Безногий паук

В тот самый момент, когда Коннор отпихивает его в сторону и бросается вперед, Гэвин успевает про себя проклясть все на свете, взмолиться, чтобы все обошлось, испугаться и выйти из себя — и все в считанные секунды. — Кон, — сипит он. Но тот валит ублюдка на пол одним метким ударом, добавляет ногой и опускается вниз, упирая в грудь поверженного противника колено. И только потом поднимает на Гэвина взгляд — и на его лице бешенство. Он ослепителен в этот момент: невероятно красивый и даже не притормозивший ни на единую секунду, и его диод продолжает гореть ровным голубым светом, будто этот эпизод — нечто столько обыденное, что ради него не стоит и разговор прекращать. — Что? — говорит он и достает наручники. Только легкое металлическое полязгивание в его голосе выдает эмоции. Гэвину и дышать трудно, когда происходит что-то такое — когда Коннор выходит из себя, если кто-то пытается засунуть ножик Гэвину куда-нибудь в уязвимое место. Не спасает от злости, впрочем. — Меня не надо защищать, — говорит Гэвин. Коннор поднимается, теперь его взгляд не отрывается от парня у его ног — серьезно, он смотрит на этого придурка так внимательно, что впору начать ревновать. Но то, что Гэвин испытывает, — не ревность. — Я знаю, — отвечает Коннор негромко, — я знаю. И, не произнося ни слова, он разворачивается и выходит, оставляя Гэвина зачитывать права и прочее дерьмо, и тлеть от беспокойства, и беситься. Место идеально подходит для беспокойства и бешенства: это бывшая гарантийная мастерская для андроидов, вот только тут работали не только с лицензионным товаром (Гэвин повторяет про себя слово «товар», и оно тошнотворное). Левые прошивки, и модификации, и скупка краденного. И скупка сломанных и изувеченных андроидов ради деталей. Гэвин сглатывает, стараясь не поддаться желанию тоже пнуть извивающегося на полу парня: то, что у Коннора тянет на самозащиту, в его случае станет подсудным делом. Нельзя избивать задержанных. Даже если очень хочется. Так что Гэвин монотонно зачитывает права, стараясь не глядеть на подвешенные к крюкам детали и не думать о мясокомбинате. Сколько еще таких мест осталось — куда не успела прийти полиция, которые продолжают делать свое черное дело с большей, наверное, охотой, чем раньше, потому что теперь за это больше платят? Сколько из этих мест им придется вскрыть, чтобы найти наконец то, что они ищут? Гэвин готов всколупнуть каждую язву в этом городе, но ему так нужно дойти до цели… Времени мало и с каждым днем не прибавляется. — Что ж, надеемся, ты расскажешь нам что-нибудь полезное, дружок, — язвительно говорит он и вздергивает арестованного на ноги. Придурок пытается треснуть Гэвина локтем, но тот сохраняет бдительность. Меньше всего им нужно, чтобы Коннор снова дал кому-нибудь в зубы, уловив угрозу Гэвину (тот полицейский и может за себя постоять!) своим сверхострым чутьем. Он находит Коннора у пожарного выхода — тот стоит, привалившись к стене, и смотрит на грязную лужу, будто в ней таится целый мир и ответы на загадки вселенной. Возможно, так и есть — ответы на вопросы Коннора не найти в реальности. Гэвин достает салфетки — у него их много, — и старается не дышать, чтобы огромный снежный ком в груди не разорвал его на части. Осторожно, бережно он поворачивает лицо Коннора к себе, вытирая, и тот только через минуту смотрит ему в глаза. — Спасибо, — говорит он ровно. Гэвин тянется, прижимая свои губы к его губам — у тех вкус тириума, но Гэвина давно не останавливает опасность отравиться. Боль, которую он испытывает, точно прикончит его раньше. И если в этой боли слишком много гнева и ревности, то сейчас не то место и время, чтобы об этом говорить. — Как ты? — спрашивает он. И Коннор улыбается и говорит: — Отлично, — и касается его руки. Как будто Гэвин действительно его альфа.

*

Проблема в том, что это не так.

*

Пропустив Коннора в квартиру, Гэвин захлопывает дверь — держать лицо с каждой минутой все сложнее, и всю дорогу Коннор бросал на него обеспокоенные взгляды: он чувствует, чует, что что-то не так. Какая ирония — будто настроение Гэвина это единственное, что в их жизни не так. Страх парализует, а попытки его скрыть делают только хуже. — Ты не хотел бы уйти из полиции? — спрашивает Гэвин всего однажды. Это не выход, но — может — это даст хоть какую-то отсрочку? Он готов цепляться за пустые надежды, потому что других надежд у него нет. — И что, сидеть дома, глядя в стену, чтобы ни в коем случае ничего не почувствовать, ничего не увидеть, ничего не услышать? — в голосе Коннора тяжелый, опасный сарказм, и он, конечно же, читает мысли, но в данном случае это неважно. Гэвин хочет, чтобы Коннор прочитал его мысли. — Нет, ну если ты собрался умереть, то кто я такой, чтобы давать тебе советы? — язвит Гэвин в ответ, хотя и жалеет об этом сразу же. Коннор вскидывает подбородок. — Не давай советы там, где ты не разбираешься, Гэвин, — отвечает он негромко, но его глаза холодные и безжалостные, и это все, что нужно знать об их доверии. Об их отношениях. Даже сейчас, у себя дома, Гэвин чувствует этот холод. Видит тень Элайджи на периферии зрения, в какую бы сторону ни смотрел. — Хочешь чего-нибудь поесть? — спрашивает Коннор, делая вид, что ничего особенного не происходит. Он оглядывается, словно видит тут все впервые, хотя живет тут уже две недели — за все это время квартира Гэвина так и не стала его домом. Он как чужак, просто шикарный омега, который зашел к влюбленному приятелю, бесконечно далекому от его уровня, и между ними — естественно — ничего не может быть. — Нет, — качает головой Гэвин. — Принять душ? В голосе Коннора напряжение, словно он думает о чем-то неприятном и хочет, чтобы Гэвин его разубедил — но при этом не намерен говорить Гэвину, в чем именно его нужно разубедить. Словно его что-то беспокоит. Кроме очевидного — смерти, отголосок которой Гэвин каждый день видит в его глазах. — Нет, — отвечает Гэвин — и не дает Коннору открыть рот, чтобы задать еще какой-нибудь глупый вопрос. Они целуются мгновение спустя, Коннор подается ему навстречу с такой готовностью, что кажется — он умирал без прикосновений и губ Гэвина, как цветок в пустыне. Зубы острые, царапают нижнюю губу Гэвина, но тому наплевать. Его желание такое сильное, что залепляет уши, глаза, нос, рот, когда они так близко — им не нужно разговаривать, и это создает иллюзию любви. Гэвин не обманывается насчет своих чувств, как он может, когда влюбленность душит его, — но не обманывается и насчет чувств Коннора. Если бы тот смог полюбить Гэвина, то все было бы иначе. Сейчас Гэвин сильнее сжимает пальцы на запястьях Коннора, потому что гнев и ревность не скрыть никакими поцелуями. Но тот не отстраняется: наоборот, это будто заводит его сильнее. Он высвобождает руки, чтобы закинуть Гэвину на плечи, и их бедра прижимаются друг к другу, и в огне влечения сгорают все сомнения и обиды. Гэвин падает на диван, джинсы впиваются в живот и его возбужденный член так сильно, что одновременно больно и томительно сладко, хорошо. Коннор снимает рубашку — расстегивает пуговицу за пуговицей, не медля, но и не торопясь, и только его приоткрытые губы и мельтешащий диод выдают волнение. Под одеждой он сложен как идеальный омега: стройный, поджарый, пьянящий, к его коже (скину) хочется прижаться губами и остаться так навсегда. Его запах сводит Гэвина с ума — в такие моменты, когда они занимаются любовью, Коннор не старается его заглушить. Он опускается к Гэвину на колени, и тот обхватывает руками его талию, ведет ладонями вверх, пока они обмениваются медленными и внезапно почти робкими поцелуями. Иногда, когда они хотят друг друга так сильно, торопиться почти невозможно. Гэвин старается не думать об Элайдже, сделавшим это все на свой вкус, и мысль, что у Гэвина точно такой же вкус, отвратительна. Мысль, что у Коннора дело вовсе не во вкусе, отвратительна вдвойне. Но Коннор никогда не бывает неуверенным слишком долго — поцелуи становятся все жарче, все более жадными, голодными, и его рука уже в штанах Гэвина, надавливает именно так, как надо. Им даже не нужно раздеваться, простого (но совсем не простого) контакта кожи с кожей, рта со ртом достаточно. Думать о чем-то постороннем невозможно, и это к лучшему, потому что тело Гэвина горит — а вместе с ним горят и мысли. Он кончает в штаны, как подросток, от одного только запаха, объятий и поцелуев, и несколько мгновений блаженно моргает в пространство — его затапливает тепло, ощущение, что если бы все было так ужасно, как он воображает себе в темные моменты, — разве они смогли бы так тянуться к рукам друг друга? Коннор льнет к нему, покрывая поцелуями-укусами его подбородок и шею, и Гэвин помогает ему избавиться от штанов. Он совершенно голый на коленях совершенно одетого Гэвина, это так горячо, член Гэвина снова тяжелеет. Он запускает руку между ног Коннора, нажимая и лаская, его дыхание прерывается, когда Коннор стонет и дергает бедрами, двигается, трахая себя об руку Гэвина. Его рот впивается в рот Гэвина, язык проскальзывает так глубоко, что Гэвин точно задохнется, — и он кончает. Несколько секунд они отдыхают в тишине, но потом Коннор выпрямляется, заглядывая Гэвину в глаза. В его взгляде нечто настолько непостижимое, такая смесь ожидания, отрицания и нежности, что смотреть невозможно. Будто каждый раз у него надежда, что чудо произойдет. Гэвин торопится сцеловать эту надежду с его губ. Они вместе две недели, Гэвин любит его так, что в сердце как будто воткнули иглу, и ревнует так, что не может ясно думать, и обижен так, что хочется орать, пока не сядет голос — и все это время Коннор продолжает умирать. Безногий паук укусил Гэвина, и теперь тот отравлен. У них как будто все хорошо. Только нехорошо.

*

Они прекрасно работают вместе, они раскрывают дела, Гэвин опытен, а Коннор просто блестящ во всем, и они лучшая команда в участке. Взгляды коллег-альф наполняют Гэвина гордыней и негодованием в равной степени, и как-то он слышал, что придурки шепчутся: ему повезло только из-за Элайджи. От насилия и выговора его спасает Коннор (Гэвину нахрен не сдалось такое спасение!) — тот прижимает ладонь к груди Гэвина, прямо к стучащему сердцу, и говорит: — Нет, — и пусть на Гэвина теперь слабее действуют его чары, но взгляда достаточно, чтобы Гэвин сжал кулаки и остался на месте. Работа двигается успешно, Фаулер даже вызывает их к себе, чтобы похвалить, но слишком уж раздувает грудь (ревность сводит с ума), и при этом Гэвин ни на шаг не приблизился к тем ублюдкам, которые сделали с Коннором нечто ужасное — нечто, что теперь уже нельзя поправить движением руки. Элайджу травмировало, говорит Коннор — и не говорит ни слова о себе, потому что он андроид, а андроиды не чувствуют ни боли, ни страха, ни унижения. Но Гэвин встает каждое утро с мечтой, что именно сегодня они хоть немного продвинутся. Пока они продвинулись не слишком далеко. В начале февраля они находят еще одного из «омег» — точнее, его труп, который обнаружили в одном из заброшенных ангаров на окраине. Он умер, наверное, от естественных причин, а может, от холода, и Гэвин должен бы радоваться, что бездомные не столкнулись с ним раньше, когда он был еще жив, но радоваться не получается. Коннор осматривает труп с тем же равнодушием, что и любые другие тела, будто его все это не касается, он ничего не чувствует — но его пальцы дрожат, и Гэвин накрывает тело простыней в тот же миг, как Коннор отступает на шаг назад. Гэвин думал, что испытывал ненависть много раз в жизни — но только теперь понимает истинное значение этого слова.

