Любовь небьющихся сердец

1700 год.

      — Напомни, Аро, кого мы ждем? — громом разразился по залу вопрос Маркуса, сидящего в явно скучающей позе на троне.       — О, дорогой мой Маркус, я же говорил тебе, — с не утихшей за тысячелетия жизнерадостной ноткой в голосе отвечал Аро, надевающий что-то наподобие кафтана. — Это некий Карлайл Каллен, новообращенный, набредший на нас вампир.       — Да он обращен уже 3-4 десятилетия назад. Новообращенный… — пресно усмехнулся Кайус, сидящий визави Маркусу.       — О, mio caro, ну какая же разница, потерпите вы немного, — улыбнулся Аро.       Туманная осень окутала ночную Италию тяжелой дымкой. Сквозь эту пучину желтых — ничуть не золотых — вялых листьев, которые подбрасывал иногда ленивый ветер, незримо пробирался светловолосый юноша. Он уже шел по дороге близ Палаццо Виккьо — обиталища древнейшего ковена Вольтури. Мужчина взглянул на замок снизу вверх, остановившись на секунду, и решительно направился ко входу, ведущему в главный зал.       Дверь в зале с легким скрипом отворилась, и послышались тихие шаги вошедшего, гулким эхом отражающиеся от стен и высокого потолка зала. На пороге появился высокий мужчина с золотисто-белыми волосами, лицо его выражало не то потерянность, не то заинтересованность. Глаза изучали трех восседающих на возвышении фигур.       — Карлайл Каллен? Приветствую вас, дорогой друг, — развел руками Аро и ярко, с неподдельной искренностью улыбнулся. — Мы ждали вас, прошу, проходите.       — Добрый день, — несмотря на видимое стеснение, твердым голосом обратился к вампирам Каллен, хотя лицо его продолжало выражать легкий испуг. Аро заинтересованно слушал продолжавшего говорить гостя.       — Замечательно… И вы хотите присоединиться к ковену? — не убирал с лица отвлеченную улыбку Аро, восторженно наблюдая за юношей.       — Да, вы бы оказали мне честь, позволив присоединиться к вам, — осторожно обвел взглядом трех правителей Карлайл.       Маркус выжидательно посмотрел на Аро, думая, что сейчас он займется прочтением мыслей вампира. Но он этого не сделал, чему Маркус мысленно удивился.       — Ваши глаза, они… желтые, — медленно произнес Кай, не отрывающий подозрительного взгляда от гостя.       — Золотистые, — прошептал Аро, внимательно вглядываясь в глаза Карлайла.       — Да, дело в том, что я не пью человеческую кровь, поскольку нашел насыщение в крови животных. Я считаю, что человеческая жизнь имеет ценность, которую я не в праве отбирать всякий раз, когда мне захочется удовлетворить свой голод.       Кайус еле слышно, даже для вампирского слуха, фыркнул.       — Ах, поразительно, просто поразительно, — хлопнул в ладоши Аро. Его алые глаза, казалось, стали ярче. — Увлекательная философия, друг мой. Мне не терпится узнать, что сподвигло вас на такое. Но это вы расскажете нам в более комфортной обстановке, не заставлять же нам нашего новоприбывшего стоять, задирая на нас голову, верно? — уже обращаясь к Марку и Каю, произнес Аро.       Он бодро встал с трона и спустился к Карлайлу, насторожившемуся, но сохраняющему спокойствие.       — Уверен, у нас найдется место для вас, — заглядывая в золотые глаза, произнес Аро каким-то излишне улыбающимся, умиротворенным тоном.       Карлайл постарался улыбнуться, что под внимательным взором алых глаз получилось плохо, поэтому в итоге остановился на аккуратном кивке.       Аро невесомо коснулся плеча Каллена и повел его в комнаты, находящиеся в тоннелях под землей величественного замка.       Оставшиеся в зале Маркус и Кайус проводили вампиров взглядом.       — Какая заинтересованность, — неторопливо произнес Марк.       Кайус спешно взглянул на него:       — О чем ты?       — Об Аро, — медленно ненадолго посмотрел Маркус на брата.       — Ха, Аро дошел до заинтересованности новообращенными-вегетарианцами без способностей? Не удивлюсь, если скоро к нам на самом деле начнут водить экскурсии людей, поглазеть на нас, как на экспонаты.       