Упыри в законе

      Старая квартира встретила их тиканьем часов и мелодией грамофонной пластинки. Ольга шла по скрипучим половицам, и каждый звук отдавался в её висках набатом. Она была человеком — слабой, уязвимой мишенью для того гнева, который копился в этих стенах веками. Предательство. Смерть Милы. Её побег. Она знала, что гнев Святослава Вернидубовича — это не крики, это стихия, против которой не выстоит ни одна человеческая броня.       В углу кухни на своей старой качалке сидел дед Слава. Его взгляд, тяжёлый и мутный от прожитых столетий, пробежал по её фигуре, задерживаясь на животе. Ольга замерла, почти перестав дышать. Она ждала приговора, но вместо этого старик едва заметно улыбнулся. — Ну что, блудная дочь, нагулялась? — дед Слава не стал кричать. В его голосе слышалось странное облегчение. — За Милку… сердце болит, конечно. Но семья — это когда свои рядом, а не когда все святые.       Ольга замерла у порога, не зная, ждать ли ей жуткого укуса Первородного вампира или его проклятия, не менее страшного, чем огромные клыки и сулящего большие страдания. Но когда Кривич лишь поманил её суховатой рукой, графиня не опустила голову и даже позволила себе дерзкую усмешку. — Я тоже скучала по вам, Святослав Вернидубович.       Дед Слава медленно поднялся и подошёл вплотную. Ольга, вопреки своей гордости, затаила дыхание. Старик протянул широкую ладонь и почти невесомо коснулся её волос, поправляя выбившуюся прядь. Это было жест абсолютного прощения и абсолютного обладания.       Затем его рука медленно спустилась ниже и легла на её живот. Ольга не отстранилась — напротив, она довольно, по-кошачьи зажмурилась от этой ласки, принимая покровительство Первородного как высшую милость. В этот миг для неё не существовало ни страха, ни прошлого. Был только этот покой, даруемый Древним. — Нам в Смоленске без твоего глаза никак нельзя, Олюшка, — негромко пробасил Кривич, продолжая медленно поглаживать её живот, будто благословляя плод внутри. — Ты умеешь морок наводить так, что комар носа не подточит. Нам, мирным, твой талант в самую пору. Если Жанчик решит характер показывать, ты не горюй. Я сам тебя в семью верну. Лично. По моей крови пойдёшь.       Жан, стоявший за спиной Ольги, побелел так, что стали видны синеватые жилки на висках. Его пальцы впились в спинку дубового стула с такой силой, что дерево жалобно хрустнуло под напором вампирской мощи. Ревность — ядовитая, удушающая — затопила его сознание.       Видеть, как дед прикасается к его женщине, как распоряжается её будущим, было невыносимой пыткой.       Он сделал было шаг вперёд, его губы дрогнули, готовые сорваться на протест, но один короткий, тяжёлый взгляд Кривича пригвоздил его к месту. Слово Древнего, тысячелетнего вампира было законом, высеченным в самом естестве их рода. Жан опустил голову, подчиняясь этой первобытной силе. Перед лицом Святослава он оставался лишь послушным сыном, не имеющим права голоса.       Ольга приоткрыла глаза и бросила на Жана мимолётный, торжествующий взгляд. Она знала: теперь она под защитой, которая древнее самой истории. Эпилог       Роды в усадьбе обернулись кровавым алтарем. Человеческое тело Ольги, изношенное веками и внезапной хрупкостью, сдавалось. Стены дрожали от её криков, пока те не сменились предсмертным хрипом. Жан не отходил от неё ни на секунду, вцепившись в её слабеющую руку, ловя каждый прерывистый вздох. — Жан… — её рука, белая, как простыни под ней, судорожно искала его ладонь. — Слишком… много… крови…       Она уходила. Жизнь вытекала из неё вместе с последним человеческим теплом. Жан стоял над ней, его лицо превратилось в неподвижную маску ужаса и решимости. Он видел, как зрачки Ольги расширяются, отражая уже не его, а пустоту. — Я не отпущу тебя, — прошептал он. — Никогда больше.       Он оставался с ней до самого конца, до той последней секунды, когда свет в её глазах окончательно померк, и рука безвольно соскользнула с простыни.       Ольга умерла. На мгновение в комнате воцарилась абсолютная, мертвая тишина.       Жан замер, глядя на её спокойное, теперь уже навеки застывшее лицо. В этой тишине он вдруг отчетливо вспомнил Барановского — его дерзкую ухмылку и гитарный драйв. «Ну что, рокер, — горько подумал Жан, — теперь вы на одном берегу. Можете встретиться там, обсудить свои победы». Мысль о том, что где-то в ином мире Сергей может снова коснуться её души, отозвалась в Жане яростным ожесточением. — Жанчик, не тяни! Время уходит! — раздался из-за двери суровый, торопливый голос Кривича.       Жан вздрогнул. Он бережно подхватил сопящий сверток — сына Сергея — и вышел в коридор. Дед молча принял ребенка, прижал его к своей груди и кивнул на дверь спальни. Жан вернулся, запер замок и подошел к кровати. — Прости, Серёжа, но тебе я её не отдам, — прошептал он, глядя на бледные губы Ольги. — Оленька, ты моя. В этой жизни и в любой другой.       Резким, почти грубым жестом он вскрыл вену на своем запястье. Он не просто давал ей пить — он с ожесточением вливал свою жизнь в её мертвое тело, возвращая её из небытия, вырывая из рук Барановского и самой смерти. Он держал руку до тех пор, пока её пальцы не дрогнули, а сердце не сделало первый, тяжелый толчок новой, холодной жизни.       Когда Ольга открыла глаза, в них не было нежности. Только голод и чужая мощь.       Дверь медленно отворилась, и вошел Святослав Вернидубович. Он подошел к кровати, не выпуская младенца из рук, и протянул Ольге свою ладонь. На его запястье уже багровела свежая рана. — С возвращением, графиня, — негромко пробасил дед. — На, испей моей. Жанчик тебя вернул, а я силы дам. Чтобы семья стояла крепко.       Ольга, еще не осознавая себя, потянулась к руке Древнего. Жан стоял рядом, его трясло от ревности и усталости, но он знал: теперь она снова часть его семьи. Барановский остался в прошлом, а впереди у них была только их общая вечность.