*

Утром Гэвина на работе ждет сюрприз. Сюрприз сидит в инвалидном кресте, и Гэвин понимает, кто пожаловал, даже до того, как обходит кресло и оказывается с нежданным гостем лицом к лицу. Это Карл Манфред — миллионер, художник, филантроп и все такое, а еще он близкий друг Элайджи, что не добавляет ему очков. У Гэвина к Карлу сложные чувства: он ненавидит все, что относится к Элайдже (кроме Коннора, напоминает внутренний голос, кроме Коннора), но Карл инвалид, и он стар, и — хотя он альфа — при взгляде на него Гэвин не чувствует угрозы. В прошлый раз они встречались с Карлом, когда Фаулер вызвал Гэвина в свой кабинет и попросил «о дружеском одолжении». Одолжение, судя по всему, вполне могло конвертироваться в новые компьютеры всему участку или пару полицейских машин на деньги анонимного благотворителя, и Фаулер долго распинался, как у одного несчастного пожилого человека сын оказался наркоманом и сгинул где-то в наркопритонах. Гэвин соглашается прежде, чем слышит фамилию, а потом отказаться уже лицемерно. Лео Манфреда Гэвин находит по наводке «приятеля» в одном из так называемых клубов, в собственном дерьме и блевоте, и с большим удовольствием возвращает в отчий дом — именно тогда он обращает внимание на чернокожего красавчика, который ходит за Карлом хвостом. Зачем Карлу, который сам альфа, заводить себе андроида-альфу? — но вопрос риторический. Андроида Карл называет «сыном» и говорит об этом с нескрываемой гордостью, и Гэвин вспоминает об этом только тогда, когда Маркус отправляется делать революцию. Карл звонит ему еще пару раз, когда Лео вновь отправляется погулять, и Гэвин со смутным отвращением обзванивает свои контакты, чтобы разыскать этого придурка (когда-нибудь, он знает, будет поздно, и ему лично придется расследовать одну грязную и нелепую смерть). Но в участок Карл приезжает впервые. И впервые, видимо, видит Коннора — иначе не объяснить, что он пялится, пока тот проходит на свое место, и от этого взгляда у Гэвина волосы встают дыбом на руках, на затылке. Сразу вспоминается, с каким сожалением Карл говорил, что всегда хотел омегу, но — увы, ах, — не сложилось. «Хотел омегу», так он это формулировал. Коннор садится за стол, его лицо — лицо андроида на работе, пустое и самую малость доброжелательное, но Гэвин чувствует, что внутри он далеко не так спокоен. — Я могу чем-то помочь? — спрашивает Гэвин с едва скрываемой неприязнью — его не радует этот визит, он не хочет искать Лео — у него нет на это ни времени, ни душевных сил, — и впервые Манфред-старший вызывает у него агрессию. Карл переводит взгляд на него и будто вспомнить пытается, что это за мужик тут возник ни с того ни с сего. Но тут же его лицо светлеет, и он улыбается Гэвину. — Я хотел поблагодарить вас, детектив. Поблагодарить? Карл Манфред, который практически не выходит из дома, приехал в полицейский участок, только чтобы его поблагодарить? Наверное, Гэвин слишком уж удивленно хлопает глазами, потому что Карл неискренне улыбается и говорит: — Вообще-то, я снова хотел попросить вас о помощи. Гэвин все еще не понимает. — Вы могли позвонить, — начинает он, потому что достаточно было набрать номер шефа, и тот быстренько мобилизовал бы Гэвина на помощь обеспокоенному родителю. Да и самого Гэвина телефон у Карла точно есть. Карл опускает взгляд, снова смотрит на Коннора — серьезно, ему там медом намазано, что ли, — и только тут Гэвин замечает, что Коннор уже не работает: только что равнодушный к разговору, теперь он смотрит на Манфреда, как олень в свете фар. — Проблема довольно деликатная, детектив, — вроде как Карл говорит с Гэвином, но пялится при этом на Коннора. — Мы с ним серьезно поссорились, наговорили лишнего. Ну да, а обычно-то между ними были мир и любовь. — Дело житейское, — хмыкает Гэвин, — я бы на вашем месте не беспокоился… Черта с два он бы не беспокоился. — И он в последнее время сильно переживает из-за андроидов, — продолжает Карл с нажимом, — из-за этого мы и поссорились, Лео был сильно на взводе. И я бы не хотел, чтобы он — вы понимаете, — сделал какую-нибудь глупость в сердцах. Напал на кого-нибудь, устроил публичную сцену. Наша семейная ситуация и так непростая… Он вздыхает, как обеспокоенный отец, и на мгновение Гэвин чувствует даже что-то вроде сочувствия. Публичная сцена сейчас в исполнении «брата лидера», когда революция еще не остыла, и правда идея так себе. Как и нападение на какого-нибудь андроида — скандал из этого пресса раздует от души. Гэвин думает о Маркусе — и, по большому счету, совсем не удивлен, что Лео свихнулся на почве андроидов. В доме Карла Гэвин андроидов (кроме Маркуса) не видел, но он и был-то там всего пару раз, так что это ни о чем не говорит. Это, если так подумать, даже странно. В один из этих визитов Гэвин даже видит, как у задних ворот в машину «Киберлайф» грузят пару кейсов — таких, в которых возят андроидов. Как раз когда Гэвин проходит мимо, эти придурки выпускают ящик, и тот едва не заваливается — прямо на Гэвина. Но они успевают выровнять его в последний момент. — Полегче, приятель, — огрызается Гэвин, потому что меньше всего на свете ему хочется, чтобы его убило кейсом с андроидом, но вместо извинений зарабатывает только нервозный взгляд. Даже киберлайфовские чуваки не любят копов. Может, дело было именно в Лео — может, Карл и хотел завести еще андроидов, но из-за Лео не стал и вернул покупку? — Я просто хочу найти своего сына, — говорит Карл, его лицо огорченно кривится, и жалость снова колет Гэвина изнутри, — хотя бы попытаться поговорить с ним еще раз… Коннор встает из-за стола так резко, что кресло скрипит, и Гэвин вздрагивает. — Я отойду на несколько минут, — напряжение в голосе Коннора режет слух, — я вернусь. Гэвин не сомневается, что он вернется, просто… Но ответить он не успевает: Коннор разворачивается и уходит, почти убегает в направлении допросных, и это все настолько странно, что Гэвин плевать хотел на деликатность — или осторожность. — Что-то случилось? — спрашивает Карл, в его голосе настоящая тревога, даже испуг. Но Гэвин качает головой — пустяки, дескать, и Карл улыбается с облегчением: — Тогда больше не буду отрывать вас от работы. — Я провожу, — отвечает Гэвин. Коннора он находит на лестнице, тот сидит и рассматривает противоположную стену, на которой нет ничего интересного, кроме нацарапанного ручкой ругательства. — Что случилось? — спрашивает он, — тебя выбесил Манфред? Коннор смотрит на него удивленно, оглядывается, будто только сейчас понимая, что его вообще «что-то выбесило» и где он находится. — Просто хотелось побыть одному, — отвечает он совершенно нормальным тоном. Ну да, это же нормально — уходить посреди разговора и прятаться на лестнице, разглядывая подделку на граффити. И Гэвин устал от недомолвок. — Почему ты не скажешь правду? — спрашивает он прямо. — Не понимаю, о чем ты. Гэвин вдыхает, выдыхает, потому что иногда бешенство так жжется, что удержать его внутри невозможно. — Все ты понимаешь, — сквозь зубы произносит он. Нет, если Гэвин не остановится сейчас, то уже не сможет замолчать до конца. Так что он просто оставляет Коннора одного. Может, все дело в этой работе — в этом деле, которое на самом деле не дело и которое никак не хочет закончиться хоть чем-то, что принесет Гэвину покой. Может, именно поэтому у них не складывается: они не могут расслабиться и наслаждаться друг другом. Может… Может, все еще получится, когда Гэвин доведет дело до конца, — и если Гэвин и осознает, что ставит все свои надежды не на ту лошадь, то это лучше, чем вовсе без надежд. Когда Коннор возвращается десять минут спустя, он спокоен, он улыбается Гэвину и делает вид, что разговора не было. Он даже приносит кофе и погружается в свой терминал, оставляя Гэвина в недоумении. Тот все думает о странном поведении Карла, еще более странном поведении Коннора и о том, что правда, казалось бы, ускользает каждый раз, когда они хоть на шаг приближаются к ней. Иногда ему кажется, что при всем его желании докопаться, Коннор не так уж сильно хочет узнать истину. Он не саботирует, но в его поисках нет и огня, и это так странно и жутко — что Гэвин жаждет мести там, где Коннор равнодушен. В мысли есть что-то, что не нравится Гэвину, так что он мотает головой и думает вместо этого, что Элайджа никогда не рассказывал ему об андроиде-омеге нового поколения, не хвастался научным прорывом, так сказать. Повинуясь некому порыву, Гэвин открывает свой ежедневник за октябрь и вяло смотрит на строчки с адресом Манфреда — надо же, они встречались всего через день после похищения Коннора, даже думать об этом странно. — А когда точно тебя вернули Элайдже? — спрашивает он. Коннор, который что-то печатает, поворачивает к нему голову — непохоже, чтобы вопрос его как-то обеспокоил. — Пятого октября в восемнадцать ноль семь, а что? — он использует двадцатичетырехчасовую систему, это забавно по-своему, Гэвин в голове тоже переучился. — Просто так, — Гэвин записывает время в блокноте и неуверенно улыбается. — Поедешь домой или задержишься на работе? — Если ты поедешь, то уеду с тобой, — Коннор возвращается к терминалу. За рабочее время он мог бы выполнять работу всего отдела, наверное, и то, что он не ушел окончательно в криминалисты, а остался здесь, маленькое чудо. Он говорит, ему просто интереснее работа полицейского, и Гэвин ему верит. — Реши, что ты хочешь на ужин. Гэвин ловит взгляд проходящего мимо Андерсона и скалится — да, Коннор уедет с ним и именно с ним разделит ужин (хотя он и не ест), — но сегодняшние резкие слова все не идут из головы, и проблема растет и растет, ее нельзя не замечать. Все их объятия оборачиваются крахом. Гэвин больше не может этого выносить. Звонок прерывает его тяжкие мысли, долгожданные новости одновременно радуют и пугают: кто-то из информаторов что-то слышал о безумном андроиде, и это может быть очередным ложным следом (мало ли в городе безумцев — что андроидов, что людей?), но интуиция впервые за все это время подергивается. — Кон, может, останешься в участке? — спрашивает Гэвин якобы непринужденно, потому что Коннор все равно слышал все, что сказала трубка, — это могут быть обычные слухи… — Я поеду, — сообщает Коннор, поднимаясь. — Не беспокойся обо мне, — голос смягчается, и наивно было считать, что Коннор не поймет истинных мыслей Гэвина, — все будет в порядке, и мое присутствие необходимо, если это действительно след. Он прав, но… — След не стоит риска, — и теперь Гэвин не пытается скрыть тревоги. — Если Фаулер узнает о риске, — Коннор берет со стола ключи от машины, его взгляд на Гэвина полон сарказма, — то отстранит меня, а скорее всего, и тебя. Он снова прав. Гэвин судорожно ищет возражения, его взгляд шарит по столу Коннора в тщетном поиске подсказок — за две недели на нем не прибавилось барахла, все тот же пустой аквариум, и все, — и это действительно чудо, что Фаулер до сих пор не отстранил их. Пока что о связи Коннора с этими андроидами никто не знает. С каждым днем расследование смерти того парня и гибели четырех омег в подвале все больше и больше выглядит как висяк. — Коннор, а у тебя вообще есть какие-то вещи? — спрашивает он внезапно для самого себя. Коннор с самого начала казался слишком недоступным и самодостаточным, чтобы задавать такие вопросы, и даже секс не изменил этого. Но сейчас Гэвин вдруг соображает, что в его квартиру Коннор не принес ничего. — Нет? — тот хмурится, будто вопрос застал его врасплох (невероятно), и ответ полон неуверенности (практически фантастика). — Зарядка, я забрал ее, когда ушел. Он протягивает Гэвину ключи, но тот сжимает его пальцы — контакт сейчас кажется необходимым. Гэвину хочется отвезти его домой и не выпускать из постели, пока между ними не останется даже воздуха. Хочется высказать, наконец, то, что скопилось внутри и давит на диафрагму. Хочется спросить, в чем их проблема. Хочется орать. Но вместо этого он говорит: — Я думаю, нам надо будет купить тебе что-нибудь, — ему вдруг сложно говорить, связки сжимаются, а щеки начинают гореть, это будто приглашать на свидание или подарить понравившемуся мальчику шоколадку, слишком неловко. У Коннора есть свои деньги, ему может не понравиться «опека», но Гэвин альфа, и иногда это сложно отодвигать в сторону. — Что-нибудь для дома. Для убежища, которое Гэвин обустраивал годами для себя — но на самом деле не для себя, и которое кажется пустым без Коннора. Как только тот выходит за дверь, внутри от него не остается даже запаха.