Маркус, если бы его лицо не было апатичным, усмехнулся бы на такую характеристику как «без способностей», так задевающую Кая, не имевшего ни единого дара. Марк само собой хорошо относился к брату, но его зависть и суетливость всегда его забавляли.       Заинтересованность Аро, похоже, и правда имела место быть, если он провел чуть ли не целую экскурсию по основным частям замка. И без того испуганного Карлайла стали догонять мысли о том, что Аро сейчас заведет его за очередной угол и убьет самым изощренным способом. Он старался отгонять их, но что-то в Аро его пугало.       Когда вампиры добрались до конечной точки их пути — комнаты Карлайла — и Каллен остался один, испуг как рукой сняло. Он принялся рассматривать интерьер и укладывать в сознании мысли о происходящем с ним. На первый взгляд трое вампиров показались ему более чем властными. Они чем-то притягивали к себе. Даже вампира, пробывшего с ними от силы минуты три. Аро, конечно, сильнее всех… Его приятная манера речи требовала того, чтобы его слушали. Белая, почти прозрачная кожа будто указывала на его древность. Умиротворяющий взор успокаивал, но одновременно с этим моментами пугал так, что хотелось скорее спрятать взгляд. Удивительно, насколько много можно сразу понять по вампиру, проведя с ним считанные минуты. Или дело не только в Аро? На место былого испуга вдруг стало возвращаться желание вновь увидеть Аро, услышать его голос, почувствовать прикосновения его тонких пальцев, ощутить на себе сладко-пристальный взгляд его алых глаз с молочной поволокой. Какое странное чувство. Карлайл не смог дать ему описание, но одно он утвердил точно: чувство испуга ему нравилось больше.       Аро, выйдя от Карлайла, не хотел возвращаться к братьям и заниматься разговорами о проблемах мирового масштаба, он хотел раствориться в странном чувстве, которое заполонило его про́клятую душу, окутало неизвестной дымкой, приятно щекочущей под давно небившимся сердцем. Ничего подобного с ним не случалось за все 4000 лет его жизни. На секунду Аро даже почувствовал себя снова живым, хотя, как казалось, воспоминания о его человеческом бытие уже давно стерлись из памяти, но это чувство однозначно позволило сделать глоток утерянной жизни. Карлайл не вызвал ни единого подозрения, не подтолкнул на прочтение мыслей, не дал повода усомниться в его надобности в ковене Вольтури, будто с самого начало его место было рядом с Аро, будто с самого основания ковена оно было предопределено.       «Как странно», — синхронно пронеслось в сознаниях Аро и Карлайла перед тем, как оба нарочно погрузились в другие мысли.       Шло время. Карлайл старался привыкнуть к своему новому окружению и к новому себе. Новый образ жизни уже не вызывал приливов ярой ненависти, хотя и не восхищал. Что нельзя сказать о ковене Вольтури. Они поражали Карлайла своей изысканностью, несравнимой с бытием канализационных вампиров, которых он встречал ранее. Вольтури были умны, начитаны, ценили науки и искусство, но совершенно не ценили человеческие жизни. Это было основным их недостатком, по мнению Каллена, и лишь эта жестокость не позволяла ему всецело наслаждаться их утонченностью. Карлайл уважал законы, что были превыше всего для ковена, но жизни людей уважал больше.       Но, несмотря на другую философию жизни, Карлайл становился полноценным членом Вольтури, носил фамильное украшение, присутствовал на всех собраниях, до которых ранее допускались только Аро, Маркус и Кайус, чем выводил из себя последнего. Кай и Карлайл были практически наравне — оба не имели дара, оба были дороги Аро, каждый по-своему: Кай как брат, Карлайл как кто-то другой. Кто именно, не знал никто, разве что Маркус, но он предпочитал молчать об интересах брата.       