Crime and Remission

Оминис

- Так это же здорово, - улыбнулся Луни. Они сидели на краю террасы, свесив ноги вниз, барабаня каблуками по каменной стене. - Понятное дело, но что, если он вообще не захочет меня видеть? - Ну, тогда просто уйдешь. По крайней мере, будешь знать. Оминис тяжело вздохнул. Тревога и волнение как крысы все выше карабкались по его глотке, подталкивая друг друга скользкими лапками. - Если бы и правда все было так… Его оборвал раздавшийся сзади озорной смех. За ним последовал приглушенный хлопок - кто-то врезался в спину Луни, а затем тот сдавленно крякнул, будто ему сдавили живот. - Просто… - закончил Оминис. - Здравствуй, Поппи, - он сразу сообразил, кто налетел на Луни. - Привет. Ой, с тобой все хорошо? Ты какой-то бледный. Повисла неловкая пауза - Оминис чувствовал, как Луни вопросительно уставился на него. Он вздохнул и махнул рукой - рассказывай, мол, - и тот с воодушевлением пустился в объяснения. Они с Луни понимали друг друга без слов, и от этого становилось легко на сердце. Привязанность друга к Поппи радовала его не меньше, хоть и было время, когда он… чуточку ревновал. Голос Луни смягчался каждый раз, как он заговаривал с ней, неважно о чем. А она всегда слушала его, раскрыв рот, что казалось Оминису очень милым. Когда-то от подобных нежностей его передергивало, но теперь он, видимо, повзрослел. А может, просто стало не до того. Прежде у них с Луни все было… иначе. Чувства, которые внезапно вспыхнули между ними два года назад, погибли под гнетом отчаяния и вины, им не суждено было расцвести. Поначалу они с головой окунулись друг в друга, но достаточно быстро оба поняли, что на самом деле объединила их лишь тоска по... прошлому. И Оминис - каким бы измученным он себя не чувствовал и как бы не изголодался по прикосновеням, в которых мог забыться - Оминис понимал, что на таком шатком фундаменте здоровых отношений не построить. Маленькая ручка Поппи обвила его локоть. - Оминис, это потрясающая новость! И не надо делать такое лицо, я знаю как ты относишься к Себастьяну. Прекрати себя накручивать, все равно не угадаешь, как он себя поведет. Все-таки два года прошло, вы… так долго не виделись. Вот увидишь, он изменился. Изменился, как же… Он так и не ответил. Пальцем не пошевелил, чтобы связаться с ним. И уж точно не простил. Оминис вздохнул: - Только на это я и надеюсь. - Слушай свое сердце, - Луни шутливо боднул его ботинок носком своего, стараясь поднять ему настроение. И, надо сказать, у него это получилось - Оминис слегка расслабился. С Себастьяном они раньше так же по-дружески подтрунивали друг над другом. Может, все еще будет, как раньше… - Луни, да ты никак к экзамену по остроумию готовишься?

***

Два года назад.