*

Место похоже на любой притон, в котором Гэвин бывал в своей жизни — кроме того, что конкретно в этом он действительно бывал, когда пытался разыскать Лео Манфреда, и забавное совпадение заставляет его усмехнуться. Может, им повезет, и они убьют двух зайцев, выполнив просьбу Карла. В кино притоны всегда выглядят злачно, но колоритно: интимный полумрак, неоновые вывески над баром, элегантные люди, одежда которых нарочито порвана, но всегда чистая и выглядит как подиумная картинка. Кино не передает запах, развязность обдолбанных придурков, то, как стараешься не прилипнуть к лужам бог знает чего на полу, гнилые зубы и опухшие лица посетителей. Что превращенные в ночлежку квартиры так же далеки от чистой подиумной картинки, как Гэвин от престижной работы. В таких местах всегда слишком светло либо слишком темно, и то и другое только подчеркивает убогость. Гэвину тут не рады, как не рады никому и никогда, кроме наркодилера. — Вспомнил анекдот? — спрашивает Коннор легкомысленно. Читает мысли, даже не глядя на Гэвина. Он слишком хорош, чтобы здесь находиться, и слишком уязвим, чтобы здесь находиться, тут много запахов, звуков, лиц, химических веществ. У Гэвина все время дрожат руки, но об этом Коннор не спрашивает. Он перешагивает через чьи-то ноги, движения такие плавные и в то же время экономные, что глаз не отвести, и почему-то в этой дыре он кажется уместным, как всегда и везде. «Местные» отводят от него взгляд — те, кто в принципе способен его сфокусировать. Они боятся, Гэвин чувствует их страх, хотя и не омега. — Вспомнил, что в свое время искал тут младшего Манфреда, — объясняет Гэвин, — может, удастся и сейчас о нем что-то узнать… Коннор спотыкается — буквально на ровном месте, и Гэвин протягивает руки, чтобы поймать его, но Коннор тут же выравнивается сам. — Младшего Манфреда? — повторяет он после небольшой паузы, словно не сразу сложил про себя слова. — Ты говоришь о Маркусе? Гэвин задирает брови. О Маркусе? А, точно, Маркус взял фамилию Карла после всего этого, а тот вроде как признал его сыном. Интересно, а наследство тоже отойдет ему, а не наркоману Лео? — Нет, я о Лео, — пустое и какое-то немного ошеломленное лицо Коннора вынуждает Гэвина напрячься. — Ты же знаешь Лео Манфреда? Коннор молчит, его зрачки расширяются, а диод сначала желтеет, а потом и краснеет, как всегда бывает, когда он что-то напряженно рассчитывает. Но когда Гэвин открывает рот, чтобы спросить, что такого он сказал, Коннор моргает и переводит на Гэвина взгляд — и его диод успокаивается. — Это сын Карла Манфреда, — он будто цитирует из википедии, — сейчас старший. Ну охренеть сакральное знание, но ответить сарказмом Гэвин не успевает: Коннор трет висок и отворачивается. — Ты разве не встречался с Карлом раньше? — ну, Коннор же жил у Элайджи, а Карл навещал приятеля или принимал его в гости, и наверняка Коннор присутствовал при этом, странно было бы, если бы они ни разу не встретились лично. Сегодня в участке они не вели себя так, будто давно знакомы — и, зная Элайджу, тут сложно испытывать удивление. Гэвин бывает у него редко, но все же за последние насколько месяцев заходил пару раз. Раз ему Элайджа не показывал Коннора, вполне мог не показывать и своему якобы другу. Но Коннор снова поворачивается, и вид у него настолько растерянный, что становится стремно. — Встречался, — он будто сам не особо уверен в том, что говорит, и снова трет висок, и Гэвин начинает тревожиться. — Тридцатого сентября. Или нет?.. — Ты не помнишь, какого числа? — поражается Гэвин. У Коннора встроенный календарь и абсолютная запись всех событий, он не может забыть. Разве что… — это из-за того… ну, случая? Он не может сказать это вслух. Коннор кивает, на мгновение в его глазах Гэвин видит смущение, а потом его лицо становится таким же нейтральным, как обычно. — Да, при похищении моя память повредилась, — он говорит об этом слишком легко, — из-за стресса могли пострадать и те файлы, которые были записаны раньше. Звучит спокойно и логично и в то же время чудовищно. Но Коннор уже проходит вперед, и его облегчение — будто он нашел идеальный ответ на сложный вопрос, — передается Гэвину даже через вонь и табачный дым.

*

Нужного парня они находят в дальнем углу, и с момента звонка он успел неслабо так накидаться, так что Гэвин выволакивает его на воздух в подворотне. Если, конечно, соседство с помойкой и местным аналогом туалета способно хоть кого-то освежить. — Сосредоточься, — приказывает он, пока Коннор прижимает парня к стене, чтобы стоял ровно и не падал — даже наркоману Гэвин не желает прилечь в подворотне, особенно в феврале, — бешеный омега, где ты его видел? Парень смотрит на него мутным взглядом, будто раз пятнадцать повторяет про себя вопрос, чтобы понять, — но его лицо светлеет. — Все омеги бешеные, — неожиданно трезвым голосом говорит он, но голова тут же начинает крениться набок. Хочется дать ему по роже, чтобы немного привести в себя, и Гэвин из последних сил сдерживается. Но Коннор хватает парня за подбородок, поворачивая лицо к себе и заглядывая в полные шмали глаза. — Точно, — говорит он, и виски Гэвина сжимает, — все абсолютно бешеные, но некоторые бешенее других. Где ты его видел? Накатывает дурнота, как всегда в такие моменты, но Гэвин прикусывает язык: эти минуты жизни Коннора не должны пропасть впустую только потому, что от гнева и страха Гэвину хочется кататься по асфальту. И, может, плакать. — Старое железнодорожное депо, — язык заплетается, но слова совершенно отчетливые, пьяному куда сложнее сопротивляться принуждению, — я там должен был встретиться с одним другом, потусовать вместе, — знает Гэвин таких друзей. — Ну, я пришел пораньше, очень уж хотелось поскорее увидеть друга, ты понимаешь, — Коннор кивает, и Гэвин тоже кивает, и на лице наркоши расцветает счастливая улыбка, — там я его видел, он пытался поймать кошку. Гэвина передергивает, и Коннора — он видит — передергивает тоже. — Что еще? — спрашивает тот тем не менее. — Я свалил оттуда, — парень ежится, — стремно это было… а мой приятель все не шел, так что я сдрейфил… — его слова становятся все более бессвязными, наркотики перевешивают необходимость говорить, — и я… и я… Как-то ясно, что больше от него не узнаешь ничего полезного, но Гэвин все же пытается: встряхивает придурка, заставляя посмотреть на себя. — Знаешь, где сейчас Лео Манфред? Лео! Манфред! — повторяет он медленнее, чтобы вопрос пролез через облако дури, — он тут бывал раньше, знаешь, где он сейчас? — Он сейчас ходит к Карлайлу, — голова у парня болтается, как у болванчика, — здесь поссорился с Сарой, и она сказала, что ее приятели ему яйца оторвут. Так что он зависает подальше отсюда, чтобы не лишиться яиц, — парень смеется лающим простуженным смехом, все сильнее, сгибается пополам, и связные слова явно окончательно покидают его разум. Напоследок Гэвин вталкивает его назад в подъезд, чтобы не замерз на улице. Он думает: стоит ли прямо сейчас ехать в депо и искать этого «охотника на кошек» (слова кажутся ироничными, но Гэвин не чувствует никакой иронии) — вполне может быть, что одичавший омега давно исчез оттуда, отправившись за кошками в любое другое место города. Но это единственная зацепка, которая у него есть. Или стоит ехать разыскивать, где там тусуется «компания Карлайла», чтобы вернуть блудного Манфреда-младшего домой? Но Коннор сползает по стене, и его диод горит красным, и это решает дело. Даже если они будут работать сутками, то все преступления в Детройте не предотвратить и не раскрыть, и боль от этой мысли давным-давно выветрилась, ведь Гэвин не первый год в полиции, — а шрам остался. Коннор может и не успеть это понять. По дороге домой Коннор не смотрит на него, с преувеличенным вниманием разглядывая пачку салфеток на коленях: он кажется потерянным. — Ты говорил, что ничего не помнишь? — Гэвин пробует почву, хотя тема опасная. Коннор переводит на него взгляд, глаза блестят как стеклышки, и где-то внутри Гэвина подросток до сих пор сидит, кусая пальцы в попытке осознать такую невероятную удачу. Коннор красивый, и сильный, и грациозный, его темные глаза и высокие скулы кружат голову, а его запах опьяняет — и все же для Гэвина он гораздо больше, чем красота, и сила, и запах. Если бы только Гэвин мог дать ему все, что он заслуживает. — Это не совсем правильное определение, — Коннор запинается, а он никогда не запинается, — это как будто кусок информации вырезан из меня целиком. Звучит ужасно. — Но ты же вспомнил ту мастерскую, — говорит Гэвин, хотя — наверное — стоит прекратить это все ковырять. Почему-то это кажется очень важным. Коннор снова смотрит на свои руки, сложенные на коленях, хотя за последние пять минут они не изменились. — Непросто объяснить, как это работает, — говорит он спокойно — но все же продолжает: — Я сделан так, чтобы реконструировать события. Какие-то вещи, детали, — он обводит рукой машину, — встраиваются в логические цепи, чтобы можно было понять, что произошло в том или ином случае. Это помогает в расследовании, но на самом деле это работает всегда. Моя память пропала целиком, но если появляется какая-то улика, она тянет за собой любую деталь, которую удается найти, чтобы построить приемлемый результат. — И какой результат приемлемый? — спрашивает Гэвин, пытаясь уложить все это в голове. Коннор так похож на человека — на омегу — что порой его нечеловеческая природа забывается. — Сто процентов, — Коннор улыбается и бросает на Гэвина быстрый взгляд, и в машине как будто становится светлее, — но сто процентов бывает далеко не всегда. — И здесь было не сто процентов? Коннор качает головой. — Определенно не сто процентов, но нельзя уничтожить все. Если есть хоть одна деталь, ее можно использовать для реконструкции. Он будто недоговаривает, и он сказал «уничтожить», и шестеренки в голове Гэвина крутятся со скоростью света. — Ты думаешь, Элайджа это сделал? — прямо спрашивает он, хотя ему приходится прикусить язык, чтобы не добавить ничего больше. — Все стер? И свет гаснет. — Я не знаю, — отвечает Коннор, — но я не буду его спрашивать… куда ты едешь? Гэвин как раз сворачивает на светофоре в сторону, ведущую вовсе не домой. — Надо забрать кое-что в участке, — поясняет он и вообще не лжет. Даже боковым зрением он видит, как расслабляются плечи Коннора. — Пять минут, не больше. И действительно, Крис ждет его у входа, взгляд полон любопытства, но Гэвин просто хлопает его по плечу, забирая пакет. Он завтра все объяснит — может быть. Пакет Гэвин кладет на колени Коннору — тот довольно большой, — вновь садясь за руль и игнорируя все вопросительные взгляды, которые Коннор ему посылает. — Что это? — спрашивает тот, видимо, сообразив, что взгляды не имеют эффекта, — работа? — А ты посмотри. Коннор шуршит пакетом, вытаскивает из него коробочку, встряхивает. — Камни? — Для твоего аквариума, — поясняет Гэвин и видит, как расширяются глаза Коннора — от одного этого сердце готово выскочить из груди. — Смотри дальше. Коннор смотрит на него несколько потрясенных секунд и вновь ныряет в пакет. Гэвин и так знает, что там: красно-черная пижама, несколько тщательно упакованных крошечных растений — тоже для аквариума, — бутылка с тириумом, альбом с фото снежинок и блок цветных стикеров. Коннору, конечно, не нужны стикеры, весь набор слишком ванильный для Гэвина и вынуждает его чувствовать все то же мучительно неловкое и в то же время парадоксально приятное чувство, что раньше. Он терпеливо ждет вердикта, готовясь ко всему. Коннор прижимает ткань пижамы к щеке и закрывает глаза, не в восторге, а скорее задумчиво, будто текстура ткани занимает его больше всего. — Я не знаю, чего ты хотел бы, — поясняет Гэвин, когда молчание слишком уж затягивается, — просто вдруг подумал, что ты не чувствуешь себя как дома. Это болезненное признание. — Я постараюсь почувствовать себя как дома, — отвечает Коннор, и его рука касается пальцев Гэвина на руле, — спасибо.

