Часть 1
24 апреля 2023 г., 09:28
Из дневника Сергея Барановского
Сегодня ночью я видел во сне Ольгу Анваровну. Она улыбалась и протягивала ко мне руки. Проснулся весь покрытый холодным потом. Голова болит, и в горле першит. Наверно простыл, когда домой ночью шел.
Сергей проснулся и, морщась, потянулся к стакану с водой. Пальцы дрожали, и вода расплескалась по тумбочке. Градусник показал 37.0 — ту самую «сиротскую» температуру, когда тело уже не принадлежит тебе, но еще делает вид, что живое. Голова была тяжёлая, слегка знобило.
Экран телефона мигнул. Пропущенный от Воронцовой. Барановский замер, глядя на её имя. Внутри ворочалась смесь восторга и необъяснимой, подспудной тревоги.
— Ольга Анваровна, это Сергей... Я сегодня не приду. Развезло что-то.
— Что такое, мой хороший? — ласково спросила Ольга Анваровна. — Прогуливаешь?
— Горло... и шея горит. Продуло, наверное.
— Ничего, Сережа, — она сделала паузу, и он почти физически почувствовал её снисходительную улыбку. — Вечером я тебя полечу.
— Не боитесь заразиться? — глупо пошутил он, надеясь услышать тень человеческой заботы.
— Нет, мой хороший. — Ольга холодно усмехнулась, — Я ничего не боюсь.
Он положил трубку и поплелся на кухню, стараясь не смотреть в зеркало. Ольга ворвалась в его жизнь как стихийное бедствие, заполнив собой всё: и пустую квартиру с вечно «ушедшими в загул» родителями, и бессмысленные гаражные репетиции. Вспоминая её губы — всегда слишком холодные для живого человека — Сергей невольно жмурился.
Было непонятно, что Ольга нашла в таком как он. Обычный студент, без денег, полупьяный. Разве что однажды ему хватило наглости подать руку Ольге Анваровне, когда она заходила в университет.
Крыльцо было скользким, Сергей видел, как спотыкаются, матерясь, девчонки в коротких юбках или мешковатых джинсах, он и сам чуть там не упал. А у Воронцовой были сапоги на высоком каблуке. Барановский засмотрелся на ее изящные ноги. А потом протянул руку и услышал божественный голос. Музыканту, — а Сережа считал себя музыкантом, играя в группе с друзьями, регулярно забивающими с ним косячок в гараже, — было так легко влюбиться в голос человека. Но в случае Воронцовой голос был только верхушкой айсберга.
Ольга властно оперлась на его руку и поблагодарила:
— Merci, mon chèr.
Ольга вдруг почувствовала забытый азарт. Этот «музыкант» показался ей забавным развлечением на один вечер.
На следующий день он караулил её у автобуса. Студтеатр уезжал на конкурс.
— Удачного выступления, — выдохнул Сергей.
— Приходи на репетиции, Серёжа. Тебе полезно сменить декорации, — она посмотрела на него так, словно они были знакомы тысячу лет.
— Я приду! — Он всучил ей флаер своей группы — мятый, пахнущий гаражной сыростью.
Ольга взяла листок кончиками пальцев. Её взгляд на секунду задержался на бледной коже его шеи, но в глазах мелькнуло не только любопытство, но и странная теплота. Капкан захлопнулся. Графиня Воронцова любила коллекционировать мужские сердца. Но Серёжа и не подозревал, что за женщина выбрала его своим питомцем.
Он плохо помнил, что было потом. Память напоминала засвеченную киноплёнку: вспышки её смеха, запах дорогих французских духов и острое, почти болезненное чувство абсолютного счастья.
После того как Ольга — блистательная, недосягаемая — пришла на его концерт в прокуренный клуб и провела с ним ночь в гостинице, мир Барановского сузился до её фигуры. Теперь почти каждый вечер он проводил в особняке на окраине Смоленска. Дом казался ему декорацией к историческому фильму: огромный, холодный, дышащий вековой тишиной. Сереже, выросшему в тесной хрущевке, было трудно осознать, что всё это пространство принадлежит одной женщине.
— Вам не скучно здесь одной? — спросил он, глядя в высокое темное окно.
