судорожно считает свободные места. Сколько их еще там, наверху? — Почему так одновременно? — спрашивает он, смирившись, что они никуда не уходят прямо сейчас. — Ждать недели, а потом появиться в один день? Коннор пожимает плечами. — Если их делали одновременно, то и срок жизни у них был одинаковый. И все, Гэвину достаточно. — Мы немедленно уходим, — он решительно шагает к Коннору, — это все можно обсуждать… С ужасающим грохотом хлипкий потолок проваливается ему на голову, и мгновение Гэвин думает, что здание все же падает на них — щепки царапают лицо, когда он бросается вперед, чтобы успеть схватить Коннора… — Гэвин! — кричит Коннор. А потом что-то наваливается на Гэвина, огромное, тяжелое, пахнущее мертвечиной, и последняя мысль — что доски не могут пахнуть как труп, — едва не оказывается последней в буквальном смысле. Гэвин извивается, звон оглушает его, что-то твердое бьет по затылку — и вдруг вес исчезает, и он судорожно перекатывается пытаясь встать. Коннор падает перед ним, толкая его в грудь подальше от опасности, и вскидывает руки — и только тут Гэвин урывками видит открывающуюся картину. Их двое — этих безумцев двое, они почти не похожи на людей, замотаны в какие-то тряпки, перемазаны грязью, на одном болтаются изрядно проржавевшие цепи: это он напал на Гэвина и убил бы, если бы не Коннор. Их диоды горят мертвенным багровым светом. В их глазах ни крупицы разума. Они у дальней стены, приседают, взгляды мечутся между Коннором, Гэвином, полицейскими — те щелкают предохранителями пистолетов, но здесь, в тесном помещении, перестрелка просто безумие, да и не получится убить сразу обоих… Мы, успевает подумать Гэвин, сейчас умрем — это короткая мысль, вмещается в паузу между обрушением потолка и тем, когда ближайший из сумасшедших убийц бросается на Гэвина. Коннор кричит, и в этом крике Гэвин не может разобрать слов. Его голова сжимается, как коробка из тонкой бумаги, все меркнет — реальность истончается и тает. Он видит, как сопровождающие их полицейские падают как подкошенные, зажимая уши руками, и сам он не опрокидывается на пол только потому, что уже сидит. Или лежит… или… Все исчезает. Как будто мутные фотографии сменяются в проекторе: «омеги» обхватывают головы, оседают неопрятными кучами, но их дерганые движения полны протеста, сопротивления. Гэвин знает, что когда Коннор замолчит — они все мертвы. Все, что Гэвин знает кроме этого, — такого нельзя допустить. Наверное, это какое-то второе дыхание, невероятное действие адреналина. Так он себе это объяснит — когда-нибудь потом, когда никто не будет умирать в ближайшей перспективе, а сейчас для объяснений не остается пространства. Он поднимается на ноги. Достает пистолет из кобуры, и его пальцы идеально его слушаются. Он как будто в пузыре — тело одновременно совершенно чужое и при этом восхитительно свое. Рукоятка прохладная, потому что на улице зима, но предохранитель отщелкивается без проблем. Гэвин поднимает руку и стреляет — раз, другой, третий, четвертый, чтобы точно это все прекратить. — Коннор… — произносит он. Наверное, будет расследование. Чтобы выяснить, имел ли он право делать то, что сделал. Были ли жизни полицейских в опасности. — Не надо было, — шепчет Коннор, — не надо было их убивать. Надо — но Гэвин не говорит этого вслух. Смерть была милосердием. Коннор опускается на четвереньки, кровь капает на грязный пол, оставляя ярко-синие пятна. Он смотрит на эти пятна огромными глазами — Гэвин видит, — а потом просто заваливается на бок и падает. Когда Гэвин зовет на помощь, его охватывает чувство дежа вю — этот мертвый вес в руках точно запомнится ему навсегда.