Кайус. Наиболее суетливый, если так можно сказать о вампире, из ковена. Но при этом власть его была абсолютной, суровой, пропитанной ненавистью и злобой к каждой живой и неживой душе. Даже к своим братьям его чувства были не самыми любовными, но их, он по крайней мере, уважал. Кай часто не был согласен с Аро, перечил ему, без стеснения высказывал всю неприязнь к тому, что происходит в ковене на определенный момент времени. К тому же было совершенно очевидно, что Кайус хотел царствовать единолично, быть единственным правителем вампирского и людского мира, перед которым все бы припадали в боязливо-почтительном поклоне, страшась лишь одного взгляда своего владыки. Но даже Аро был выше Кая, имел больше власти, незаконно присвоенной себе, несмотря на давнишний договор править втроем на равных. Так что Карлайл понимал, что Челси поработала и над его узами с кланом, ибо самостоятельно Каю с его характером и амбициями было бы тяжело прожить с Вольтури четыре тысячелетия. К Карлайлу Кайус совершенно не питал никаких теплых чувств и из-за положения того в клане, и из-за отношения к нему Аро, и из-за его «дефекта», как прозвал его сам Кай, в виде вегетарианства. Но несмотря на всё это, он терпел присутствие Каллена, что для Кая уже было достижением.       Маркус. Апатичный, статный, безупречно умный. Его слово было очень важно для Аро, и тот это понимал, а без этого, скорее всего, Марк давно бы уже даже не появлялся на собраниях. К тому же Аро высоко ценил дар Маркуса, благодаря которому можно было выяснять эмоциональные связи людей или вампиров, вычислять предателей, ловить преступников, находить слабые места ничтожных врагов. На удивление, у Карлайла именно Маркус вызывал наибольшее доверие среди всех членов ковена, то ли из-за некой жалости к потере любимой Дидимы, то ли из-за того, что он единственный не смотрел на Каллена косо, не пытался осудить. Марку было не то чтобы совсем все равно на происходящее, всё же Карлайл стал чуть ли не четвертым со-лидером, но ни ненависти, ни любви вампир у него не вызывал. Он видел, что Каллен дорог Аро и не пытался вмешиваться во что-либо.       Аро. Управитель мира как человеческого, так и вампирского. Что творилось в его голове, не было известно и понятно даже ему самому. Но ум и власть его были безоговорочными. Аро сделал Карлайла своим своеобразным фаворитом, как это положено у монархов. Слово блондина всегда ценилось очень высоко, Аро прислушивался к его мнению по всем вопросам, выпытывал до мелочей. В тронном зале Карлайл стоял за троном Аро, наблюдал за казнями, обсуждал вопросы, стараясь лишний раз не говорить, а лишь наблюдать за правителями, за величием Аро. И сколько бы блондин себя не обманывал, это его величие привлекало всем своим проявлением.       Перед казнью Аро не всегда посвящал Карлайла в суть дела, но порой растолковывал и даже спрашивал мнение. Ответ «казнь не выход» он не принимал никогда.       На суде Феликс и Деметрий удерживали виновного, готовые разорвать его по первому кивку правителя; Аро, Маркус и Кайус переговаривались, восседая на тронах, после чего Аро обращал взгляд в сторону Карлайла, стоявшего по правую руку от него слегка позади, и дожидался кивка, ответа или чего-то другого, что ему требовалось.       Казнь.       Небившееся сердце Карлайла будто производило кульбит, взгляд опускался под тяжестью стыда, словно Каллен собственноручно отрывал голову провинившемуся. Аро видел реакцию фаворита, лицо его на секунду начинало выражать подобие взволнованности, но правитель скоро возвращал себе былой неприступный облик.       Карлайлу приходилось слушать раздирающие даже его прóклятую душу крики людей или, по-другому, крики пищи ковена. Сам он убегал охотиться в леса, дабы глаза его исправно горели золотым, а и без того пропащая душа не осквернялась собственноручным убийством ни в чем не повинных людей. Аро же нарочно подкидывал Каллену еще не испустившие дух тела истекающих кровью несчастных, пытаясь донести до блондина, что не стоит бояться и избегать своего естества. Людская кровь не влекла Карлайла даже в этих случаях, разве что в моменты, когда он был несусветно голоден.       