Дома всегда пахло одинаково - горькой смесью воспоминаний, полированного дерева и потухших свечей. Оминис поначалу считал, что все сделал как надо. Кому именно надо - он предпочитал не задумываться. Душа отчаянно требовала справедливости, а заигравшегося в темную магию Себастьяна просто необходимо было приструнить, поручив его взрослому человеку (а может, и не одному), который смог бы на него повлиять, наказать его, наставить на истинный путь. И только когда его вызвали к директору, он понял, как опрометчиво поступил. Блэк равнодушно сообщил ему, что «отдел Визенгамота по делам несовершеннолетних выдал отказ от судебного разбирательства по делу Себастьяна в связи с применением им Запрещенных проклятий». И тут же собирался выпроводить его, как будто Оминис должен был понять эту канцелярщину. Оминис дважды переспросил директора, что это значит, а тот лишь презрительно усмехнулся: - Вижу, в житейских вопросах вы не так хороши, как в учебе. - Профессор, я… - Его будут судить, как взрослого. Визенгамот единогласно посчитал, что если человек достаточно зрел, чтобы использовать Запрещенные проклятия, то и для Азкабана он вполне взрослый. Вы же знали об этом? Конечно, нет! Мерлин, ну почему он не знал? Ему стоило бы устыдиться, как быстро на ум пришла мысль обратиться за помощью к отцу. Не так уж и тверды оказались его моральные принципы. Несколько дней спустя он все-таки решил отпроситься на время домой. И как ни странно - ему разрешили, хотя вроде бы на то не было особых причин. И вот он уже стоял перед отцовским кабинетом, несмело стучась в дверь. От гладкого с тусклым глянцем дерева веяло холодом. В голове было пусто. Мысли вдруг куда-то пропали, в эту секунду он превратился в маленького испуганного мальчишку. Он постучал второй раз и уже готов был испытать отвращение к себе, но внутри, кроме страха, ничего не осталось. - Входи, - раздался голос отца, и Оминис зашел в кабинет. - Отец… - начал он, затворяя дверь. Мимолетное желание развернуться и уйти он быстро поборол, как и желание протянуть отцу руку. Не время было вспоминать о своем достоинстве и гордости. Он чуть склонил голову. Где-то на задворках сознания мелькнуло воспоминание, как безжалостная рука тянула его за волосы, заставляя поклониться, но сейчас оно казалось далеким, словно случилось не с ним. - Сядь. Мягкое сиденье стула просело под его весом. Сердце ухнуло куда-то вниз. Он прочистил горло. - Отец, я… - Ты меня разочаровал, Оминис, - голос отца, сухой и строгий, нарушил гробовую тишину кабинета. В камине не потрескивали дрова, чистящее заклинание не смахивало пыль с полок. - С самого детства ты с явным пренебрежением относился к нашей семье. Ты плевал на наши традиции, ценности и связи - особенно последние несколько лет. Никогда не забуду, как однажды ты заявил, что предпочел бы родиться в семье грязнокровок или эльфов. Оминис открыл было рот, чтобы остановить бесконечный поток обвинений - он уже не раз все это слышал, да и не до этого сейчас было - но отец не обращал на него никакого внимания. - Ты как опухоль на теле нашего рода, Оминис. Пусть и доброкачественная, вырезать которую нет смысла. К тому же, твоя мать сильно тебя любит. Если бы Оминису сейчас было лет десять - он бы расплакался. Еще вчера слова отца бы насмешили его. Но сейчас - сейчас ему было все равно. - И хотя ты был глуп и наивен, твоя непокорность все же вызывала у меня толику уважения. До сегодняшнего дня… Видел бы ты себя! Приполз сюда чуть ли не на коленях, склонил головку, как смиренный сынок… «Отец…», - передразнил он Оминиса. - Можно подумать, ты считаешь меня отцом. А я тебя - сыном… И ради чего это все? Чтобы попросить меня о помощи? - последнее слово он буквально выплюнул, как какую-то отвратительную на вкус дрянь. - Не льсти се… - И не думаю, Оминис. Это ты себе льстишь. Ты уже давно не имеешь никакого права просить помощи у нашей семьи. И деньги на расходы тебе отправляют лишь потому, что в обществе мы должны поддерживать определенный… статус. Нельзя же вечно кусать руку, которая тебя кормит. Оминис знал - если сказать отцу то, чего он хочет услышать, разговор развернется в нужную ему сторону. Еще ребенком он понял - угодливым красноречием в этом доме можно было добиться практически чего угодно. Но сейчас как на зло на ум не приходило ничего стоящего. Он лишь сжал кулаки, ожидая, когда отец прогонит его. «Вот же дурак…», - корил он себя, - «На что ты надеялся, глупый мальчишка…» - Ни о какой помощи или сочувствии не может быть и речи, - продолжил отец после паузы. - Но… я могу предложить тебе сделку. Оминис нахмурился. Ящик отцовского стола заскрипел, и на стол с металлическим лязгом грохнулось что-то тяжелое. В комнате вдруг стало зябко, отчего волоски на его затылке встали дыбом. Он попытался унять охвативший его озноб. - Я прекрасно понимаю, чего ты от меня хочешь, Оминис. Тебе повезло, что и у меня есть для тебя одно дельце.