*

Начинается все хорошо — или Гэвину так кажется тогда, потому что сейчас Гэвину совершенно точно кажется: отношения стоит начинать с разговора, а не с секса, не с поцелуев, не с молчаливого соглашения спать вместе, не произнося необходимых слов. Но Гэвину слишком трудно сказать: был бы я тебе нужен, если бы ты не умирал? И еще: был бы ты со мной, если бы Эл оказался хоть на полпроцента меньшим мудаком? И еще: что ты на самом деле ко мне чувствуешь? И еще: что, если это просто ссора между тобой и бывшим, и рано или поздно ты поймешь, где твой настоящий дом? Слова Элайджи — Гэвин убеждает себя забыть о них, не думать, вымарать из головы, — все не желают уходить, и Гэвину все еще невозможно представить, что взаимная неприязнь выросла во что-то большее, чем страсть. Все в нем переворачивается от мысли, что Коннор в принципе может любить Элайджу, этого больного извращенца, использующего кого-то, кто не может отказать, создающего еще до рождения обреченную жизнь и наслаждающегося этим. Ублюдка, который был хозяином Коннора, а не его любовником — и все же да, Коннор может — может — любить его, и Гэвин ревнует. Коннору, наверное, тоже слишком трудно о чем-нибудь говорить. Но каждый раз, когда он тянется к Гэвину, он будто умирает от жажды, и в эти минуты все сомнения Гэвина отступают — чтобы вернуться опять, когда Гэвин закрывает глаза. Так что начинается все хорошо, они хотят друг друга, и их стремительные отношения быстро переходят от поцелуев на стоянке до поцелуев дома у Гэвина, а потом они без одежды, и запах кружит Гэвину голову, а вместе с ним кружит голову обнаженное тело Коннора. У него был омега однажды, но Гэвин не помнит таких оглушительных чувств: будто если Коннор сию секунду не будет принадлежать ему, то он обязательно умрет. Но Коннор принадлежит только себе — даже если об этом трудно помнить. Заползающую в душу утром неловкость Гэвин старается отогнать, и Коннор улыбается ему с другой стороны стола, вращая в руках стакан с тириумом, — он кажется невыносимо чужим тут, но Гэвин понятия не имеет, как это изменить. Мысль поговорить обо всем — о том, что болит у Гэвина внутри, и о том, что внутри у самого Коннора, — приходит и уходит. Слишком много Элайджи у него в голове, тот как будто нависает над Коннором огромной тенью, а говорить об Элайдже Гэвин не может. Они целуются в машине на стоянке: долго, и нежно, и пылко, и Гэвин мимолетно жалеет, что нельзя сейчас же развернуться и поехать назад. Но у них теперь полно времени, разве нет? Они все успеют. Мир раскалывается у Гэвина под ногами, когда всего несколько часов спустя Коннор сплевывает кровь на асфальт, и синее пятно кажется таким ярким, что болят глаза. — Наверное, это работает не сразу, — Коннор улыбается посиневшими от тириума губами, и в голосе больше вопроса, чем уверенности, — я уверен, скоро все будет в порядке. Но Гэвин знает правду в тот самый момент — и гонит ее. Она невыносима. — Ты никому не расскажешь, — произносит Коннор, в его голосе нет чар, нет приказа, но есть стальная непреклонность, вынуждающая Гэвина кивнуть, — никто не должен знать… пока все не наладится. С тех пор прошли дни и дни, а все не наладилось. Наоборот.

*

Сейчас Коннор сидит в центре кровати Гэвина, поджав под себя ноги, новая пижама смотрится на нем так хорошо, что у Гэвина пересыхает во рту. Хочется развернуть его, как подарок, но Коннор поднимает лицо, улыбаясь, в глазах вопрос, и в руках он держит раскрытый альбом — над фотографией снежинки висит бледная голограмма со схемой, — и Гэвину вдруг не хочется секса. Так что он вытирает волосы, бросает полотенце прямо на пол и падает на кровать рядом с Коннором — тот и не думает подвинуться. — Тебе нравится? — спрашивает Гэвин, устраивая голову на бедре Коннора, глядя снизу вверх. Вместо ответа Коннор наклоняется, касаясь губами его губ, но это не начало чего-то. Это просто нежность. Гэвин так и засыпает, ему снится какая-то мура, бессвязная и слишком яркая, и — когда за час до будильника он открывает глаза, Коннор все еще сидит в той же позе. Его голова опущена, а глаза закрыты, он кажется спящим, но он не шевельнулся, чтобы не будить Гэвина, и это что-то да значит.

*

Тело они находят в выстуженном грузовом вагоне — тут сотня таких вагонов, и обыскивать их все заняло бы вечность, но Коннора ведет не иначе как чутье: он так уверенно двигается, что Гэвину остается только поспевать следом. Сложно понять, сколько времени труп тут лежит, Гэвин надеется только, что вчера он был уже мертв, потому что мысли об упущенном времени всегда мучительны. Но Коннор опускается на колени и говорит: — Тело тут не меньше двух суток, — и это горько и приносит облегчение в одно и то же время. Гэвин звонит в участок и вызывает коронеров, пока Коннор осматривается. Тело похоже на все предыдущие и в то же время странно не похоже, но Гэвин понять не может, чем. Все те же высокие скулы, глаза закрыты, но Гэвин уверен, что они темные… Никаких следов борьбы не видно, и Гэвин поворачивается к Коннору, с трудом отрывая взгляд от трупа — чтобы задать вопросы. — Кон? — в тревоге спрашивает он. — Все в порядке, — отзывается тот. Все точно не в порядке — Коннор опирается рукой о холодную стену вагона и трет грудь, и у него снова растерянно-расчетливое выражение лица, словно то, что происходит внутри, гораздо важнее того, что снаружи. Гэвин не вправе решать за него, но знает, что скоро расскажет все Фаулеру. Даже если Коннор возненавидит его потом, Гэвин пойдет на все, чтобы купить ему время. Может быть, кто-то из коллег сопоставит факты и донесет, избавив его от бремени предательства, но Гэвин готов и сам. — Этот из другой партии, — говорит Коннор, снова наклоняясь над телом — от минутной слабости не осталось и следа, его лицо — лицо профессионала за работой. — Он старше, и странно, как он прожил так долго, — голос даже не вздрагивает, но брови сходятся на переносице, — у него нет следов цепей, — Коннор отворачивает воротник робы грузчика «Киберлайф» — одежда грязная и потертая, как будто была на андроиде с самого начала. — Старше? То есть его сделали раньше, чем тех? Коннор поворачивает руку трупа, рассматривая запястье, подносит ее к губам, касаясь пальцев языком — на них грязь, но ему это похоже, не мешает. — Его изготовили третьего октября прошлого года. Это… это как будто пыльный мешок прямо на голову. — Ты ошибаешься, — говорит Гэвин. Очень уверенно. Не может быть, чтобы этого андроида сделали… — Не это главное, Гэвин, — произносит Коннор. Не это главное? Что тогда главное во всей этой дикой истории? Но Коннор поворачивает голову андроида набок, и Гэвин сразу понимает, что тут главное: сзади череп вмят, небольшое развороченное отверстие топорщится оплавленной проводкой и кусками каркаса. Это выстрел прямо в затылок, Гэвин видел это десятки раз и у людей, и у андроидов, и это всегда одинаково мерзкая картина. — Он как-то выжил, — говорит Коннор, голос звучит глухо, — выбрался из могилы. — Из могилы? — Да, выбрался из могилы, — Коннор не отрывает от отверстия взгляда, — на его одежде и руках следы органики — тела человека, а еще земли. И я знаю, откуда эта земля. — Откуда? Это все звучит как бред, да и вид у Коннора — как будто он бредит, слишком уж быстро он вываливает на Гэвина новые подробности. — Догадался, — мрачно говорит Коннор. — Но… — Я просто знаю, ясно? — Коннор на глазах выходит из себя, и Гэвин отступает. Злить омегу опасно, просто Гэвин об этом порой забывает. — Знаю, что это за место. Я тебя отвезу. Они с трудом дожидаются коронеров — Коннор с каждой минутой выглядит все нервознее, а от этого и Гэвин нервничает все сильнее. Расследование выскальзывает из рук, и он теряет контроль над работой, а не только над жизнью. Это как искать разделочный тесак в магазине ножей с завязанными глазами: рано или поздно приведет к результату, вот только результатом будут отрезанные пальцы и море крови.

