О его чувствах

      Интересно, что люди обычно делают, когда их мысли начинают вести себя как кошки? Нет, правда — вот эти бесконечные прыжки с полки на полку, внезапные замирания в углу, а потом резкий бросок к ногам, чтобы ты споткнулся. Наверное, кто-то мог бы сказать, что Минхо просто думает слишком много. Но это не было проблемой. Наоборот, он любил думать. Размышления были для него чем-то вроде танца — плавные, размеренные, иногда хаотичные, но всегда подчинённые внутреннему ритму. Проблема заключалась в том, что сейчас этот ритм начал сбиваться. Его мысли, обычно такие организованные и чёткие, теперь путались, как клубок ниток, который кто-то нарочно распустил.       Ещё Минхо предпочитал действовать. Не потому, что не любил выражаться словами, а потому, что действия казались ему более честными. Слова можно было переиначить, приукрасить или вообще не произносить, а вот движения всегда говорили правду. Но теперь ситуация была такая, что даже действия не помогали. Он мог танцевать часами, оттачивая каждый элемент до совершенства, мог ухаживать за своими котами, готовить кофе или перекладывать книги на полке, но всё это не отвлекало его от одного конкретного человека.       Чан.       Да, Чан.       Вот он, этот австралиец с улыбкой, которая будто специально создана, чтобы выбивать почву из-под ног. И знаете что? Это работало. Минхо даже не понял, как оказался в таком положении. Сначала всё казалось простым: встретились, поговорили, разошлись. Ну, знаете, как это бывает. Люди общаются, находят друг друга интересными или нет, и жизнь идёт своим чередом. Но нет. Видимо, его стандартные шаблоны взаимодействия где-то застряли, потому что Чан… он не уходил. Ни из головы, ни из разговоров, ни из этих мелких моментов, которые почему-то становились важными.       Когда Минхо думал о нём, первое, что приходило на ум, — его смех. И Ли без понятия, почему именно это. Может, потому что он такой… громкий? Открытый? Беззащитный? Да, возможно, именно это слово. Чан смеялся так, будто ему плевать, что кто-то мог услышать. Будто мир вокруг переставал существовать, если он занят тем, что радуется. И это странно. Но приятно. Как будто кто-то выключает музыку на максимальной громкости и вместо этого включает тихий джаз. Успокаивающий. Только Минхо никогда не говорил об этом вслух. Потому что, ну, сами понимаете — кому нужны лишние слова?       А ещё Чан любил задавать вопросы. Много вопросов. Иногда казалось, что он специально это делает, чтобы Минхо запутать. Или чтобы понять что-то важное о нём. Но что именно? Сам Ли до конца не был уверен, кто он, а тут ещё и Чан со своими «почему» и «зачем». Конечно, Минхо мог ответить. Мог даже рассказать что-то интересное. Но вот объяснить свои чувства — нет, спасибо, это уже намного труднее. Особенно когда он сам их не понимает до конца.       Знаете, есть такое выражение: «не трогай, если боишься обжечься». Оно как будто создано для ситуаций вроде этой. Потому что Чан — он как огонь. Яркий, тёплый, притягательный. Но если подойти слишком близко, можно обжечься. А Минхо не нужны ожоги. Ему вообще ничего не нужно. Вернее, так он себе говорил. Потому что на самом деле всё намного запутаннее и куда сложнее.       Минхо начал замечать, что думает о нём чаще, чем хотелось бы. Когда танцует ("надо бы включить ему эту песню"), когда готовит кофе ("кажется, он тоже любит кофе"), когда просто смотрит в окно и размышляет о чём-то своём ("...пересадить монстеру... а какие Чану нравятся цветы?"), когда… кхм, не важно. В общем, Чан был везде. Даже там, где его не было. Это раздражало. Хотя нет, не раздражало. Это интриговало. Потому что он не привык к таким вещам. Он привык контролировать ситуацию. А тут, ну, тут контроль куда-то исчезал. И оставалось только ощущения погружения в патоку. Тепло, мягко, затягивающе.       Может, дело в том, что Чан такой противоположный ему? Светлый, открытый, дружелюбный. Как будто весь мир для него — это одна большая игра, где каждый участник достоин внимания. А Минхо же больше походил на наблюдателя. Смотрел со стороны, анализировал, делал выводы. Но с Чаном это не работало. Он не тот человек, которого можно просто «проанализировать». Он живой. Очень живой. И это вызывало осторожный интерес и, пожалуй, восхищение.       Иногда Минхо ловил себя на мысли, что хочет узнать его лучше. Узнать, что заставляет его улыбаться, почему он так любит людей, как он справляется с тем, что мир иногда бывает жёстким и холодным. Но потом останавливался и думал: а надо ли это вообще? Зачем? Чтобы потом оказаться в ситуации, где он не сможет контролировать свои чувства? Где придётся признать, что кто-то стал важным? Нет, это не его стиль.       Но есть проблемка — он уже не мог остановиться.       Чан был как песня, которую начинаешь напевать случайно, а потом она застревает в голове на целый день. Только Чан — это не песня. Он гораздо глубже. Гораздо сложнее. И, возможно, гораздо опаснее. Потому что Минхо не был уверен, что готов к тому, что может случиться дальше.       А ещё у Чана была эта привычка смотреть прямо в глаза, когда говорит. Как будто видит тебя насквозь. И это заставляло Минхо чувствовать себя голым. Ну, в хорошем смысле, если такое вообще возможно.       Кошки, кстати, тоже такие. Они всегда смотрят так, будто знают что-то, чего не знаешь ты. Их взгляды — это как маленькие загадки, которые хочешь разгадать, но никогда не можешь до конца. Именно поэтому Минхо их так любил. Кошки были частью его мира — тихие, независимые, немного загадочные. Они не требовали ничего, кроме заботы и внимания, которое он давал им по собственному желанию. Их мягкость и тепло были для него чем-то родным, чем-то, что он понимал.       А Чан вот вроде бы и был немного таким, но при этом совсем другим. Он, кажется, больше тяготел к собакам. Минхо заметил это однажды, когда они проходили мимо парка, и взгляд не смог пропустить огромного золотистого ретривера, который радостно носился за мячом. Чан тогда присел на корточки, протянул руку, и собака, конечно же, сразу подбежала к нему, виляя хвостом так, будто они были лучшими друзьями всю жизнь. Минхо наблюдал за этой сценой издалека — собаки всегда были не его стихией. Они слишком активные. Слишком преданные. Слишком явные в своих чувствах. В отличие от кошек, которые выбирали, кому довериться, собаки просто отдавали всё без остатка. Как Чан.       Именно поэтому Минхо иногда ловил себя на мысли, что Чан — это как собака. Нет, не в плохом ключе. Просто он был таким же открытым, таким же готовым отдать всё, что у него есть, без сожаления. И эта черта одновременно притягивала и пугала Минхо. Потому что он не был уверен, что сможет ответить тем же. Он был кошкой — независимый, осторожный, склонный к наблюдению. А Чан… Чан был собакой. Преданный, яркий, настоящий.       Но, быть может, стоит рискнуть и взглянуть в лицо именно этому страху? Ведь если кошки предпочитают наблюдать издалека, то собаки учат подходить ближе. А Минхо уже давно не чувствовал ничего, ради чего стоило бы покинуть свою зону комфорта.