Однажды Каллен собирался на охоту. Глаза уже давно были черными, сверкая, словно две бездны, а все запахи обострены настолько, что он чувствовал каждого убитого человека, которыми сейчас питались Вольтури, слышал, как течет кровь во вскрытых венах. Всё бы закончилось мыслями Каллена о человеческой крови, если бы именно на этот раз Аро не взял один окровавленный полутруп и не подбросил к комнате Карлайла. Почуяв запах, Каллен постарался отвлечься, увести мысли в другое русло, вспомнить о том, кто он, чего хочет и чего делать не должен. Но весь его невиданный самоконтроль, вся тяга к правильной, насколько это возможно, жизни, вся непостижимая идеология, создававшаяся им годами, стали теряться на фоне запаха не испробованной доселе людской крови. Тщательно собираемые мысли Карлайла рассыпались, спутались, он встряхнул голову, но тем самым еще больше смешал в ней всё, обнажая свои желания и оставаясь наедине с обостренным обонянием и нестерпимой жаждой. Черные глаза сверкнули, разум всецело заполонил пряный, горький кровавый запах. Мужчина закрыл глаза, задерживая дыхания с опрометчивой надеждой, что это поможет, и сжал кулаки, удерживая в них свою непомерную жажду. Но всё, само собой, не могло выстоять против манящего своей остротой запаха, и Каллен, наконец, окончательно потеряв рассудок, подобно хищнику бросился на еле дышащее тело молодой девушки, издающее сдавленный писк, и впился в кожу шеи. Каллен почувствовал на языке запретный вкус, он жадно пил, намереваясь не оставить в девушке ни единой капли. Не мог остановиться. Под девушкой растекалась бордовая густая кровь, пропитывая её одежду и сознание Карлайла.       Спустя время он отпустил уже мертвое тело. Когда он вновь посмотрел на девушку, на свои окровавленные руки, рассудок вернулся. Карлайл понял, что сделал. Глаза его расширились и сверкнули алым. Он так и сидел на коленях у трупа с пришедшим осознанием того, что совершил убийство.       — Красный цвет глаз тебе к лицу, — удовлетворенно произнес Аро, стоявший в другом конце коридора и наблюдающий за Карлайлом. Наконец-то он испробовал то, чем должен был питаться всегда.       Карлайл даже не смотрел на Вольтури, взгляд его был направлен в одну точку и выражал абсолютный ужас.       Поначалу Аро был жутко горд собой и своим поступком, он ожидал, что теперь Карлайл станет как все они, любовался алым блеском его глаз. Но Карлайл последующие дни был будто громом пораженный, винил себя во всех смертных грехах, много молился и, если бы мог, возможно постарался бы от себя избавиться, как было это несколько десятилетий назад. Аро, видя это, начал осознавать свою ошибку, понимать, что омрачил лик его святого Карлайла, что не должен был предпринимать столь радикальных мер в приспосабливании его к людской крови. Аро даже пытался извиниться, хоть и никогда в жизни этого не делал. Еще и Карлайл поведал ему свою историю, Аро узнал, какие муки тот перенес в одиночестве, когда понял, что должен творить, чтобы насытиться. Тогда Вольтури резко перестал затрагивать тему крови и даже яро одергивал Кая всякий раз, когда тот пытался съязвить на тему вегетарианства Каллена, хотя бы так стараясь искупить свою вину.       Всё же вскоре Карлайл пришел в себя и даже в определенной степени свыкнулся с отражением в зеркале своих алых глаз, но тем не менее ждал дня, когда вернется золотой блеск, а привкус слишком пряной людской крови заменится привычным и куда более безгрешным вкусом животной. И уже на следующей охоте он вновь обратился к ней, глаза вернули себе золотой цвет, чем заставили Аро незаметно разочароваться, но всё же своим светлым блеском снова вернули к себе расположение повелителя. Инцидент остался в прошлом, Аро был, конечно же, прощен; всё со временем, не сразу, но вернулось на круги своя.       