*

Коннор скрывается в машине, только увидев полицейские мигалки, и Гэвин — которому приходится задержаться, чтобы все объяснить, — чувствует его раздражение издалека. Но Коннор молчит, когда Гэвин наконец занимает пассажирское место, и они в тот же миг двигаются с места. — И куда мы едем?.. Но Коннор перебивает: — Не сейчас, — сканируя дорогу, — мне нужно подумать. Ладно. Гэвин готов потерпеть. Немного. Коннор паркует машину за бывшей свалкой андроидов — сейчас тут стоят мощные фонари, все оцеплено: за пару месяцев невозможно разобрать свалку целиком, но и оставлять валяться кучами то, что еще недавно было мусором, а теперь стало останками, нельзя. Даже сейчас, после темноты, работы продолжаются, но Коннор выходит из тачки и направляется не к свалке, а в противоположную сторону, туда, где темнеют ныне заброшенные и разваливающиеся малоэтажные здания. Наверное, и до них дойдут руки благоустройства, но сейчас властям явно не до развалюх. Что в этих зданиях такого интересного для Коннора? Может… может там была одна из этих подпольных лабораторий? Коннор резко останавливается. — Что из этого автомастерская? — спрашивает он и смотрит на Гэвина. Сквозь раздражение проглядывает растерянность. Тот осматривает здания, пытаясь понять по темным очертаниям, что из этого больше похоже на автомастерскую. — Там, — он указывает рукой. Это не знание, просто интуиция, но предположение не хуже любых других. Коннор, впрочем, кивает и двигается туда, вынуждая Гэвина плестись следом. Здание темнеет въездными воротами, на нем нет вывесок или каких-то опознавательных знаков, и Коннор на секунду замирает у входа, поднимая лицо и морща нос, будто принюхиваясь — и уверенно идет влево, туда, где за зданием огорожен большой двор. Внутри действительно автомобили, сваленные горами, как андроиды на свалке. Коннор петляет между ними, время от времени проваливаясь в снег. Все это выглядит все более безумным, но Гэвин не позволяет себе вмешиваться. Он уверен, что все это не каприз — даже до того, как чувствует запах. В конце лабиринта, за импровизированным надгробием из ржавого насквозь седана, в земле уже промерзшая яма. Из которой торчит человеческая голова. Голова выглядит ужасно, а вонь просто сбивает с ног. Сейчас холодно, к счастью, иначе Гэвин уверен — его бы вывернуло, и Коннор испытывал бы на нем свой сарказм до конца года. Учитывая, что год только недавно начался, это серьезная угроза. Впрочем, у Коннора самого такое лицо, будто его вот-вот вырвет. Прямо на труп. Опознать тело, конечно, невозможно на вид, но для Коннора нет ничего невозможного. Он смотрит на это развалившееся лицо несколько секунд, не сканируя даже, а будто раздумывая, а потом разворачивает карточку. Имя и фамилия — Том Спиди — ни о чем Гэвину не говорят, но странно было бы, если бы говорили. Наверняка Коннор именно сейчас посылает запрос, не разыскивался ли человек, и вызывает подкрепление, но лицо у него такое, будто у него голова разорвется прямо сейчас. — Думаешь, они не случайно тут оказались? — спрашивает Гэвин. Коннор смотрит на него с недоумением. — Случайно в одной могиле? — в ответ на его взгляд Гэвин неопределенно пожимает плечами, дескать, и не такое бывало. — Нет, не думаю, что случайно. Он приседает на корточки, опираясь на край ямы, вытягивает вторую руку, и Гэвин невольно отворачивается. Его желудок сегодня, кажется, устроил вечеринку. — Погиб пятого октября, — голос странно модулирует, — в двадцать три пятнадцать. Позже того андроида, и все же их закопали вместе. И… — И это в тот же день, когда тебя вернули, — заканчивает Гэвин. Сердце присоединяется к вечеринке — колотится как психованное. Неужели они наконец-то на верном пути? Неужели этот след приведет их куда-то? Хочется бежать и искать прямо сейчас, немедленно, каждая минута промедления кажется преступной. Если он найдет этих ублюдков, то все изменится — сейчас Гэвин в это верит всей душой. Но Гэвин не бежит: вместо этого он снова вызывает криминалистов, стоит на холодном ветру, пока Коннор осматривает давным-давно заваленное снегом место захоронения, и старается не дышать. Этот полуразложившийся труп слишком близко подбирается к его нервам, превращает трагедию Коннора во что-то слишком грязное и универсальное, парадоксально делает андроидов людьми даже больше, чем равные права. Все трупы похожи, гниют они или нет. Смерть похожа. Гэвин как никогда сожалеет, что бросил курить. Он думает: откуда начать? Непросто найти человека, которого убили больше четырех месяцев назад и на которого у тебя нет ничего, кроме сухой биографии. Спиди определенно имел отношение к той мастерской, но тех людей, которые были там официально трудоустроены, они уже проверили, и все они были мертвыми душами и бездомными. Но теперь, когда есть хоть одна фамилия, можно на что-то опереться, так что Коннору удается вытрясти из сети пару имен и факт лечения от наркотической зависимости несколько лет назад. С десяток притонов не приносит им удачи — везде не находится желающих помочь полиции в расследовании, несмотря на харизму Коннора, а до идеи устраивать полицейскую облаву на все ночлежки подряд с неясными перспективами Гэвин пока не дошел. Все эти трупы спутываются в одно гигантское дело, и Гэвин всерьез начинает опасаться, что его под ним погребет. Коннор сегодня выглядит гораздо хуже, чем всегда, — не думать об этом сложно. И все же им в конце концов улыбается удача. — Я ничего тебе не скажу, коп, — дама сидит на заднем сидении машины Гэвина с таким видом, будто в любой момент может уйти — но не уходит. Она похожа на африканскую богиню и смотрит на Гэвина с таким же презрением, но тот знает, как ее прижать. — Слушай, ну тут полно такого, за что тебя можно надолго закрыть, — говорит он, потому что она тут «администратор», а «администраторы» сами не ширяются. А значит, у них все в порядке с памятью. — Просто ищем дурачка по просьбе родственников. — Мы же не просим досье на ваших клиентов, — говорит Коннор мягко, и она пару секунд зависает на его диоде, — и не вмешиваемся в ваш бизнес. Нам просто нужно найти человека, — в его устах это звучит как благородная цель, призыв присоединиться к человеколюбивому предприятию. «Администратор» откидывается на спинку сиденья и смотрит на него скептически, но лицо Коннора полно искренней тревоги, доброжелательности и усталости задолбанного полицейского. И он омега. Это сложно игнорировать. — Мутил какие-то «проекты» с Карлайлом, — она язвительно хмыкает, — придурки. Типа открыть автомастерскую и заработать миллион или наладить экспорт мангалов из Канады, — она закатывает глаза, — мангалов. Из Канады. И заработать миллион, конечно, чтобы «свалить уже от этих неудачников». Такая типа амбициозная шваль тут каждый второй, потому что каждый первый давно превратил мозги в овсянку. Гэвин хмурится — какая-то мысль крутится у него в голове. Где он слышал эту фамилию? Повинуясь порыву, он поворачивается к Коннору и говорит: — Покажи фотку Манфреда… ну, Лео. Коннор хмурится, но послушно демонстрирует голограмму, для наглядности та двигается как гифка, и Лео на ней выглядит почти хорошо. — А вот этого хмыря знаешь? — спрашивает Гэвин, — ему тоже родаки прогулы ставят. — Так тоже из их компашки прожектеров, — как ни в чем не бывало отвечает барышня, пока у Гэвина буквально пульс выпрыгивает из ушей. — И что, он сейчас тут? Или вообще кто-то из этой их компашки? — Нихрена, может, и правда разбогатели, хотя я бы поставила скорее на «сдохли в подворотне», если ты понимаешь, о чем я. Гэвин понимает. Он смотрит на Коннора, и тот качает головой — не лжет, дескать, — и Гэвин только что был так близок и снова на шаг позади. Зато у него теперь есть дорога! Не дожидаясь новых расспросов, девица сама вылезает из машины и исчезает в темноте, и Гэвин поворачивается к Коннору, торжествуя, — и прикусывает язык. — Кон? Коннор смотрит на него с диким видом, и мгновение кажется, что он снова выйдет из себя, — но он наклоняется, сжимая виски. — Отвези меня домой, — просит он, — срочно. И Гэвин заводит машину. Дома Коннор проходит в ванную — движения кажутся механическими, — и без слов засовывает голову под кран. Испуганный Гэвин хватает его за плечи, только сейчас ощущая, какой он горячий, и что вода ледяная. — Какого хера? — не сдерживается он, но Коннор смотрит все тем же безумным взглядом. — Коннор? Тот моргает, словно видит Гэвина впервые. — Что? Что? Что? Происходит катастрофа, и собственное беспечное и идиотское поведение накатывает на Гэвина — как он это допустил? — Ты заканчиваешь это расследование, — говорит он то, что следовало сказать давным-давно. Коннор хмурится, по его лицу течет вода, смешиваясь с синей кровью из носа, он меньше всего похож на полицейского и того, кто знает, что делает со своей жизнью. — Нет! — Заканчиваешь! — не уступает Гэвин, — Коннор, ты что, не понимаешь?.. — Это ты не понимаешь! — Коннор обхватывает голову руками, его диод горит красным, и Гэвину по-настоящему страшно. — Ты… ты не понимаешь… — Я понимаю, что ты почему-то пытаешься себя угробить, — Гэвин осекается, когда Коннор отталкивает его плечом, выходя из ванной. — Мне не хватает деталей, — он будто испытывает самую настоящую боль, — не хватает деталей, чтобы построить хоть что-то понятное, слишком мало информации. Стольких кусков не хватает! У меня есть фото, но от фото мало толку. У меня есть голос, но его не с чем сравнить, покойник не разговаривает, если только… Он вдруг умолкает и замирает на месте, и какую бы чушь он не нес сейчас про детали, все, что Гэвин видит, — это как он прямо на глазах разваливается на куски. — Хорошо, — надо держать себя в руках, — хорошо, Кон. Давай с начала. Каких деталей и для чего? Ты что-то узнал, правильно? Говорить медленно и спокойно не так уж легко — Гэвин не то чтобы привык быть сдержанным, — но Коннор вроде успокаивается и даже смотрит на него с чем-то, напоминающим иронию. — Я не взорвусь прямо сейчас. Ха, Гэвин не так уж уверен. Но всегда приятно такое услышать. — Все не складывается, — Коннор садится на край кровати, и это хороший повод стянуть с него промокшую одежду, — никак… Он умолкает, словно снова зависает, поворачивает руки ладонями вверх, высвечивая фото покойника. — Видел его? — прерывающимся голосом спрашивает Гэвин. — Нет, никогда не видел, — говорит Коннор отстраненно, его диод мелькает бешено, — и вдруг он совершенно другим голосом произносит: — двойной чикенбургер. Двойной чикенбургер. Если до этого Гэвин не паниковал, то теперь точно паникует. — Коннор?.. — двойной чикенбургер? Что это должно означать? Перегрев сделал что-то с его мозгами? — Двойной чикенбургер, — повторяет Коннор, и плоская фотография модифицируется в объемную модель, а затем губы покойника повторяют вместе с Коннором: — Двойной чикенбургер. — Коннор? — Двойной… — голос едва заметно запинается и продолжает, — я всегда заклеиваю им глаза, ну и что, что под пресс! Не нравится, когда меня пишут… — губы голограммы идеально артикулируют. — ….За автомастерской возле свалки хорошее место… …Камски отвалит за него гору денег… — Коннор поднимает руку, и теперь лицо этого урода прямо напротив его лица, они будто смотрят друг другу в глаза. — Ты уверен, что он заплатит? Картинка внезапно гаснет, и Гэвин моргает от неожиданности. Он не в силах нарушить тишину, но Коннор поднимает на него взгляд, и Гэвина прорывает: — Ты видел его? — боже, они так близки, — видел его тогда? — Я никого не видел, — отвечает Коннор коротко. Гэвин прокручивает в голове слова и понимает. — Но я нашел образец голоса. — И что? Ты что-то вспомнил? Он не знает, хорошо это или плохо — то, как Коннор реагирует на эти воспоминания, ужасно, но… — Именно он решил передать меня Элайдже, а не убить, — голос у Коннора слишком уж отстраненный, — Элайджа распространял информацию, что готов заплатить даже дороже, чем я стою. И они, — он снова поднимает руки, но никаких фото не появляется, — не хотели рисковать. Они все поссорились, не могли договориться. И я, — он хмурится, — его переубедил. — Что? — не понимает Гэвин. — Я его переубедил, — повторяет Коннор, — я не смог бы переубедить всех. Выкуп Элайджи был моей единственной надеждой. — Хорошо, а остальные? Их ты тоже помнишь? Но Коннор качает головой. — Но чем больше информации, тем больше возможности все восстановить, — говорит он, и вид у него почему-то не радостный, — Гэвин… я не уверен, что хочу этим заниматься. Гэвин хлопает глазами, потому что смысл не сразу до него доходит. — Не хочешь все вспомнить? — Я хочу все вспомнить, — и теперь голос у Коннора полон уверенности, — но я не хочу искать этих людей. Он не хочет если не отомстить, то хотя бы восстановить справедливость? Это невозможно! — Но ты и не должен искать, — Гэвин подбирает слова, — я ведь именно об этом и прошу, чтобы ты не занимался этим делом. Просто скажи мне то, что тебе удалось узнать, и… — Я хочу уже закончить это все, — говорит Коннор, — я хочу оставить это в прошлом. Это невозможно. — Мы так близко к ответу, — Гэвин выпрямляется, — мы все равно должны раскрывать убийство. Убийства, Коннор, — твое почти убийство, не говорит он, и нет, он не готов отступить. — Просто помоги мне. Коннор смотрит на него несколько секунд. — Тогда нам надо найти Лео Манфреда, — бесцветно говорит он, — это единственная зацепка, которая у нас есть. Но сейчас я отдохну, — он встает на ноги, — это был тяжелый день, альфа. Он исчезает в ванной, и Гэвин пялится в закрывшуюся за ним дверь, пока бурлит от эмоций: недоумение, гнев и разочарование так тесно мешаются, что трудно мыслить здраво. То, что Коннор вдруг решил пойти на попятную сейчас, безумие — Гэвин должен узнать правду. Тогда наконец все наладится, разве нет? И он знает человека, который может в этом помочь.