— Мы договорились на «ты», Сережа, — Ольга медленно провела ладонью по его животу, едва касаясь кожи кончиками пальцев. От этого жеста юношу прошиб озноб. — Забыл?
— Тебе... не одиноко здесь? — исправился он, стараясь не выдать дрожи в голосе.
— Уже нет, — прошептала она, склонившись к нему.
Её губы коснулись его кожи — щекочущий след языка заставил Сергея затаить дыхание. В ней странно уживались обволакивающая нежность и стальная воля. Она могла гладить его по голове, как потерянного ребенка, а через секунду обдать ледяным аристократическим презрением.
На следующее утро, стоя на своей обшарпанной кухне, Сергей привычно потер шею. Тянущая боль понемногу отступала, оставляя лишь странную слабость. Нужно было выпить кофе, смыть с себя липкий сон и снова бежать к ней — в ту единственную реальность, где он что-то значил. Весна уже чувствовалась в воздухе, но зимние сумерки всё еще затягивали город слишком рано.
Родители снова ушли в загул — квартира провоняла перегаром. Сергей со вздохом заглянул в пустую банку из-под кофе. В этом доме он никогда не видел ничего, что стоило бы ценить. Только Ольга называла его «мой хороший», только она гладила его по голове с той пугающей нежностью, о которой он мечтал в детстве.
Денег не было, а голод напоминал о себе глухим урчанием. Чертыхаясь, Сергей выудил из носка под кроватью последнюю заначку. Дрожащими руками он принял дозу — проверенный способ уйти из этой гнилой реальности в туман, где не так больно. Это было его спасением. Это было чище, чем то пойло, которым заливались родители.
Он еще не знал, что эта «химия» в его венах уже начала менять вкус его крови, превращая его из простого питомца в яд, который вскоре изменит саму природу графини Воронцовой.
***
— Ты что, снова принимал эту гадость? — Голос Ольги прозвучал сухо, без тени недавней нежности. Она замерла, вглядываясь в расширенные, лихорадочно блестящие зрачки Серёжи. — Я совсем чуть-чуть... Оля, честно, больше не буду, — пробормотал Барановский, глупо, по-детски хихикнув. Ему казалось, что стены особняка мягко вибрируют в такт его сердцу. — Разумеется, ты никогда больше не будешь принимать наркотики. — Она взяла его лицо в ладони. Пальцы были ледяными, но взгляд — обжигающим. Ольга чеканила каждое слово, вбивая его прямо в сознание юноши: — Запомни, Сережа. Никогда. В твоей жизни больше нет места этому мусору. Ты слышишь мой голос? Только он имеет значение. — Если ты... если ты будешь всегда рядом, мне вообще ничего не надо. Любимая, — прошептал Сергей, подаваясь навстречу её холоду. В этот миг он был готов вырвать себе сердце, если бы она попросила. — Ну почему ты у меня такой дурачок? — Ольга вдруг рассмеялась — легко, почти искренне, и порывисто прижала его голову к своей груди. В ту ночь время в её спальне остановилось. Сергей тонул в шелке простыней и её прохладной коже, чувствуя себя абсолютно защищенным. А на следующий день он открыл глаза в больничной палате. В голове гудел тяжелый колокол. Мысли путались, набегая друг на друга. Барановский судорожно пытался восстановить события: вот он стоит у ювелирного магазина, выбирая для Ольги кольцо... Он ведь хотел сделать ей предложение? Да, точно. Потом дорога, сумерки, какой-то парнишка на обочине, попросивший подбросить до Вешек... А дальше начинался липкий кошмар. В памяти всплывали оскаленные пасти, тошнотворный запах меди и железа, хруст... и тела. Безжизненные тела его друзей, с побелевшими лицами. Сергей зажмурился, пытаясь отогнать видение, но клыки, сверкнувшие в темноте того забытого вечера, продолжали стоять перед глазами, разрезая реальность на «до» и «после». Из дневника Сергея Барановского Моя жизнь разделилась на "до" и "после", но я всё чаще путаю их местами. В голове — густой туман, сквозь который прорываются вспышки: клыки, какой-то хруст, чьи-то крики... Врачи говорят — галлюцинации. Наверное, это из-за лекарств, которыми меня пичкают в этой стерильной коробке. Жан Иванович — он здесь главный — твердит, что я едва выжил после операции. Говорит, была авария. Говорит, Ольги больше нет. Но как её может не быть, если каждую ночь я чувствую её дыхание у себя на шее? Она приходит во сне, и там она живая. А здесь, в больнице, живой только я. Хотя иногда мне кажется, что лучше бы я умер вместе с ней.***