Убедить Вольтури отказаться от людской крови естественно оказалось неберущейся задачей, но ему хотя бы удалось добиться спокойного пропитания тем, что он считал приемлемым. Добился он этого благодаря дозволению Аро.       Он очень многое позволял Карлайлу, отнюдь не только вегетарианство. Всё бытие мужчины у Вольтури было пропитано лояльным отношением к нему правителя. Карлайла удивляло и потрясало то, что даже в обыденной жизни, наедине, в неформальной, казалось, обстановке, стража Вольтури обращалась к трем лидерам на «вы», чересчур учтиво, всегда с неизменным обращением «господин». И не только к Аро — к Маркусу и Кайусу тоже. Стража относилась к ним со всем повиновением, будто если они не произнесут в конце обращения это «господин», их казнят так же сурово, как самых последних преступников, пошедших против великих Вольтури. И такие порядки существуют на протяжении тысячелетий.       Ясное дело, одержимую любовь и желание подчиняться правителям было привито им Челси, чей дар распространялся на всех, кроме Карлайла. Ему не нужно было с многослойной учтивостью и повиновением припадать в полупоклоне перед правителями. С Аро их беседы быстро перешли в приятельские, обращение — на «ты», манеры соблюдались только в официальных визитах. И всё же Каллен не расслаблялся до конца, испуг не отступал, и, как он думал, из-за опрометчивого шага весь гнев повелителя обрушится на него.       Само собой, вся эта относительная вседозволенность не могла не льстить Карлайлу, потому-то он и терпел быт Вольтури, их законы, и даже страх отходил на второй план. В голове Карлайла нередко мелькали мысли: «Гордыня — это грех, и всё, что я творю, тоже», но эти мысли зачастую заглушали другие, более сильные. Об Аро, например, и обо всем с ним связанным.       Особая чувственность Аро к Карлайлу выражалось не только в политической сфере, но и в личном отношении. Вишневые глаза переставали опаляться адским пламенем, когда Карлайл был рядом, улыбка переставала быть зловещей, голос становился просто бархатисто-мягким, без привычной твердой, не терпящей возражений нотки. Что-то и в Аро притягивало Карлайла, что-то, из-за чего он никогда и ни в чем не отказывал ему, позволял ему брать свою руку, читая все мысли до единой. После такого прочтения Аро лишь негромко, с легко ложащейся на безупречное лицо улыбкой произносил: «ты просто ангел», а в глазах читалось восхищение непорочностью Карлайла. У Аро были сотни партнеров, объектов вожделения или увлечения, но Карлайл привлекал брюнета своей исключительной чистотой. Эту чистоту не хотелось портить отношениями — какими бы то ни было — хотя мертвое сердце Аро трепетало в присутствии Карлайла, ну а мозг желал властвовать над ним. Аро отдавался этому желанию, его всепоглощающая власть распространялась и на его ангела, чтобы не отпускать его от себя. Ни на секунду их вечной жизни. Карлайл старался закрывать глаза на то, что и с ним Аро порой был строг, он нарочно старался растворяться в чем-то приятном, ибо иначе бытие Вольтури скоро бы начало душить Каллена.       Аро был беспринципен и принципиален одновременно — настоящий правитель. Эти два качества сочетались в нем с непревзойденной изысканностью. Карлайл себе не признавался, но его это восхищало. В Аро его вообще восхищало всё, от точеных, безупречных черт лица до неоспоримого умения управлять. Управлял он и душой Каллена. Связь, что пролегла между ними, не была похожа для последнего ни на что: ни на любовь, ни на желание быть в его власти, ни на грешное влечение, ни на что ему известное. Или же на всё перечисленное вместе взятое.       Аро же совершенно ясно осознавал, что ощущает, не мог дать этому названия, но осознавал, хотя это было для него невероятно чуждо, и потому он старался держать себя в руках, дабы не вспугнуть это тонкое чувство, появившееся спустя тысячи лет тусклой мрачной жизни.