***

Дни потянулись друг за другом бесконечной чередой, и вот наконец месяц спустя к Оминису явился посетитель. Марволо потрепал брата по шее, усаживаясь рядом с ним на диван в слизеринской гостиной, по обыкновению безлюдной в этот час - остальные ученики еще были наверху в Большом зале. - Я тебе кое-что принес, - сказал он и тут же недовольно фыркнул - встрече он был не особенно-то и рад. - Без понятия, почему отец прислал его именно мне. На колени Оминису упал увесистый свиток плотной пергаментной бумаги, перевязанный лентой. Пальцы нащупали узелок. - Дай сюда, - осадил его братец. - Я сам тебе прочитаю - сэкономлю время нам обоим. Последовала пауза, затем едва уловимый шорох бумаги. - «Суд Визенгамота по делам несовершеннолетних волшебников против Отдела магического правопорядка Министерства Магии, дело номер…», да к черту ваши прелюдии, где тут у нас самое важное… - страницы суетливо зашелестели. Оминис замер, палочка, которую он достал, все еще висела в воздухе. В ушах у него зазвенело. - Нашел! - ликующе пропел Марволо и прочистил глотку. - «Я, Министр Магии и Верховный глава Суда по делам несовер…» - то есть, он всеми судами управляет? Это как вообще? Для министра не нашлось других дел?… Ладно, чего насупился, слушай дальше. «Я ознакомился с мнениями всех достопочтенных членов Визенгамота и разделяю общую озабоченность ростом числа преступлений, совершаемых…» - да он, похоже, нарочно тянет... Так, вот… «…выражаю свое согласие с мнением членов Визенгамота в том, что в момент совершения преступления юный Себастьян Сэллоу находился под влиянием Темных искусств и не был полностью вменяем…», - Марволо усмехнулся. - Ну да, как же… Так и представляю, как краснеют от вранья уши этих свиней, а в карманах позвякивают отцовские денежки! «…и признаю достаточным аргументом, что обвиняемый лишь в состоянии крайнего отчаяния прибег к Темным Искусствам, как к последнему средству, способному исцелить его сестру, Анну Сэллоу. Анна не давала показаний, но ее состояние подтвердил представитель Больницы Святого Мунго. Принимая во внимание особые обстоятельства, в которых оказался молодой человек, я считаю отказ, выданный Судом Визенгамота, справедливым и потому приказываю снять с мистера Сэллоу обвинения в применении им Запрещенных заклинаний.» Оминис, затаивший дыхание на время всего монолога Марволо, наконец выдохнул. - «Однако…», - продолжил брат, и снова внутри у Оминиса все похолодело. - «...предполагать, что Себастьян не собирался навредить своему дяде, или что он не знал о последствиях самого известного в наш век смертельного проклятия, значило бы выставить на посмешище всю нашу систему правосудия...» Жестко, министр, жестко. Оминис, расслабься, а то намочишь штанишки. - Да читай уже, черт бы тебя побрал! - И давно ты начал браниться, как сапожник? Мерлин, где я там остановился… А, вот. «…а потому обвиняемый должен носить клеймо убийцы до конца своих дней. Тем не менее, я одобряю решение суда принять во внимание смягчающие обстоятельства. Также я согласен с тем фактом, что находясь в измененном состоянии сознания, мистер Сэллоу не мог полностью отвечать за свои поступки, чего, увы, нельзя доказать наверняка. Исходя из вышесказанного, я объявляю Себастьяна Сэллоу виновным в убийстве…» Оминис начал задыхаться. Вдруг ему на плечо опустилась рука. Не затем, чтобы ущипнуть, ткнуть или ударить, а просто так… Он даже растерялся от удивления. - «…которое теперь следует расценивать, как непредумышленное. Он должен быть немедленно исключен из Школы Чародейства и Волшебства Хогвартс, а его палочка - уничтожена по окончании судебного процесса. Кроме того, обвиняемый приговаривается к пяти годам тюремного заключения, три из которых он проведет в исправительном учреждении для несовершеннолетних в графстве Эдинбург, Шотландия. По истечении трех лет его дело будет пересмотрено, в результате чего ему либо предложат условно-досрочное освобождение, либо переведут в Азкабан, где он будет отбывать остаток положенного срока. Через два года с момента вступления в силу этого решения директор исправительного учреждения может потребовать досрочного изменения приговора. Также я бы хотел воспользоваться возможностью, чтобы напомнить суду…» Все, тут уже какая-то ерунда пошла… Марволо убрал руку с его плеча. - Надеюсь, ты не зря пресмыкался перед отцом, братишка… Оминис зажмурился. К горлу подступала тошнота, а от странной мягкости в голосе Марволо, противоречащей его грубым словам, выворачивало еще сильнее… Каждый вздох с хрипом вырывался из его груди. Голова шла кругом - от облегчения, от чувства вины, от… Марволо стукнул его скрученными в трубочку бумагами по макушке. - Не вздумай ныть, пока я не ушел.