Барановский сидел в кабинете доктора Дешама, сутулясь, словно под грузом невидимых цепей. Голова раскалывалась, мысли путались, а за дверью кабинета начиналась пустота, в которую его методично выталкивали. — Я не могу спать, Жан Иванович. Таблетки… они словно выжигают память, оставляя только кошмары. Жан, безупречный в своей строгой водолазке, на мгновение замер. Его серо-зеленые холодные глаза подернулись облаком искренней, глубокой жалости. Он смотрел на разбитого юношу и видел в нем отражение собственной боли, только умноженное на человеческую хрупкость. Доктор сочувственно вздохнул, и в этом вздохе не было сарказма — только бесконечная усталость. — Это реакция на потерю, mon cher, — мягко произнес Жан, и его голос на секунду дрогнул, теряя привычную уверенность. — Со временем станет легче. Нужно просто переждать шторм. — Лучше бы я умер вместе с ней... — Сергей поднял глаза, полные слез. — Мы ведь так любили друг друга. Я хотел рассказать вам, какая она была… — Не надо, Сергей, — Жан резко перебил его, выставляя ладонь, словно защищаясь от удара. — Ольга не хотела бы этих разговоров. — Но вы не понимаете! Она снится мне каждую ночь, она зовет! — Барановский подался вперед, ища в докторе опору, человека, который знал её так же долго. — Вы должны меня понять! Жан выдержал этот отчаянный взгляд. Внутри него всё кричало от желания утешить мальчишку, рассказать, что она жива, что она рядом… Но Закон и безопасность семьи стояли выше милосердия. Он улыбнулся — вымученно, профессионально-спокойно, — и эта улыбка стала стеной между ними. — Я понимаю лишь то, что тебе нужно лечиться, — Жан встал и подошел к сейфу. Звук замка прозвучал как окончательный разрыв связи. Он протянул Сергею блистер. — Вот. Эти помогут. Возьми и попытайся жить дальше. Оглянись вокруг, Сергей. Мир полон других девушек… — Мне не нужны другие! Мне нужна Ольга! Дешам выдержал его взгляд, и Сережа отвернулся. Кажется у доктора тоже была какая-то симпатия к Ольге. По крайней мере, раньше она называла его членом семьи. Барановский подался вперед, заглядывая в холодные, серо-зеленые глаза врача. В кабинете пахло антисептиком и дорогим табаком Жана, но Сергею казалось, что он задыхается от этой стерильной тишины. — Жан Иванович… — тихо позвал он. — А вы сами… вы когда-нибудь любили? По-настоящему? Чтобы мир рушился без одного человека? Жан, собиравшийся что-то написать в карте, замер. Взгляд доктора, только что скользивший мимо Сергея, вдруг сфокусировался и стал острым, как скальпель. Вопрос попал в цель с пугающей точностью. Перед глазами Жана на мгновение вспыхнули венчальные свечи, белое кружево на плечах Ольги и её клятва, которую он хранил в себе дольше века. Он любил её в корсетах и кринолинах, любил, когда она блистала на сцене и зал захлебывался в овации. Он любил её даже тогда, когда в 1939-м они подписывали бумаги о разводе, и продолжает любить, когда она сидит в клетке, теряя рассудок от новой жизни внутри. — Любовь — это опасная химическая реакция, Сергей, — голос Жана прозвучал хрипло, он едва узнал его сам. — Она затуманивает разум и мешает выживанию. — Значит, нет? — Сергей горько усмехнулся. — Вам проще. А мне… мне без неё не дышится. Вы ведь должны меня понять, если вы человек. Жан Иванович медленно поднял голову. На его лице, обычно таком гладком и уверенном, на