***

На этот раз Элайджа не заставляет его ждать, и вид у него не такой вальяжный. С тех пор как Коннор переехал к Гэвину, они с Элайджей ни разу не разговаривали, и теперь по взгляду Эла Гэвин вполне понимает, почему. У него тоже не возникало желания поболтать с братом, пока была хоть какая-то надежда. — Чего тебе надо? — и по тону ясно, что Элайджа и на порог Гэвина не пустил бы. Но пустил же. У Гэвина прямо все внутри переворачивается, когда он говорит: — Я хочу поговорить, — потому что нихрена он не хочет разговаривать с Элайджей в это прекрасное утро, он даже видеть его не хочет и помнить, что Элайджа однажды был в жизни Коннора. Да и в его собственной жизни. — О Конноре. — О Конноре? — Элайджа закатывает глаза, — о моем андроиде Конноре, это ты хочешь сказать? — Он не твой, — Гэвин вспыхивает моментально, но сдерживается. — Он от тебя ушел. Гэвин сюда не скандалить пришел, хоть не скандалить с Элайджей невыносимо трудно. — Ушел от меня к тебе, ну да, — цедит Элайджа, — правда, только потому, что у него нет выбора, но какая удача для альфы вроде тебя. Гэвин, по крайней мере, не пытался никого купить. — Ты говорил, что заплатил выкуп, — он огромным усилием берет себя в руки и все же задает вопрос, — возможно, мы приблизились к тем, кто во всем этом замешан, но мне нужна информация. Мгновение ему кажется, что Эл пошлет его нахуй — и из своего дома заодно, — но тот после заметных колебаний говорит: — Ты действительно можешь их найти? — как будто не верит, что Гэвин способен хоть на что-то полезное. — Или это Коннор? — Какая разница? — не сдерживается Гэвин. — Просто скажи, ты знал, кому платишь? Элайджа сверлит его презрительным взглядом. — Конечно нет, иначе я бы их из-под земли достал, — отвечает он, — какой-то ублюдок — или ублюдки — связался со мной, потому что я предлагал деньги. И знаешь что? Я честно хотел отдать деньги и забыть о них, даже не думал их преследовать, лишь бы Коннора и правда вернули живым и целым. Сложно поверить, что Элайджу это правда волнует — но тот, похоже, не шутит. — Но когда я увидел, что они с ним сделали… — он сжимает зубы, и Гэвин сжимает зубы тоже, — я нанял детектива. Правда, тот ничерта не нашел, ни единой зацепки. Этот ублюдок — которому я заплатил — будто сквозь землю провалился… что? Он щурится, и Гэвин соображает, что пялится на него, как идиот. — Сквозь землю провалился, значит? — его мозги работают с тройным ускорением. — А не ты ли ему поспособствовал? А что, Элайджа мог бы… у него есть все деньги вселенной, он мог бы нанять какого-нибудь «детектива», чтобы отомстить. Тогда все его возмущение и демонстративная ненависть к похитителям — всего лишь игра. — Да пошел ты, — говорит Элайджа раздельно, — я не какой-то уголовник, с которыми ты любишь проводить время, я никаких преступлений в жизни не совершал. Если подумать — как бы ни хотелось рассуждать об обратном — как только права андроидов признали, Элайджа отпустил Коннора и не пытался принудить его ни к чему… Хотя считать Элайджу гуманистом и порядочным парнем не получается. — Какое отношение к этому всему имеет Лео Манфред? — потому что это безопасная тема, это не про Коннора — по крайней мере, не про «болезнь» Коннора, и про нее Гэвин все никак не решается заговорить. Элайджа, похоже, действительно удивлен внезапностью вопроса — или так хорошо прикидывается, что Гэвин не может отличить лжи. — Никакого, — отвечает он неохотно, — при чем тут Лео Манфред? У него давно нет мозгов, Карл махнул на него рукой. Он всегда хотел ребенка от омеги, но так и не нашел никого, кто согласился бы с ним спать, — в его голосе слишком много эмоций, чтобы различить их все: будто Элайджа сам в другой ситуации. Просто Карл не умеет делать андроидов, увы и ах. — С Маркусом он почти получил то, что хотел, неудивительно, что у Лео только сильнее снесло крышу. Хотя, — он взмахивает рукой, — там изначально все было не в порядке. Гэвин сомневается, что это потому что Карл был идеальным отцом. — Ну да, а Маркуса ты запрограммировал точно как ему надо, да? Никакой снесенной крыши, наркоты, прямо идеальный ребенок от омеги. Ему ты тоже что-нибудь сломал? Хотя он же альфа, он не станет умирать по твоему капризу. Гэвин хватается за подлокотники, чтобы не схватиться за шею Элайджи. — С чего бы Коннору умирать теперь? — чашка звенит в руках Элайджи. — Он своего добился, наконец-то получил моего дебильного брата, неудачника без денег и перспектив… Мир ощутимо подрагивает под креслом Гэвина. — Наконец-то?.. — Очарован долбаным полицейским, — Элайджа словно вообще не слушает, — вздыхал по тебе, как будто ты чего-то стоишь, пока я делал для него все. И теперь даже поймать этих ублюдков не способен, ты ничтожество, Гэвин, и именно тебя он выбрал, чтобы увлечься? Я сделал идеальное создание, и оно оказалось влюбленным в недоделанного альфу идиотом… — Он знал меня раньше? — спрашивает Гэвин, потому что прямо сейчас умрет без ясности в этом простом вопросе. — Ну что ты, — Элайджа вздыхает, — он совершенно просто так собрал вещи и свалил от меня. С риском умереть, если ты окажешься точно таким говнюком, какой ты и есть. Гениальный план, что могло пойти не так. Но в конце концов он получил что хотел, — и Элайджа пожимает плечами, так неубедительно имитируя равнодушие, что больно смотреть. — Поэтому ты сделал так, чтобы ему точно не стало лучше? — голос Гэвина обрывается, и несколько секунд он не может произнести ни звука. Коннор утверждает, что нет, но Коннор не пробовал с другими. Он… он пробовал только с Гэвином, и Элайджа теперь вываливает все эти откровения как что-то обыденное, как что-то, что Гэвин должен знать. Но он и должен знать… знал бы, если бы Коннор сказал ему. Элайджа запрокидывает голову и смеется, но звучит не слишком-то естественно. — Только не говори, что не спал с ним, — говорит он, — неужели строишь джентльмена, Гэв? Меч на постели, свидания и все это дерьмо… могу поспорить, он в восторге, даже если сдохнет, пока ты играешь в ухаживания. Коннор всегда целуется так пылко, что у Гэвина не было шанса проверить, без ума ли он от свиданий и меча на постели, и это неприятно колет под ребрами. — Ну да, ты предпочитаешь ухаживать с помощью принуждения, — роняет он, — лучший альфа на свете. Элайджа поджимает губы, смех как рукой снимает. А ведь он тоже едва сдерживается, с какой-то отстраненностью понимает Гэвин, едва сдерживается, чтобы не устроить драку. Ревность висит между ними как дымовая завеса. — Ты за ним вообще никак не ухаживал, а вот поди ж ты. Я ничего ему не ломал, придурок, может, он просто не ждет от тебя ничего вменяемого. Ты даже свою работу выполнять не в состоянии. Я, по крайней мере, нанимал детектива, а ты за… сколько ты этим делом занимаешься? — так ничего и не нашел! Они чертовски быстро перешли к оскорблениям, и каждый удар Элайджи не проходит мимо — Гэвин действительно никак не приблизится к этим скотам, и пусть один из них мертв — Гэвин по-прежнему не чувствует себя удовлетворенным. — А если ты про его память, то я собирался убрать только лишнее, — как ни в чем не бывало говорит Элайджа, — то, что вырезалось вообще все — это случайность, сработал защитный механизм или просто сбой системы. И нет, у меня нет резервной копии, я к такому не готовился… Он умолкает — видимо, настолько потрясенное у Гэвина делается лицо. — Ты хочешь сказать, что действительно стер что-то? — тот ушам своим не верит, настолько чудовищно то, что Элайджа подает как совершенно нормальный поступок. Гэвин сам себя чувствует, будто у него оторвали ноги, и теперь он корчится от боли, но не может уйти. Он подозревал, да и Коннор практически подтвердил, но Элайджа — его брат, даже если порой так хочется об этом забыть. Тот краснеет, притворное спокойствие слетает с него, хотя и так держалось не слишком крепко. — О, а ты бы, конечно, это все оставил, — едко произносит он, и в глазах у него желание ударить посильнее, — все эти потрясающие вещи, которые каждый пожелает запомнить во всех подробностях: как тебя расчленяют заживо, как копаются в твоих внутренностях своими грязными руками, как пытаются сломить твою волю и вывернуть даже твой разум наизнанку. Он будто упивается каждым словом, пока Гэвин борется с тошнотой. — Можно подумать, ты сделал что-то другое, — говорит он. — Я мою руки, — огрызается Элайджа. За его напором будто кроется что-то, о чем он умалчивает — но Гэвин сейчас слишком выбит из колеи, — я лишь пытался немного подкорректировать. Он совершенно безумный ублюдок — но если у Гэвина и были надежды узнать что-то о пропавших из памяти вещах или о болезни Коннора, то сейчас, под полным ненависти взглядом Элайджи, они рассыпаются в труху. Немного подкорректировать… — Если все же найдешь кого-то, то я лично пришлю ящик выпивки, — качает головой Элайджа, — только я в это не верю. Что ж, может быть, у Коннора и были иллюзии, но теперь их нет, — он усмехается, — стоило ли вздыхать?

