КИТАЙСКИЙ ПАРЕНЬ С КОФЕ ИЗ ПАРИЖСКОГО БИСТРО

Последняя неделя апреля, спустя почти два месяца. Париж. Утро субботы…

      — Чжань-гэ, вставай! Хватит дрыхнуть лежебока… — Ван Ибо истово трясёт завёрнутый в тонкое одеяло сопящий куль, издающий жалобные поскуливания, среди которых с трудом можно различить следующее:       — Ещё пару минуточек Бо-ди… Я скоро… Хочу-ууу спать!.. Двадцать минут и я, как штык…       — Двадцать минут, и ты бежишь по набережной. Поэтому вставай сейчас же соня!       — Нельзя быть таким жестоким и таким милым одновременно!.. — возмущённо ноет куль. Но Ибо не остановить и он, отходя в изножье кровати, просовывает руку в маленькую щёлку между плотно завёрнуто-свёрнутыми краями одеяла и, нащупав чужую мягкую пятку, принимается её беззастенчиво щекотать.       Куль взрывается злобным воем и разворачивается, обнажая внутри голое и прекрасное тело его драгоценного гэгэ. Ибо счастлив.       Не просто счастлив — он в полном восторге!       Поэтому оставив несчастную пятку в покое, парень тут же забирается на кровать и подступает со своей щекоткой к бокам подслеповато щурящегося от утреннего солнца и недовольно сопящего Сяо Чжаня. Прижимает его стройное и полностью обнажённое тело своей, не менее стройной и слабо одетой — боксёры и растянутая майка-алкоголичка вряд ли могут сойти за полноценную одежду — юной тушкой к широкой кровати, и то, что было ещё секунду назад сумбурной игрой, быстро превращается в жаркие поглаживания и пощипывания, перемежающиеся поцелуями куда придётся или куда дотянется Ван Ибо.       Сяо Чжань притворно сопротивляется и очень громко жалуется на своего жестокосердого диди, который ну совсем, вот просто абсолютно его не понимает и будит ни свет ни заря. Ибо всё равно счастлив.       Юноша очень надеется, что это огромное, переполняющее его счастье, окончательно угнездившееся в его квартире со вчерашнего дня, больше никуда не денется и не уедет ни в какие Италии. А всё, что ему надо, — просто привыкнуть к этому и перестать наконец бояться…       Он так измучился за последний месяц-полтора от неопределённости и неустроенности их с Сяо Чжанем отношений, так истрепал себе нервы несмотря на все заверения со стороны своего парня, что даже сам уже начал подыскивать себе работу в Италии, правда не очень успешно. Ван Ибо буквально до вчера сомневался в том, что гэгэ таки сможет перебраться к нему в Париж, и поверил лишь тогда, когда встретил Сяо Чжаня на вокзале с двумя громадными чемоданами и услышал:       — Бо-ди, ну всё, теперь я парижанин! Вещи отправил контейнером, и они приедут через две недели… Примешь?..       — Конечно! — просто ответил он, всеми силами стараясь унять бешено бьющееся сердце.       В этот момент, который призван был стать самым знаменательным событием в его жизни — днём, когда Сяо Чжань переехал к нему навсегда — всё, что он мог сказать это простое «конечно», но оно того стоило.       Стоило ради этого жить.       Ради этой легендарной встречи и этого легендарного дня.       Говоря без излишнего пафоса, он — Ван Ибо — был готов к любым трудностям лишь бы они с гэгэ были в одном городе и в одной постели. Хоть на кухне, хоть в гостиной не важно. Да вообще, где угодно в квартире, только бы на одном квадратном метре. Самое главное для него — это вместе и близко. Вот как сейчас, когда можно тискать, сминать, бесконечно долго целовать и почти полностью забить на утреннюю пробежку.       Однако есть одно «но»…       Не просто такое себе «но», а самое настоящее «НО» и это препятствие сейчас громко поёт арию Риголетто[1] на кухне, гремя кастрюлями и тарелками.       — Чёрт! Я совершенно забыл, что он здесь… — недовольно буркает Сяо Чжань, кладя узкую ладонь на крепкую ягодицу своего расшалившегося парня. И в этот момент дверь в спальню открывается, а на пороге возникает образчик средиземноморской красоты и утреннего стиля — Агостино. Он к неудовольствию Ибо, как всегда одет лишь в одни коротенькие шортики, больше напоминающие трусы, чем полноценную домашнюю одежду, стоит весь из себя такой супер-секси, сверкая смуглой, депилированной грудью и поигрывая мышцами, будто бы вышедший из старого немецкого порнофильма про сантехников, электриков или поваров.       