секунду проступила маска глубокого, векового страдания. Ему хотелось закричать этому мальчишке в лицо: «Я люблю её! Я её создатель, её муж и её вечный рыцарь! Я каждый день приношу ей кровь, чтобы она не сошла с ума, пока ты куришь свои косячки!» Но вместо этого он лишь сильнее сжал пальцы, чувствуя, как под кожей пульсирует древняя сила. Его мысли снова метнулись к Ольге: «Как она там, в подвале? Как далеко зашли изменения её вампирской природы? Хватит ли мне времени вытащить её до родов?» — Я должен работать, — Жан резко захлопнул папку, обрывая этот опасный разговор. — Иди, Сергей. Твои вопросы… они не имеют отношения к твоему лечению. Он буквально выставил парня за дверь, почти физически ощущая, как его собственная любовь — тяжелая, как могильная плита — придавливает его к креслу. Сергей вышел, а Жан Иванович остался один, глядя на свои руки, которые когда-то надевали кольцо на палец графини Воронцовой. Сейчас эти руки могли только выдавать таблетки её новому «любимому питомцу. Барановский не видел, как за его спиной Жан Иванович бессильно закрыл лицо руками, проклиная и свою преданность Ольге, и эту невыносимую, душащую жалость к мальчику, которого он только что предал ради его же спасения. Барановский закрыл за собой дверь кабинета и побрел по стерильному больничному коридору. Июньский зной просачивался сквозь открытые окна вместе с удушливым ароматом цветущих лип, но Сергея знобило. Сердце разрывалось на части — медленно, с хрустом, как сухая ветка. В кармане джинсов жгла кожу заначка «кристалла». Одно движение — и боль утихнет, сменившись ледяным восторгом. Но стоило пальцам коснуться пакетика, как в голове оживал её голос, низкий и вибрирующий: «Никогда, Сережа. Запомни». Он видел её взгляд прямо перед собой — властный, не терпящий возражений. Ольга даже мертвой держала его на невидимом поводке, и этот поводок впивался в горло каждый раз, когда он пытался сорваться. Проклиная свою живучесть и наследственное проклятие, Сергей толкнул дверь полуподвального бара. Здесь, в тени, было легче дышать. Пара рюмок ледяной водки — горький привет родителям-алкашам — наконец сделали реальность чуть менее острой. — Барановский Сергей? Сережа повернул голову. Рядом сидел мужчина в помятом летнем пиджаке. Усталый взгляд, паутинка морщин и какая-то тяжелая, государственная основательность в осанке. Барановский мог поклясться: он видит этого человека впервые. На фоне безупречного, породистого Жана этот незнакомец казался воплощением самой земли — серой и беспощадной. — Да, это я. Но я вас не помню. Мы знакомы? — Мы не были представлены. Я Усачёв Андрей Петрович, следователь. Очень хочу с вами побеседовать. — Следователь… — Сергей горько усмехнулся, глядя на запотевшую стопку. — Я завязал, начальник. И капитан Остроумова уже вытрясла из меня всё, что могла. Оставьте в покое. — Да, но я из Москвы, Сергей. А в Москве не привыкли верить смоленским басням. В памяти всплыло лицо капитана Жалинского — единственного, кто три месяца назад обещал найти Ольгу, когда её «похитили». — Так вас Иван прислал? — с внезапной, болезненной надеждой спросил Сережа. — Иван мертв, — сухо, почти безвкусно обронил Усачёв. Надежда, едва шевельнувшаяся в груди, рассыпалась пеплом. — Ух ты… и он тоже? — Сергей бессильно вздохнул, чувствуя, как липкий пот течет по спине. — А я всё живу. Июнь, солнце, липы цветут… а я никак не подохну. Лучше бы я погиб с ней тогда. — Не спешите с выводами, — Усачёв подался вперед, и в его глазах блеснул холод, которого так не хватало в этом июльском пекле. — Кого именно вы считаете погибшей? Усачёв был неприятным типом. От него веяло казённым равнодушием и какой-то въедливой уверенностью, которая откровенно бесила. В этом человеке не было ни капли того изящного сострадания, которое транслировал Жан, но была