***

      Шли уже целые годы, Карлайл проводил бóльшую часть времени в библиотеке, посвящая всего себя изучению книг по медицине, любезно предоставленных ему Аро. Последний не уставал поражаться трудолюбию и усидчивости Каллена, тихо беззлобно посмеиваясь над желанием одного из клана Вольтури, имеющих самые жестокие законы, управляющих миром вампирским и человеческим, помогать людям, лечить их, спасать их ничего не стоящие смертные души. Но при этом желания своего друга уважал и всячески содействовал их исполнению.       Связь крепла. Крепла с каждым днем, порой раскаляясь добела, становилась глотком свежего воздуха, наполняющим окаменевшие легкие, расширяя их до такой степени, что вот-вот — и они сломают стальные ребра.       Что же чувствовал Аро? Любовь. Необычную, зависимую, порой больную, смешанную с восхищением его непорочностью, уважением к его уму, возможностью всецело властвовать, но при этом оставаться почти на равных. Аро хотел разделить с Карлайлом вечность, в каком бы статусе Карлайл пред ним ни представал.       Аро наконец понял, что значит дружба. Он никогда не был ни с кем близок; у него были братья, и, казалось бы, он с жил с ними уже столько лет. Да, они правда были ему дороги — не только из-за силы или способностей, а просто по-человечески — если можно так выразиться — дороги. Но он не мог почувствовать себя полностью свободным, назвать их друзьями в самом прямом смысле этого слова. Втайне ото всех, даже от самого себя, он хотел называть Маркуса и Кайуса братьями и подразумевать именно это — братско-дружеские узы, а не какое-то придуманное им понятие, обозначающее тех, с кем делит власть, с кем живет более трех тысячелетий, с кем проводит время просто потому что его слишком много в их бесконечной жизни. Маркус и Кайус были ему очень дороги, но он боялся признаваться в такой сокровенной слабости кому-либо. А Карлайл позволил и ему, и себе эту слабость; Каллен формально был подчиненным, а неформально — человеком, который был рядом с Аро просто так, улыбался ему просто так, говорил с ним не чтобы скоротать бесконечное время, а потому что он этого хотел. Карлайл был очень добр к нему, даже, как казалось самому Вольтури, чересчур — он этого не заслуживает. Нет, разумеется, Аро чувствовал свое превосходство над другими, но и сам не отрицал своей жестокости. Его обязаны уважать, это он четко знал и заставлял других относиться к нему так. Но с таким добрым чувством к Аро, наверное, не относился никто и никогда и навряд ли когда-либо. Потому он считал, что Карлайл всецело его оправдывает, он слеп в своем видение образа правителя, он слишком наивен. Но несмотря на все эти домыслы, возникающие в голове Вольтури, он наслаждался всем этим; тем, что было так похоже на дружбу.       Что чувствовал Карлайл? Страх, восхищение и непреодолимую тягу быть рядом с Аро. Он позволял собой управлять, позволял быть рядом, позволял им восхищаться и отвечал тем же подлинным восхищением; быть рядом с Аро ему неподдельно нравилось. Каллен видел в нем настоящего друга, видел долгожданную поддержку. Но основную роль здесь продолжал играть некий страх, Карлайл знал, на что способен Вольтури, он видел это своими глазами. Потому вечность разделять с Аро Каллену было просто страшно. Страшило его и то, какие чувства он испытывал к мужчине, как захлебывался в них, когда Аро награждал его своим одобрительно-властным взглядом, когда нежные пальцы брюнета обвивали запястья Карлайла, когда он чувствовал на руках или подбородке прикосновения нежной, подобно бархату, кожи холодных рук. Всё это вызывало неизведанный ему трепет в небьющемся сердце. Это пугало. Что-то их поистине связывало, что-то, что не постигла еще ни одна живая душа, да и среди мертвых душ, заключенных в мнимо живые тела, маловато был объединенных похожей связью. Аро полагал, что это любовь, основанная на сокровенном и безграничном доверии к Карлайлу; Каллен никак не полагал, он боялся думать об этом. Карлайл решил, что наилучшим вариантом будет игнорирование собственных чувств.       