***

Профессор Гекат не проронила ни слова, пока палочка Оминиса неуверенно вела их по незнакомым коридорам исправительного учреждения. Не многие столь же терпеливо относились к его недугу, и, в каком бы смятении он сейчас ни был, Оминис проникся к ней благодарностью. Здание было огромным, многочисленные проходы его то и дело разветвлялись. Из-за закрытых дверей доносились обрывки приглушенных разговоров. Откуда-то запахло жареным мясом с картошкой - видимо, рядом располагалась кухня. - Не стоит ожидать от первой встречи слишком многого, мистер Гонт, - предостерегла Оминиса профессор Гекат. - Напутствия уже вряд ли мне помогут, профессор... - Вам обоим нужно набраться терпения. Они остановились напротив нужной, насколько понял Оминис, двери. Послышались чьи-то быстрые, легкие шаги - кто-то ожидал их неподалеку. - Добрый день, я Матильда Джонсон. Вы, должно быть, мистер Гонт, а вы...? - Дина Гекат. Я просто сопровождаю мальчика. - Да, конечно, приятно познакомиться. Мистер Гонт, простите, могу я пожать вам руку? Оминис протянул руку, и небольшая теплая ладонь сжала ее. - Очень рада, что вы согласились прийти. Я на вас рассчитываю, - произнесла женщина, не отпуская его. - А вы умеете подбодрить… - пробормотал Оминис и тут же покраснел от смущения. Мерлин, ему стоило бы быть повежливее. Миссис Джонсон мягко рассмеялась в ответ. - Вы с Себастьяном сможете немного побыть наедине - его сокамерник вернется чуть позже. «Сокамерник»? Слово резануло слух, Оминис едва сдержался, чтобы не поморщиться. Но имя Себастьяна она произнесла так ласково, будто и правда о нем беспокоилась. У Оминиса чуть отлегло от сердца. - На комнату наложены чары наблюдения, верно? - осведомилась профессор Гекат, и Оминис догадался, что хотя вопрос и был адресован миссис Джонсон, содержание его предназначалось ему. На этот раз он все-таки наморщил нос. Неужели она считала его таким рассеянным? - Само собой, безопасность у нас всегда на первом месте, - приветливо ответила миссис Джонсон. - Ах, да, мистер Гонт, мне придется забрать вашу палочку. Оминис напряженно молчал. - Палочка нужна мне, чтобы… - он неопределенно махнул рукой. - Мне жаль, мистер Гонт, но таковы правила. Комната прямо перед вами, уверена, Себастьян вам все покажет, как только вы войдете. Он передал ей палочку. Стоило рукоятке выскользнуть из его пальцев, как все вокруг погрузилось в непроглядную тьму. За всю свою жизнь Оминис так и не понял, что такое «цвет». Никто толком не мог объяснить ему, почему красный - горячий, если его нельзя потрогать? И почему океан - зеленый, а река - синяя, если вода прозрачная? Мысли об этом утомляли его. Вот свет - другое дело. Свет он чувствовал. Он мог определить, откуда светит солнце, по легкому покалыванию под веками. И всегда при нем была его палочка - она делала видимым мир вокруг него, рисуя размытые силуэты окружающих его форм и объемов. Без нее он бы барахтался в полной темноте. - Ты готов? - спросила профессор Гекат. Он не был готов. Но кивнул и направился к двери. Ручка каким-то образом оказалась прямо под его пальцами, когда он неуклюже вытянул руку перед собой. Профессор Гекат что-то произнесла ему вслед, но он пропустил ее замечание мимо ушей. Сердце его билось где-то в горле. - У вас есть час, - уведомила его миссис Джонсон. В комнате было прохладно и свежо. Сквозняк, гуляющий внутри, легко тронул его щеки и запястья. Окно было открыто - снаружи весело щебетали птицы. У Оминиса пересохло во рту. - Привет, - вырвалось у него, прежде чем он смог придумать что-то более подходящее. Как глупо… А ведь он столько раз представлял, что скажет при встрече Себастьяну... Тишина. - Себастьян? - Мерлин, как задрожали его губы... Впервые за долгое время Оминис говорил не о нем, а с ним. Ответа не последовало. На секунду показалось, что здесь никого нет, или что номер камеры перепутали, но потом он уловил шорох ткани, а затем кто-то тяжело вздохнул. - Так, - Оминис провел рукой по стене - краска на ней слегка облупилась. - Тут есть стул или что-нибудь типа того? Снова вздох. И молчание. - У меня вообще-то забрали палочку, так что если не хочешь, чтобы я расквасил нос - скажи мне, куда можно сесть. Себастьян не издал ни звука. За эти два года, полных тоски и боли, и бесчисленных писем, что он посылал в пустоту, Оминис почти забыл, как был зол на Себастьяна. Внезапно искра гнева, некогда потухшая, вспыхнула в нем с новой силой. Ни за что он не будет позориться, шаря по комнате растопырив руки. И ни за что не уйдет отсюда просто так. Он уперся локтем в стену, чтобы не упасть, и съехал по ней вниз, на пол. Усевшись, он откинулся назад, подтянул к себе колени и стал ждать. Трудно сказать, сколько времени прошло, прежде чем он наконец услышал, как Себастьян шевельнулся. Оминис выжидающе напрягся, но Себастьян просто немного поерзал, а затем на кровать бухнулось что-то тяжелое. Зашуршали страницы. Это была книга. - Так и будешь молчать? - не выдержал Оминис. Костлявые пальцы тишины смыкались вокруг его горла, постепенно выжимая воздух из легких. Тишина сгущалась над ним, угрожающая, оглушительная. Неумолимая. Себастьян вздохнул и захлопнул книгу. Больше Оминис не услышал ничего, кроме пения птиц да ветра, играющего оконными створками. Он так и сидел, пока за ним не пришла миссис Джонсон.