голая, неудобная правда. — Ольгу Анваровну Воронцову, — четко, словно вбивая гвозди, выговорил Барановский. — Очень известная дама в определенных кругах, — Усачёв едва заметно усмехнулся. — Вот что, Сергей. Приходите сегодня ночью на кладбище, к её могиле. Там я расскажу вам много интересного про вашу Ольгу и её «благородную» семью. — Я и так всё знаю! — Сергей жалобно всхлипнул, чувствуя, как алкоголь мешается со слезами. — Жан Иванович, Аннушка, дед этот старый... Вот её семья. Они в центре живут. А Оля... Оля умерла. Я даже на похороны не попал! Жан сказал, я был слишком слаб после операции... Это было запредельно несправедливо. Пока его резали и зашивали, пока он метался в лихорадке в стерильном боксе, её опустили в землю. Июньское марево Смоленска казалось ошибкой. Она должна была жить. Да все кто угодно могли умереть, весь этот пыльный город мог провалиться под землю, только не Ольга. — А вы никогда не задумывались, почему остались в живых? — Андрей Петрович подался вперед. — И почему вас так старательно берегли от этих самых похорон? Что в вас такого особенного, Барановский? Обычно эта семья не оставляет свидетелей. Усачёв поднялся, бросив на стойку смятые купюры. Июньское солнце плавило Смоленск, но здесь, в подземельях Хранителей, царила вечная зима. Прошло девяносто дней с того момента, как жизнь графини Воронцовой схлопнулась до размеров железной клетки. Февральская бойня, унесшая жизни Клима и Шумилина, осталась в прошлом, но её эхо всё ещё гремело в этих коридорах. Жан спустился в подвал привычным, почти бесшумным шагом. В руках — кожаный саквояж с кровью для Ольги. В свои тридцать пять он выглядел воплощением спокойной силы, и только серо-зеленые глаза за завесой усталости выдавали тлеющее внутри отчаяние. — Как она? — сухо бросил Жан. — Орет иногда. Позавчера чуть прутья не вырвала — током приложили, притихла, — равнодушно отозвался охранник. —Надоело тут сидеть. Приговор-то подписан. Родит — и на выход, под топор. Жан сжал челюсти так, что на скулах заходили желваки. Он подошел к решетке. Ольга сидела прямо на полу. Её лицо, осунувшееся и смертельно бледное, выдавало предельную степень истощения. — Жан... — её голос, ударил его в самое сердце. — Ты принес? Он молча достал пакет с кровью. Пока она жадно пила, Жан быстро приложил ладонь к её животу. Там, под слоем дорогой ткани, он почувствовал пульсацию. Слабое, невозможное тепло. — Жан, выпусти меня, — Ольга вцепилась в его ладонь. Её шепот был сухим и яростным. — Костя не будет ждать моих родов. Обезвредь охрану, отключи этот проклятый ток! Мы сможем уйти, я знаю... — Ты просишь меня разорвать «Договор», Ольга, — процедил Жан. — Нарушить его — значит подставить под удар деда и Аннушку. Мы потеряли Женька из-за «ошибки» Хранителей, ты хочешь, чтобы из-за твоей истерики зачистили всё гнездо? — Я хочу, чтобы жил этот ребенок! — Ольга ударила ладонью по прутьям, и по металлу пробежала синяя искра. — Ты видел, что они сделали с Женьком? Ирина извинилась... Боже, она принесла извинения за его голову! Ты думаешь, её сын будет милосерднее? «Девяносто дней, — билось в висках у Жана. — Девяносто дней я кормил Барановского ложью, чтобы уберечь его от этой бойни. А теперь ты хочешь, чтобы я сам стал палачом нашего мира». — Я найду выход, Ольга. Но я не стану убивать людей, — отрезал Жан, направляясь к выходу. Он вышел из подвала, чувствуя, как июньский зной снаружи бьёт в лицо, словно пощёчина. Жан понимал: время дипломатии истекло. Из дневника Сергея Барановского Сегодня ночью я пришел на кладбище к могиле Ольги. Андрей Петрович принес лопаты и сказал, что надо раскопать могилу. Когда мы с ним открыли гроб, то внутри были бутылки с водой. Я точно сошел с ума. Таблетки Жана больше не действуют. Кошмары стали реальностью. Если она не здесь, то где она?