Жизнь с Вольтури оказалась не так ужасна, как предполагалось, но обстановку то и дело накаляли их жестокие нравы, так не вписывающиеся в иное сознание Карлайла, чье понимание пусть даже такой странной, прóклятой недожизни было совсем другим.       Маркус и Кайус видели, как дорог стал Карлайл их брату, что его отношение к нему было куда глубже, нежели просто к фавориту. Да и вообще, с каких пор правители-вампиры стали заводить себе фаворитов? Любовь или нет — в любом случае эти отношения изменили что-то в обыденной, не меняющейся тысячелетиями жизни ковена. Карлайл, конечно, был слишком робок, чтобы захватить власть, стать четвертым правителем, но он всецело подчинялся Аро — и именно по этой причине Каллен по-настоящему на что-то влиял и мог что-то изменить.       Так стала проходить жизнь Карлайла. Она свернула куда-то совершенно в другое русло, если вспоминать его человеческое бытие. И Каллен сам не понимал, нравится ему эта жизнь или нет; ему однозначно нравится Аро, но нравится ли то, что тот делает, как ведет себя с ним; насколько его не устраивают законы Вольтури — настолько, что хоть уходи, или же всё-таки всё намного более терпимо, чем представлялось в самом начале? В любом случае, жизнь идет, бесконечность явно кончится нескоро, поэтому Карлайл невольно задумывался, хочет ли он так проводить эту бесконечность или нет.

***

1717 год.

      Наступил семнадцатый год жизни Карлайла в ковене Вольтури. Он уже мог назвать Вальтерру своим домом, а Вольтури — своей семьей. Семнадцатый год, как глаза Аро светились вишневыми огнями, когда Карлайл был рядом, светились так, как не светились никогда и не для кого. Семнадцатый год, как Каллен обрел утерянную жизнь. Семнадцатый год, как настороженность и страх перед своим правителем стали естественным фоном жизни Каллена, как жизнь и душа его полностью стали подвластны Аро. Семнадцатый год, как прочнейшая связь пролегла между Аро и Карлайлом.       Эти двое проводили очень много времени вместе. Аро однажды показал Каллену крышу замка, после чего они нередко вместе любовались городом под покровом ночи. Аро смотрел на желтые яркие звезды, что устилали небо, словно кто-то разлил по темно-синему холсту золото. В блеске каждой из этих звезд он видел блеск глаз Карлайла. Он переводил взгляд на своего ангела, любуясь светлым ликом, а Каллен, осторожно поглядывая на правителя, спешно отводил взор, когда вишневые глаза без капли стеснения начинали разглядывать, изучать черты его лица. Карлайл аккуратно улыбался — больше самому себе — и вдыхал свежий ночной воздух, желая просто убежать от всех мыслей, растворившись в этом моменте: они вдвоем — он и его правитель, друг, объект восхищения и непонятной тяги, причина постоянного страха наблюдают сейчас за крышами домов ночной Италии, чувствуя власть над всеми этими домиками и их обитателями, растворяясь в этом чувстве, не желая завершать их чудесное свидание. Лишь ночь могла подарить им покой, а не извечное напряжение.       