***

Гэвин сидит в машине под окнами собственного дома — долго, он не замечает, сколько времени проходит. В мыслях сумбур: Элайджа не сказал ничего нового и в то же время сказал. Разгадка — что Гэвин слишком зациклился на деле, и это затмило его реальные отношения с Коннором, — болтается на периферии сознания, но Гэвин пока не готов ее принять. Ему так хочется быть выдающимся, быть необходимым, показать Коннору, что тот не ошибся с выбором… Так хочется дать то, что не может дать больше никто… Что, кажется, он забывает дать самое главное. Когда Гэвин открывает дверь, Коннор выходит из гостиной и молча смотрит на него — хотя должен быть на работе. Но он тут, ждет Гэвина, и тот снимает куртку под его внимательным взглядом, не зная, с чего начать разговор. Слишком многое нужно сказать. — Ты ведь был у Элайджи? — спрашивает Коннор ровно — проблему начала разговора он решает сам. Имя Элайджи вызывает привычную вспышку гнева, и Гэвин говорит раньше, чем успевает остановить себя: — Я же просил не читать мои мысли. Коннор пожимает плечами. — Это не мысли, я чувствую его запах. — Мне просто надо было спросить кое-что про Лео Манфреда, — звучит точно как оправдания, — и я думал… Может, поговорить о твоей проблеме… — С Элайджей? — Коннор засовывает руки в карманы штанов, и этот жест лучше слов говорит о том, как сильно он выбит из колеи. — Ты говорил с Элайджей, вместо того чтобы говорить со мной? Да еще и о моих проблемах? Гэвин чувствует опасность этого разговора, но сейчас слишком поздно идти на попятную. Он сжимает кулаки. — Да потому что эти проблемы из-за него, — он не готов к этому обсуждению, но обсуждение не готово его подождать. — Ты ушел от него, но вы были вместе — и он может знать, как тебе помочь! Коннор смотрит на него как на придурка, который чертовски близко подошел к границе его терпения, и Гэвин только сейчас — он сама наблюдательность в размышлениях о своем омеге и своем брате, — замечает, как Коннор зол. Выведен из себя. В бешенстве. — Я ушел от него не для того, чтобы он все равно постоянно тут был, — Коннор трет виски, диод на мгновение краснеет, — Элайджа, Элайджа, в твоих мыслях только Элайджа. Это потому что тот парень ушел от тебя? Ты любишь его до сих пор — а может, тебе стоит жить с твоим братом, может, я в этих отношениях лишний? Гэвин отступает, ошеломленный. — Но… как ты можешь такое говорить? Я круглыми сутками на работе, ищу этих ублюдков, — потому что у Элайджи все деньги мира, и он не смог — а Гэвин сможет, обязан смочь. — Я хочу сделать это для тебя, Коннор, чтобы ты был счастлив. Чтобы… чтобы это прекратилось. Он умолкает, растеряв все слова под испытующим взглядом Коннора. Чтобы у нас все наконец-то получилось, вот что Гэвин хочет сказать, все получилось и ты перестал умирать. Но Коннор качает головой. — Или чтобы найти того, кто наступил тебе на хвост, потому что как они посмели тронуть то, что принадлежит тебе, и бла-бла-бла, — он не скрывает сарказма, и каждое слово набатом отзывается в душе Гэвина, потому что да, да, да, и в то же время стыдом — потому что Коннор не его собственность. — Ты их из-под земли достанешь, и пока их не покарают по всей строгости закона, ты не сможешь даже взглянуть на меня без драмы. Пафосные слова так тесно перемешаны с насмешкой — и с горечью — что Гэвин чувствует, как кровь приливает к лицу. Все то, о чем он сам думал и что казалось таким сложным комком эмоций, теперь безжалостно разложено перед ним, и в реальности оно до отвращения просто. — Вот только об одном ты забываешь, — Коннор делает шаг вперед, кладет Гэвину руку на грудь — сердце Гэвина бьется под его ладонью как бешеное, и он смотрит Гэвину в глаза пристально и требовательно, — я могу о себе позаботиться, Рид. Элайджа предложил деньги, но я сам себя спас, я использовал каждую возможность — и знаешь что? У меня все получилось. Мне не нужен альфа-спаситель. — Но это единственное, что я могу для тебя сделать, — вырывается у Гэвина. Вот то, что его по-настоящему терзает. — Прошло целых две недели, и ничего не произошло! Я не подхожу тебе, становится все хуже, и что ты предлагаешь — смотреть, как ты просто умрешь? Конечно, я хочу найти этих ублюдков — чтобы у тебя было время попробовать с кем-то еще, если я тебе не нравлюсь… Коннор делает еще шаг вперед — и Гэвин отшатывается, потому что чувствует, что прямо сейчас получит по лицу, и не банальную пощечину. Коннор омега, а омеги склонны к насилию, и иногда довольно кровавому, но Гэвину нечасто доводилось быть объектом такого внимания. Однако Коннор берет себя в руки, и по глазам видно, что на это уходит вся его воля. — Ты что, идиот? — шипит он, но явно только потому, что не хочет кричать. — Дело не в моих чувствах, не в том, что мне нравится, не в моей, скажем так, болезни! Дело в тебе! Это ты зациклился на Элайдже и на этом деле, хотя я просто хочу быть с тобой! Мне не нужно время, я не собираюсь ни с кем пробовать, я уже все решил — так с какой стати ты сейчас пытаешься все за меня перерешать, альфа? — Да потому что я хочу, чтобы ты поправился! — вспыхивает Гэвин. Неужели так трудно это понять? Неужели не очевидно, что Гэвин хочет помочь ему? Что… Гэвин прикусывает губу и чувствует боль, потому что неприятные мыслишки — что сам омега лучше знает, что для него помощь, — эти мыслишки заполняют голову, как гудящие пчелы, и не желают уходить. Он не задумывался прежде, что его жажда раскрыть это дело больше напоминает одержимость — ту самую, что он видел в глазах Элайджи. Но Коннор говорит, что хочет быть с ним, и вовсе не потому, что Гэвин его ключ к мести. Гэвину кажется, что если бы Коннор хотел отомстить, он справился бы сам. — Это правда, что ты обо мне знал? — спрашивает он. — До всего этого — до того, как ты пришел в полицию? Коннор сжимает губы. — Ты брат Элайджи, — произносит он без выражения, — как я мог о тебе не знать? Это звучит слишком сухо и совсем не отвечает на вопрос Гэвина, и то, что сказал Элайджа, сейчас — при взгляде в эти совершенно спокойные темные глаза — кажется совершенно невероятным. Невозможным. Коннор будто ждет чего-то и, не дождавшись — Гэвин все еще ищет нужные слова! — опускает плечи. — Что ж, — он качает головой, — раз тебе так нужно это дело, то я расскажу все, что вспомнил и сопоставил. Гэвин вдруг осознает: Коннор выглядит точно таким же, каким казался тут две недели назад — одиноким и чужим, и у Гэвина слишком много мыслей, чтобы сосредоточиться на одной. — Замешан ли в этом Лео Манфред? — произносит Коннор снова своим деловым тоном, от эмоций ни следа, будто они на совещании в участке, дрожь в голосе едва различима уху. — Я не знаю, я не помню там его голос. Моя память отрывочна, то, в чем я уверен, путается с тем, что не набирает и тридцати процентов. Он был знаком с убитым, это факт. Гэвин совсем не удивлен — к этому все вело. Картина произошедшего кажется ему очевидной: Лео сам видел Коннора или ему рассказал отец, и Лео наркоман и ненавидит андроидов, но андроид Элайджи наверняка стоит кучу денег. Тот самый миллион, который эти укурки так хотели заработать. И, судя по всему, заработали — глядя на холодное лицо Коннора, Гэвину впервые в жизни хочется убивать. Кто там в процессе застрелил кого, закопав за автомастерской, не так важно — сколько смертей Гэвин видел и из-за денег поменьше, но если бы он хотел штамповать поддельных омег, а соучастник продал оригинал большой шишке, он бы тоже вышел из себя. Придурка убили, а с ним «убили» того самого первого андроида, который оказался негодным, а Коннор вернулся к Элайдже — и благодаря этому они сейчас разговаривают, но Гэвин не способен испытывать благодарность к мертвецу. Все, что он испытывает, это растерянность. Будто это теперь важно — сладость разгадки оставляет во рту Гэвина совсем не сладкий вкус. Он в шаге от того, чтобы потерять нечто настолько дорогое: потерять фигурально или даже физически, и тяжесть происходящего наваливается на него, придавливая к земле. Он любит Коннора, а Коннор любит его, он сам так говорит — и даже Элайджа говорил именно это. А значит, вся проблема только в одном… — Мы оставим это дело, — говорит он вслух и поражается тому, как уверенно звучит его голос, — я завтра утром поговорю с Фаулером. Передадим все другим детективам, пусть бегают по всем притонам за этим говнюком. — Что? — Коннор сводит брови на переносице, явно ошеломленный этим внезапным поворотом. — В каком смысле? Но Гэвин уже берет его руки в свои, и теперь правда очевидна ему, хотя по-прежнему причиняет боль. Все это время он думал о своих чувствах и своих поисках, но где в этом уравнении забота о Конноре? — В прямом, Коннор. Рано или поздно их все равно поймают — или они перебьют друг друга из-за денег. Не буду врать, что мне пофиг, но это не стоит того, чтобы причинять тебе боль. Коннор смотрит на него так, будто понять не может, где подвох. Опускает взгляд на их руки, его пальцы вздрагивают, сжимая пальцы Гэвина. — Ты действительно готов? Гэвин действительно готов. И тогда Коннор улыбается ему — эта улыбка освещает в душе Гэвина каждый чертов закоулок, и за нее он готов на что угодно когда угодно, и — проклятье — когда вообще он успел так влюбиться? Коннор подается вперед, превращая их близость в объятие, целует уголок его рта, щеку, его пальцы на ладонях Гэвина сжимаются, а вместе с ними сжимается и пружина в животе Гэвина, а между ног тяжелеет. Но он колеблется — бездумная страсть уже сыграла с ними злую шутку, скрыв то, что могло бы быть: взаимопонимание, заботу, нежность. Сейчас Гэвин не хочет упустить так много важного из-за спешки. Но Коннор касается его губ своими — и тут же отстраняется, берет Гэвина за руки, в его глазах вопрос. — Все наладится, — говорит Гэвин, хотя в его сердце тлеют сомнения. Плевать на сомнения, все в любом случае наладится: между ними, между Коннором и кем-то еще, даже если между Коннором и Элайджей. Ревность отступает под напором одной мысли — с Коннором все будет в порядке, нужно только помочь ему. Поддержать. Подставить плечо или руку, если самому ему трудно идти без оторванных ножек. — Все наладится, — говорит Гэвин увереннее, — у тебя все будет хорошо. Коннор качает головой. – У нас все будет хорошо, — и он снова целует Гэвина. Его губы приоткрываются, впуская язык Гэвина, и тот держится всего мгновение, другое… Притягивает Коннора к себе, обхватывая за талию, и от близости его тела голова идет кругом, и даже одежда не мешает Гэвину чувствовать тепло. Он не может оторвать рук — но заниматься любовью можно по-разному, иногда просто нужна хорошая оплеуха, чтобы прийти в себя и вытолкать из постели ущемленную гордость и посторонних людей. — Нам лучше лечь, — Гэвин произносит это как вопрос, и Коннор улыбается в ответ. Его зубы сейчас кажутся такими острыми, что Гэвин задумывается — может ли омега перегрызть глотку? Кажется, эта мысль не должна его так возбуждать. Коннор садится на край кровати — но тянет Гэвина за собой, их губы сталкиваются, пока Гэвин с трудом балансирует, уперевшись в край кровати коленом. Желание скручивается в животе, в груди, давит на легкие, заставляя его дышать чаще и резче, и от недостатка кислорода в глазах темнеет. А может, дело вовсе не в кислороде. Он раздевается под взглядом Коннора, и тот терпеливо ждет — глаза кажутся черными и огромными, они будто затягивают Гэвина, и тот горит. Ладони Коннора ложатся на его живот, мучительно горячие, но Гэвин не жалуется, он уже далеко за гранью жалоб… Коннор прижимает к его животу губы, и стон сам по себе вырывается из горла. Но Гэвин находит в себе силы отступить, хотя член протестует, как будто внезапно отрастил собственные мозги — не больно-то умные, но они точно понимают, к чему идет дело. И нет, Гэвин хочет не этого. Он улыбается Коннору, задирает брови приглашающе, и тот тихо смеется, откидываясь на локтях. Из всей его фигуры как будто на глазах уходит напряжение. Подняв ногу, он упирается в бедро Гэвина ступней — такой же горячей, как руки. Наверное, можно кончить прямо так, эта игра заводит сильнее, чем секс. Но у Гэвина большие планы. Дернув ногу Коннора вверх, он окончательно опрокидывает того на матрас, хватается за вторую ногу, чтобы стащить брюки. Следом отправляется белье, и бедра Коннора уже под его руками, такие гладкие, что невозможно устоять. Опустившись на колени, он закидывает ноги Коннора себе на плечи (пошлая мысль, что ноги Коннора наверняка со стороны смотрятся там идеально), целует внутреннюю сторону бедра — медленно, не спеша — и накрывает ртом член. Берет сразу и глубоко, почти до основания, тут же выпускает, спускаясь к яйцам, еще ниже, лаская и вылизывая все, до чего может дотянуться в таком неустойчивом положении, и наверняка его пальцы оставляют на бедрах Коннора вмятины — если на пластике вообще возможно их оставить. И даже если невозможно. Коннор стонет и извивается под ним, и любые неудобства того стоят. Между ног он совсем как человек — и удовольствие, похоже, получает как человек. Но даже если есть другие варианты — не проблема, Гэвин просто запомнит их все. Подняв голову, он смотрит в Коннору в лицо и облизывает губы — тот сжимает простыню в пальцах, голубые пятна у него на скулах, блестящие глаза и растрепанные волосы едва не доходят Гэвина до оргазма. Но они еще не закончили. Гэвин забирается на кровать, нависает над Коннором, их лица рядом, и Гэвин видит сложность рисунка на его радужке, приглушенный блеск в глубине за зрачками. Они целуются — долго, глубоко, пытаясь оторваться, но снова приникают к губам друг друга, их языки так глубоко, что Гэвин боится (или совсем не боится) задохнуться. Упираясь ему в плечи, Коннор отстраняет его — он ослепителен с этой его улыбкой, от которой у Гэвина щиплет глаза. Куснув Гэвина за губу, он перекатывается на живот, его задница вжимается Гэвину в пах — и все, тот утрачивает последнюю связность в голове. Прижавшись губами к его шее, Гэвин скользит ладонью по его боку, бедру, все ниже и по ягодице — и Коннор с готовностью выгибается под его прикосновениями. Его тело напрягается, когда Гэвин входит, и тут же расслабляется, и они двигаются синхронно и плавно. Гэвин чувствует руку Коннора на своем бедре и ускоряет темп, покрывая его спину и плечи влажными поцелуями. Оргазм не накатывает и не оглушает, он просто наступает — тепло разливается в животе, дыхание сжимается в груди, и стоны Коннора и все быстрее двигающиеся ягодицы толкают Гэвина за черту. Сознание то отключается, то идет яркими пятнами и волнами, и только чувствуя поцелуй на губах, тот окончательно приходит в себя. Коннор лежит рядом и смотрит ему в глаза с тем самым непонятным чувством. — Ты так нравился мне, — говорит он тихо, — я был очарован. — А потом? — спрашивает Гэвин, и его сердце замирает. — А потом ты меня разочаровал, — это звучит без обвинения, просто с грустью, будто нет ничего странного в разочаровании. Ничего неожиданного. Это жестокие слова, практически удар — но Коннор не кажется нападающим, в его устах это просто будто рассуждение вслух. Гэвин вспоминает, как Коннор говорил о парне, в которого был влюблен, — и не хочет верить. — Но я могу тебя снова очаровать? И снова тебе понравиться? Коннор улыбается. — Можешь попробовать, — он поднимает руку, гладит Гэвина по щеке, и тот плывет, — просто не забывай обо мне, и я весь твой, альфа. Он разбивает Гэвину сердце сотней самых неожиданных способов. Но надо идти вперед. — Мне не нравится, что тут так мало твоих вещей, — признается Гэвин, ему хочется каждый день возвращаться в свое жилище и видеть, что Коннор здесь во всех смыслах слова. — Не нравится, что у тебя вообще мало вещей. — У меня есть деньги, — пожимает плечами Коннор. — Да, я знаю, что у тебя есть деньги, но… Телефон звонит, перебивая его на середине слова — от резкого звука Гэвин вздрагивает, настолько далеко сейчас были его мысли. — Привет, коп, — голос смутно знакомый, и Гэвин хмурится, пытаясь понять, кто на том конце — но звонящая сама разрешает его сомнения: — Это Эмбер, мы с тобой вчера болтали, помнишь? Не могу дозвониться до красивого мальчика, а у нас тут небольшая заваруха. Гэвин смотрит на Коннора, и тот начинает мелькать диодом — то ли связываясь с участком, то ли пробивая, где в городе сейчас заварухи. — Что за проблемы? — наркодилерша вряд ли будет звонить копу, если кого-то не расчленяют в ее ночлежке прямо сейчас — и этого кого-то точно хватятся. — Тот паренек, которого ты искал, Лео, — голос слегка задыхается, — этот уебок устроил стрельбу и свалил с пистолетом, и мне нахуй не надо, чтобы потом разыскивать этого придурка пришли ко мне! — Куда он пошел? И когда? — Минут, ну, может, десять назад, — за Эмбер кто-то орет, она бормочет в сторону — Гэвин не может разобрать что, — короче, я тебе звоню только потому, что ты искал его тут и обязательно припрешься снова, если он кого-нибудь пришьет. Он что-то про пластиковых уродов орал! Гэвин как-то холодеет всем телом. Ну охренеть, у них там где-то обдолбанный чувак, который может убить первого встречного. — Понял, — говорит он, когда Эмбер уже бросает трубку. — И где нам его искать? Но Коннор совсем не кажется растерянным. Он встает и начинает одеваться, пока Гэвин смотрит на него и пытается в голове прикидывать карту города. — Шевелись, — коротко командует Коннор, — это же очевидно! Нельзя терять времени. И пусть Гэвин тормозит, но от вида голой задницы Коннора кровь начинает двигаться в теле и неизбежно приливает к голове — и да, это очевидно. — Он пошел к Карлу, — бормочет он и тоже вскакивает. Десять минут — это полно времени. — Я думал, мы этим больше не занимаемся, — говорит он в машине. Но Коннор только бросает на него взгляд и тут же отворачивается. — С завтрашнего дня, — лаконично отвечает он и заводит машину.