***

Коннор сидит на кушетке, голый по пояс и очевидно живой — а у Гэвина что-то екает внутри. Сегодня непростой день. В шею под подбородком Коннора воткнуто две огромные иглы, трубки от стойки сзади качают голубую кровь, на груди нет скина — кольцо регулятора ярко светится — но он вскидывает на Гэвина взгляд, на губах появляется едва заметная улыбка. Словно он рад. Гэвин прикрывает дверь за собой, сердце колотится как бешеное, он все ищет слова и не может найти, все звучит ужасно даже в его мыслях. Но так больше не может продолжаться, эта пытка не может продолжаться. — Как ты? — спрашивает он. Короткая фраза встает поперек горла. Но Коннор улыбается шире. — Хорошо. И они должны обсуждать дело — у них осталось так много вопросов: сколько все же было андроидов? Где они сейчас? — и этот вопрос самый важный. Так что им стоит говорить о деле, но вместо этого Гэвин облизывает губы и говорит: — Ты должен вернуться к Элайдже. Коннор отшатывается, улыбка на его лицо моментально сменяется шоком, а следом — стоическим выражением, которое он все время демонстрирует миру. — Теперь отстаиваешь его интересы? Его интересы? Гэвин хмурится, пытаясь понять, при чем тут интересы Элайджи — и вся кровь бросается ему в лицо. — Нет! Да ты свихнулся? — он соображает, что грубит, и умолкает, прикусывая язык. Коннор смотрит на него, в глазах нечто такое, что разрывает сердце. Но Гэвин это переживет. Он это переживет. Пауза затягивается, и он решается продолжать, хотя каждое слово дается ему с трудом: — Ты что, не понимаешь? Ты реально хочешь умереть — и из-за чего? Он ублюдок, но будь с ним, пока не полюбишь кого-нибудь, — Гэвин прижимает ладонь ко лбу, проводит по волосам. Он сам не верит в то, что говорит — Элайджа не выпустит из своих рук, не во второй раз, но что еще остается делать? — Господи, Коннор, у тебя ведь еще есть время! Ты еще можешь кого-нибудь найти!.. Он чувствует, что сейчас заплачет, а он никогда не плачет — он слишком большой мудак, чтобы плакать. Эти мертвые андроиды что-то сделали с его нервами, и теперь он испортился — кажется, навсегда. Не может быть просто ненавидящим все вокруг мудаком. Как ужасно. — Пошел ты, Рид, — произносит Коннор раздельно, — нахуй. Он в бешенстве, и это вдруг становится заметно. Соскользнув со стола, он выдергивает иглы из шеи — синие брызги падают на его плечи и грудь, но он хватает свою рубашку и натягивает, в его движениях нет обычной грации, только яростная торопливость. Он явно собирается свалить, и нет, пусть Гэвин не мастер подбирать слова, но они еще не закончили этот разговор! — Ты не можешь умереть! — говорит он, хватая Коннора за руку и поворачивая лицом к себе. — Понял? — Не твоя проблема, — Коннор вырывается, вид у него такой, словно он в шаге от насилия. Но Гэвин просто не в состоянии его отпустить. Он успевает прижаться к двери спиной, перегораживая выход. — Ты не можешь умереть, — говорит он снова. Глаза Коннора расширяются. — Отвали, — требует он. Голос вкручивается Гэвину в уши, прямо в мозг, и сопротивляться ему невозможно… — С дороги, Гэвин. Гэвин не может уйти с дороги. Не может отвалить. — Размечтался, — выдавливает он. Коннор делает шаг назад, будто потрясенный, но Гэвин не хочет — или не может сейчас — читать в этом какие-то знаки. Коннор просто не в лучшей форме. Кто угодно был бы. — Я знаю, я тебе не нравлюсь, — он сам не понимает, что несет, но теперь это не имеет значения, — ты ненавидишь меня. У нас с самого начала как-то не заладилось… Он умолкает, потому что Коннор смотрит на него как на безумца. Гэвин беззвучно смеется. Господи, что на него нашло? Предположить что-то подобное просто смешно. — Что-то не начнешь с чистого листа, — бормочет он. Отстой. — Уже не исправишь, даже если очень хочется… Губы Коннора сжаты, и Гэвин не может оторвать от них взгляд. Ему нравится на них смотреть — и он боится взглянуть Коннору в глаза. — Ты предлагаешь это только из-за моего плохого положения? Что? Гэвину приходится потратить секунду, чтобы понять вопрос. Он предлагает? Коннор всерьез считает, что он может предложить что-то такое? Что у него хватит смелости и самоуверенности — и стойкости перед лицом очевидного отказа? Да у него просто помутнение. — Из-за твоего положения? — Гэвин снова смеется, но тот звук, что выходит из его горла, меньше всего похож на смех. — Неужели думаешь, что я просил бы тебя вернуться к Элу прямо сейчас, если бы думал, что у меня есть шанс? Или хотя бы немного времени, чтобы доказать?.. Он не успевает объяснить, что именно собрался доказывать, — да и не знает, в общем-то, — когда Коннор резко подается вперед и обхватывает его лицо руками. Движение настолько внезапное, что Гэвин застывает. Допрыгался, успевает подумать он, доболтался. А потом губы Коннора на его губах в настойчивом и совсем не робком поцелуе, и Гэвин теряется всего на несколько мгновений. Даже вкус тириума не способен его отпугнуть. Это не похоже на целомудренное касание губ в конференц-зале, неуверенную пробу границ — у этого поцелуя нет никаких границ, он проникает так глубоко, что Гэвин забывает все, что мог бы сказать. Все ценные аргументы. Коннор отстраняется, отпускает Гэвина, неожиданная пустота и холод вынуждают того тянуться следом. — Шанс есть всегда, — говорит Коннор, облизывая губы. Он такой настоящий, что Гэвину больно даже прикасаться. — Ты уверен? Больно — но он прикасается, потому что удержаться еще больнее. — Мы можем попробовать, — говорит Коннор, — у нас еще есть немного времени. Если мне что-то не понравится, я всегда могу дать тебе в зубы. — Насилие отстой, — напоминает Гэвин. Коннор улыбается — на этот раз действительно улыбается. — Постараюсь об этом помнить, когда ты снова начнешь меня бесить. А теперь не мог бы ты все же отойти от двери? У нас вроде как есть еще работа… Гэвин отходит от двери — но не удерживается и хватает Коннора за руку, сжимает теплые пальцы. — Я тоже постараюсь помнить, что не стоит тебя слишком уж бесить, — обещает он. — Слишком уж? — Слишком уж. И это все, что он может гарантировать. Но Коннор снова коротко целует его, а значит, этого достаточно.