Аро любил наблюдать за тем, как Каллен учится, читает книги по медицине, записывая вычитки в блокнот. Его умилял такой сосредоточенный Карлайл. Последнему нравилось слушать Аро, когда тот обсуждал и улаживал появляющиеся с завидной периодичностью проблемы человечества. Аро был превосходным дипломатом и оратором, Карлайл всегда очарованно слушал твердые речи такого милого с ним Вольтури. Порой его излишне ласковый улыбчивый взгляд в одну секунду сменялся презрением ко всему сущему, ненавистью и ужасающей, пугающей злобой, словно алый огонь глаз способен убить, испепелить любого, на кого он направлен. Но он никогда не становился таким с Карлайлом, по крайней мере, последний ни разу этого не замечал. Вольтури старался не позволять себе проявлять жестокость к Каллену, выпускать огни злобы, а даже если выпускал, они тот час разбивались о добрый свет золотистых глаз его ангела, умоляюще и испуганно смотревших на него, и вмиг забывались обоими.       «Ангел»… Неужели, думал Карлайл, он такой? Ведь его душа проклята, его разум пропитан кровью, он же стал монстром. Разве такого можно назвать ангелом? Аро называл. А если Аро называл, то, возможно, так оно и было.       Но несмотря на длительную жизнь с ковеном, на все привилегии, на отношение к нему правителя, Карлайл всё еще был чужим среди Вольтури, как и Вольтури были чужды для него. Сколько бы он ни просил Аро перестать быть столь жестокими, начать уважать человеческие души, давать каждому шанс, всё было безрезультатно. Это было, пожалуй, единственным, в чем Аро оставался абсолютно непреклонен. Хотя нет, всё же не единственным: сущность Аро была пропитана совершенной властью; слово Карлайла, разумеется, было для него наиболее важно, но всё же Аро понимал, что он абсолютный правитель, и просить советы — это, конечно, хорошо, но Карлайл, да и остальные, потерпят, если того потребует Аро.       За эти годы у Вольтури был один выезд на «место преступления» к другому клану, нарушившему закон о секретности вампиров. Семья усыновила человеческого ребенка, рассказав ему их секрет, ибо у того возникло слишком много вопросов в силу уже осознанного десятилетнего возраста. Но недостаточно осознанного, чтобы хранить вампирское бытие в тайне и не похвастаться как-нибудь этим перед школьными друзьями.       Карлайл шел в рядах Вольтури. Это было странно — быть причастным к чему-то такому, вершить правосудие, решать судьбы. После недолгих переговоров ребенка убили — Аро легким движением свернул его шею под душераздирающий крик его приемной матери, которую тоже через пару минут лишили жизни, как инициатора этого происшествия.       Карлайл говорил с Аро перед казнью, умолял пощадить хотя бы ребенка, ни в чем не повинную детскую живую душу. Аро был непреклонен: ребенок — опасность. Правосудие свершилось с легкой руки Аро, Маркуса, Кайуса и приближенных. И, понятное дело, с тяжелым сердцем Каллена.       Больше Карлайл такого видеть не хотел; это событие, эта жестокость произвели на него страшное впечатление, заставив в который раз усомниться в надобности всего этого, этой жизни, этой связи. Но всё же пока он здесь, пока он все такой же фаворит Аро, его ангел, смысл его бесконечной, пропитанной кровью и прожженной жестокостью жизни.       Связь… Порой она начинала бешено стучать в висках, будто это сердце снова бьется. У обоих. Но при этом связь была будто бы чем-то естественным, само собой разумеющимся, не толкающим на отчаянные поступки. Пока. Ведь даже эта связь не могла целую вечность быть только лишь платонической.