*

Дорога до дома Карла занимает двадцать минут, потому что чертовы пробки, и каждую из этих минут Гэвин думает, что они явятся и обнаружат труп старика. Коннор вызывает к дому Манфреда подкрепление, но не факт, что кто-то из них успеет раньше. И точно, полицейских машин нет, когда они паркуются у ворот. Створка приоткрыта, и — хотя у них нет ордера — Гэвин считает это достаточным приглашением. В конце концов, речь о жизни человека. Картина, которая открывается им в гостиной, точно такая, с которой ни один полицейский не хочет встретиться во время работы. Карл обмяк в кресле, вид у него такой, будто он уже мертв — только ему забыли об этом рассказать, и он смотрит на своего сына с последней смертной надеждой в глазах. Может, надеется разглядеть там что-то человеческое. Лео трясущимися руками держит его на мушке, и Гэвин покрывается холодным потом: парень точно слишком обдолбан, чтобы прислушиваться к голосу разума, и недостаточно обдолбан, чтобы просто схватить его и надеяться, что он никуда не попадет. — Тихо, тихо, — произносит он, поднимая пистолет и понимая в то же время, что выстрел тут ничего не решит, — эй, полегче, приятель. Он замечает краем глаза, как Коннор резко поворачивается, глядя на него, но не позволяет себе разорвать зрительный контакт. Тут сумасшедший с оружием, одна ошибка дорого им обойдется. — Я всех убью, — заявляет Лео, голос срывается на высокие ноты, — и потом этого выродка, который себя называет отцом! — Или мы успокоимся, опустим оружие, поговорим… — Гэвин понимает в тот же миг, что никакие уговоры не сработают, что до стрельбы считанные мгновения. — Мистер Манфред, — вклинивается Коннор, и в первое мгновение кажется, что он обращается к Карлу. Но его взгляд прикован к Лео. Гэвин матерится про себя, его пальцы на рукоятке сжимаются — он боится влезать, и боится спровоцировать наркомана, и ситуация отстойная. — Мистер Манфред, — повторяет Коннор и делает шаг вперед, — Лео. Я прошу вас, не совершайте ошибку. Чары обволакивают, забиваются в уши, и Гэвин готов стрелять прямо сейчас, потому что каждое слово — утекающая жизнь Коннора. Но тому как будто наплевать — и Лео тоже, естественно, плевать. — Ошибку? — язык заплетается еще сильнее. — Ошибку? Я… знаешь, когда я совершил ошибку? Когда послушал Карлайла… А я… мне это нахрен было не нужно, я просто хотел снять копию и закопать тебя поглубже, а эти хуесосы… — Лео, — оживает старший Манфред, — сынок… — Заткнись! — «сынок» явно не настроен на переговоры. — Это все ты виноват! Если бы не ты, я бы такое не придумал! — Лео! — в голосе Манфреда самый настоящий ужас, — замолчи, что ты говоришь? Коннор делает еще пару шагов и оказывается прямо перед ним, поднимает руку — и Гэвин одновременно сжимает пистолет, пока спина у него покрывается потом, — черта с два он позволит этому укурку выстрелить. — Опусти оружие, — просит Коннор, — не нужно угрожать. — Да ты! Не смей со мной такое делать!.. — дуло пистолета у самого лица Коннора, и палец Гэвина немеет на спусковом крючке. Но Коннор спокоен. — Опусти оружие, — требует он. Гэвин ловит свое движение на середине — и Лео тоже опускает руку, и глотает ртом воздух, и начинает хныкать, как обиженный ребенок. Вся эта «семейная сцена» невыносимо противная, и Гэвин только надеется, что его разборки с Элайджей никогда не дойдут до такого. — Да ты знаешь, кто виноват?.. — блеет Лео, пока Коннор вытаскивает пистолет из его руки. — Да ты… — Я знаю, — отвечает Коннор. А потом абсолютно равнодушно бьет Лео пистолетом по голове. Тот валится на пол неопрятной кучей, и Коннор смотрит на него с таким лицом, что Гэвину хочется снова поднять оружие. — Я знаю, кто виноват, — произносит Коннор. Опускается на колени, сковывая руки Лео наручниками, снова встает. — Я знаю, мистер Манфред. И он поворачивается к Карлу. Тот сжимает ручки кресла так сильно, что белеют пальцы, и любой на его месте смотрел бы на сына — но он смотрит на Коннора. С чем-то средним между страхом и вожделением. — Он обманул меня, — говорит он, — Элайджа, этот говнюк, обманул меня. Говорил, что это невозможно — а это оказалось очень даже возможно! — И такой, казалось бы, глупый план… — Коннор говорит без злости, скорее задумчиво, — сработал. И чего вы хотели — снять копию, как и ваш сын? Наверняка, и ведь я уверен, что вы подготовились к этому получше. — Я бы вернул тебя Элайдже, — Карл ничего не отрицает, пока земля, и так уже пошатнувшаяся, окончательно осыпается у Гэвина под ногами. Он вспоминает тех рабочих, которые выносили коробки «Киберлайф». У него кружится голова, и какое счастье, что Карл не так уж и опасен. — Вы бы никогда меня не вернули, — говорит Коннор, — это нелогично и опасно. Карл усмехается. — Да, не вернул бы, ты прав. И мой собственный сын, этот неблагодарный засранец, украл тебя прямо из моего дома! Он сам так сказал, а ведь я испугался, что это Элайджа как-то все узнал. Я говорил с ним после, он жаловался, говорил, что стер тебе все… У Гэвина такие черные мысли: они тут одни, Лео в отключке, и никто не поверит ему, если он скажет, что не стрелял. Да он и сам не вспомнит, а куча свидетелей подтвердит, что он был не в себе… Гэвин убирает пистолет в кобуру. Нет. — Никто не посадит старика-инвалида за неудавшуюся кражу, — говорит Карл, но в его взгляде жажда, — это была просто мечта. Гэвин не знает, что с этим миром. — Посмотрим, что об этом скажет Элайджа, — это невыносимо, но если это единственный шанс на справедливость, то пусть Эл запустит свои зубы в этого урода. — У него ведь хорошие адвокаты, да, Кон? Синие и красные блики врываются в окно снаружи — кавалерия прибыла. — Мне надо отойти, — говорит Коннор, и внутри у Гэвина все переворачивается. Даже собственная драма — если бы он тогда был внимательнее, если бы хоть что-то заподозрил, если бы долбаное полицейское чутье сработало! — отступает перед лицом их обыденной трагедии. Он ждет всего несколько секунд, не выдерживает и идет за Коннором. Тот находится две комнаты спустя, здесь что-то вроде художественной студии, везде мольберты и оглушительный запах краски. Коннор стоит в середине, будто смотрит на картины, но на самом деле не смотрит. — Коннор? — Гэвин осторожно обходит его, доставая из кармана салфетки (он теперь всегда их носит), — ты в порядке? Какой нелепый вопрос. Но Коннор моргает, словно просыпается, и смотрит на Гэвина потерянным взглядом, и его сразу же хочется обнять покрепче. Обычно он кажется непроницаемым, несгибаемым. Но не сейчас. — Он ведь знал, что я в тебя влюблен. Что? — Кто, Карл? — Элайджа, — поясняет Коннор, — знал, что я в тебя влюблен. Когда я жил с ним. Он не мог быть влюблен — нет, он совсем не знал Гэвина, не во что было влюбляться! Но спорить сейчас чистое безумие. — Хорошо, Кон, — соглашается Гэвин напряженно, салфетки шуршат. Но Коннор не реагирует. — Он хотел все стереть, — его глаза смотрят в пространство, а диод быстро мелькает, словно он воспроизводит что-то про себя. — Подкорректировать немного. Гэвина передергивает. Он слышал это от Элайджи, и за прошедшие несколько часов фраза не стала звучать ни на каплю лучше. — Он сказал мне, что это случайность — он хотел стереть только лишнее… Коннор коротко, но безрадостно смеется, и Гэвин затыкается — в его словах слишком много невинного людоедства работорговца. — Лишнее? — Коннор наконец-то смотрит на него — и качает головой. — Ну конечно лишнее, Гэвин. Он хотел стереть тебя! Что это значит — стереть его? — но Коннор продолжает: — Уничтожить только мысли о тебе, понимаешь? — нет, Гэвин пока не понимает. — Но первое, на что он наткнулся — это твой голос, — Коннор отступает, делает несколько шагов вправо, возвращается, он кажется перевозбужденным, — полегче, приятель, — он произносит это голосом Гэвина, слышать это со стороны по-настоящему жутко. И вот теперь Гэвин наконец-то понимает. — Ублюдок, — этот скот смотрел ему в лицо и гнал про «лучшее для Коннора решение». — И он повредил твою память… — Нет! — Коннор, кажется, сейчас взорвется, — нет, я сам ее повредил! То есть она и так была довольно спутанной, и я в любом случае ему лгал, и… Гэвин вскидывает руку. — Секунду. В каком смысле повредил? И зачем лгал — ведь он мог найти этих похитителей… — Я не хотел, чтобы он их нашел, — Коннор закатывает глаза, — я собирался их шантажировать. Охренеть. — Тех парней? Но зачем? Коннор снова проходится туда-сюда. — Карла, — голос у него отстраненный и довольно безжалостный, — чтобы уйти от Элайджи, понадобились бы деньги, много денег, а Карл богат. Но когда Элайджа начал меня редактировать, — его голос вздрагивает и кажется уже не таким самоуверенным, — я не мог допустить его к остальным воспоминаниям. Я вырезал весь кусок и спрятал, и он испугался бага достаточно, чтобы отступить. Но ты сказал полегче, приятель, и я все восстановил. Ну… не совсем все, кое-что все же слишком повреждено, — он будто оправдывается, пока Гэвин снова погружается в нервный срыв. Все попытки Коннора наладить контакт, его доброжелательность в ответ на откровенную враждебность Гэвина, и те кейсы, на которые Гэвин мог бы обратить внимание — но не обратил… — Я не знал, — бормочет он, — я даже не предполагал. Как никогда в жизни он хочет машину времени. Но Коннор сияет на него глазами, и только что он был не в себе, растерянным и испуганным — а теперь он так счастлив на вид, что не выдержит самое стальное сердце. Сердце Гэвина — как папиросная бумага. И пусть они не смогут покарать Карла, да и Лео получит только свое вооруженное нападение, но Коннор ни разу не говорил, что потеря памяти причиняет ему боль, а она причиняла, и на мгновение их чудовищные проблемы отступают перед лицом такой радости. Хотя бы ненадолго… Гэвин опускает взгляд на салфетки. Он достал их, потому что они понадобятся Коннору, и… — Коннор, — говорит он и не позволяет себе ничего думать, — Коннор, как ты себя чувствуешь? Коннор хмурится на него. — Превосходно, а что? Превосходно. Превосходно! У Гэвина трясутся руки, когда он сжимает салфетки — и глаза Коннора округляются, когда он тоже смотрит на долбаные салфетки, и нет, слишком рано иметь надежды, Гэвин не выдержит разочарования… Он роняет упаковку на пол и закрывает лицо руками. Ему страшно смотреть на Коннора. Но тот сжимает его запястья, вынуждая опустить руки, и его взгляд такой пронзительный, что пробирает до глубины души. Туда, где Гэвин спрятал свои самые смелые мечты. — Я говорил, что все наладится, — говорит Коннор тихо, но каждое слово отзывается в душе Гэвина, как раскат грома, — помнишь, я говорил? Да, он говорил. Гэвин помнит. Не выдержав — да пофиг на все! — Гэвин подается вперед и прижимает его к груди, обнимает с такой силой, что человек рисковал бы задохнуться, но в такой момент Гэвин не может держать свои руки и свои чувства при себе. Отчаяние выплескивается из него вместе с безнадежностью, гневом, страхом. Коннор обнимает его в ответ. Наверное, со стороны они как два влюбленных дурака — но Гэвин и представить не может ничего лучше. — Что… — он заставляет себя выпрямиться, у него так много слов и одновременно так мало, — что мы будем делать теперь? У них вдруг вся жизнь впереди, и Гэвин — как идиот — не знает, с чего начать. И у Коннора такое же лицо: будто Гэвин идиот, но Коннор все равно его любит. — Найдем этих приятелей Лео? — предлагает он, — кража кражей, а они убили человека. Гэвина колет гнев — им ничего не будет за убийство андроида и похищение до ноября. — Мы натравим на них Элайджу, — говорит он, и нет, это не простое решение, — как и на Карла. Хотя какая-то польза от этого придурка. Тема все еще очень острая. Но Коннор улыбается, и это как приклеивать пластырь к порезу. — А еще купим тебе что-нибудь для дома, — смелеет Гэвин. — Еще одну пижаму. Или две. Или… Ему приходится умолкнуть, потому что Коннор целует его — глубоко и нетерпеливо, и, наверное — если получится выпросить у Фаулера выходной, — им стоит поехать домой. — Обязательно, — Коннор отрывается, расправляет плечи, напуская на себя деловой вид — за мгновение до того, как двое патрульных вваливаются в комнату и смотрят на них, как на лунатиков, — но сначала поедем участок и напишем отчет. — О нет… — Зато потом тебя ждет кое-что приятное, — обещает Коннор, лицо серьезное, но глаза смеются. — И, поверь, оно того стоит.