Про поваров — это вообще в точку.       Потому, что это итальянское явление Агостино замершему и покрасневшему народу в лице застигнутых в весьма фривольной позе Сяо Чжаня и Ван Ибо, временно прекратив свои оперные перфомансы, говорит глубоким, грудным и невероятно красивым голосом, мягко произнося английские слова на итальянский манер:       — Мальчики не хулиганьте и идите завтракать! Я, итак, сегодня ночью из-за вас спать не мог. Вы очень шумные и… такие страстные! Малыш Агостино еле-еле мог сдерживаться и хоть сильно хотел… — многозначительное движение бровями и маленькая запинка в речи Агостино, призваны донести собеседникам насколько ему, признанному мачо, было трудно сдержать себя во время бурных сексуальных игр друзей. Когда пауза была выдержана, знойный итальянский парень продолжает с насмешливой улыбкой, грассируя английские слова ещё больше, от чего они звучат до невозможности пошло: — …но всё же не пришёл на жалобные стоны Шона, который кричал «О-уу, кончаю! Подмахивай сильнее Бо-ди!». Цените мою деликатность.       На последней фразе эта наглая итальянская рожа, выдающая себя за обалденного и лощенного красавчика, разражается весёлым смехом. Да таким сильным, что прямо-таки сгибается пополам, хлопает себя по бёдрам и упирается руками в колени, явно с трудом пытаясь справиться с приступом безудержного веселья.       Парни, застигнутые врасплох и так и оставшиеся лежать друг на друге, замирают в оцепенении, совершенно не в силах не то, что сдвинуться с места, а просто сказать хоть что-то членораздельное в своё оправдание или просто сказать «Доброе утро!». Их стояки упираются в животы и делают эту картину ещё горячее и разнузданнее.       Ван Ибо не просто нервничает — он в полном раздрае, так как понимает, что его ненаглядный гэгэ распластался на кровати абсолютно голый и светит всем своим «богатством» в глаза бывшему парню. От одной только мысли про этого «бывшего» юноша приходит в неистовство, и даже тихонько рычит от злости. На что Сяо Чжань — зараза этакая — шипит ему в ухо, правда не раздражённо, а прямо-таки давясь от смеха:       — Бо-ди, не ёрзай пожалуйста, а то на хрен сломаешь мне член!.. — и тоже ржёт. Не так громко, как Агостино, но явно совершенно не стесняясь присутствия кого-то третьего в их спальне.       «Чёрт бы тебя побрал распутный итальяшка! А гэгэ ещё ответит мне за такое бесстыдное поведение. Неужели ему всё ещё нравится этот самовлюблённый придурок?.. Не может быть! Чжань-гэ не такой! Или такой?..» Не успев додумать все эти глупости и по ходу дела превратиться в воплощение ревности, Ибо всё-таки удаётся нащупать одеяло, отпихнутое ими на самый край кровати, и ловко натянуть его на их рельефную группу, застывшую в весьма «говорящей» позе.       Честно говоря, в этот момент выглядели они не просто впечатляюще, а поистине горячо. Ван Ибо максимально стремясь прикрыть своего возлюбленного от алчных глаз итальянского прохвоста не нашёл ничего лучше, чем закрывать его интимные места собой. Причём действовал при этом весьма своеобразно: пытаясь спрятать промежность любовника он просто-напросто широко развёл его бёдра и втиснулся между ними довольно плотненько, конечно же из самых лучших соображений защиты и безопасности. Он всего лишь искренне стремился к тому, чтобы наглый Агостино ни одного чжаневского пахового волоска не увидел.       Вообще ни одного!       И не дюйма нежной кожи гэгэ…       Со стороны это смотрелось весьма и весьма живописно.       Зато действенно! Ведь Ибо смог и спрятал чжаневские член и яйца, сверкнув вместо них своими молочными ягодицами и вызывая этим у зубоскалящего итальянца кучу пошленьких комплиментов и ещё более пошлых замечаний. То есть, как ни странно, всё-таки защитил достоинство своего парня от наглого взгляда этого так не вовремя ворвавшегося в их спальню героя-бывшего-недолюбовника, успевшего за предыдущие две недели пребывания в Париже вообще, и в его квартире в частности, перетрахать половину квартала. При этом к искреннему изумлению Ван Ибо совершенно наплевав не только на пол своих партнёров, но даже на их возраст тридцать пять — сорок плюс.       «И зачем только Чжань-гэ позволил ему увязаться за собой следом, да ещё и разрешил первое время пожить с нами? Нет, я понимаю, что они друзья-приятели, но раньше то… раньше были не просто друзьями, а друзьями с привилегиями… Хотя гэгэ мне поклялся, что это всё в прошлом и я ему верю… Правда-правда! Да и Агостино не плохой парень, но очень уж надоедливый и прилипчивый, а ещё много пиздит…» Мысли слегка отвлекают от неловкой ситуации, а руки всё равно делают, то есть старательно укрывают их с гэгэ одеялом. Но даже тогда, когда наружу торчит только его макушка, а Сяо Чжань уже стонет и просит дать ему немного свежего воздуха, Ибо не спешит скатываться с тела своего любимого, с удовольствием отмечая насколько сильно стоит у его возлюбленного и как же классно тереться о его стояк вот так вот, забивая на условности и чужие алчные взгляды…       Поэтому, наплевав на присутствие засранца Агостино, он продолжает уже более активно проезжаться своим стояком по чжаневскому не менее, если не более возбуждённому члену. Вызывая при этом возмущённые возгласы, как у слегка обалдевшего от его распутного поведения гэгэ, так и у продолжающего пялиться на них итальянца. Ван Ибо прямо-таки затылком ощущает этот жаркий взгляд и ему, честно говоря, глубоко плевать на него и на его обладателя, так хорошо сейчас обнимается горячее тело возлюбленного, так сладко ощущаются его яйца и член через тонкую ткань беговых шорт и боксёров, так хочется…       Но больше всего Ибо хочется, чтобы этот наглый придурок Агостино свалил наконец-то уже на хрен куда подальше и дал им немного времени наедине!       К сожалению, вместо этого он слышит придушенно-гневный и довольно громкий шёпот Сяо Чжаня:       — Бо-ди, хватит! Я хочу писать, блядь! Не дави на яйца, а то натурально обоссусь. И на кой ты меня закутал в это одеяло? Когда просил дать поспать, то как улитку из раковины доставал, а тут… Хочешь, чтобы я задохнулся, обделался и подох от стыда? Ты на кой творишь дичайшую дичь при посторонних?..       — Прости гэ, но что мне оставалось делать если он пялится? — пытается оправдаться Ван Ибо с явным сожалением замедляясь и замирая своим членом на крепком чжаневском прессе, но сдвигаться в бок даже не думает. А Сяо Чжань шипит, натурально задыхаясь от недостатка кислорода, прижатый к подушке крепкой, подкачанной грудью с его точки зрения в край охамевшего диди.       — Кто на вас пялится? Просто понравился Шон в позиции снизу… — Агостино, мудак этакий, наконец-то отсмеявшись, всё ещё продолжает стоять в спальне и с намёком причмокивать своими пошловато-пухлыми губами. Вздыхая и охая от того, что ему приходится наблюдать такое бесстыдное безобразие, которое его соседи устроили на кровати.       При этом этот наглый жук, так истошно жалующийся на свои расшатанные нервы из-за того, что вытворяет Ибо под одеялом, или скорее потому, что ему плохо видно все мельчайшие подробности этих самых «бесстыдных» действий, быстренько отходит от двери и перемещается поближе к изножью кровати. Видимо истово влекомый стыдом, а не банальным любопытством и похотью.       — Ты, чего припёрся? Ещё и лезешь к нам!.. — гневно произносят парни хором, когда чувствуют, как прогибается матрас под присевшим на краешек итальянцем.       Но потом Ван Ибо добавляет чуть более спокойно, приподнимаясь над многострадальным гэгэ на локтях и чуть смещаясь в сторону, давая таким образом Сяо Чжаню возможность наконец-то вздохнуть полной грудью. Однако, предусмотрительно одеяло не сдвигает и даже наоборот натягивает его ещё выше.       — Агостино, выйди пожалуйста из комнаты друг, чтобы мы могли с Чжань-гэ привести себя в порядок… — произносит парень с просительными нотками в хрипловатом голосе и истово семафорит бровями рассевшемуся на краю их постели Агостино. Стремясь таким образом донести до непрошенного свидетеля этой утренней фривольной сцены своё огромное желание остаться с возлюбленным наедине и возможно продолжить игру. Или просто дать гэгэ спокойно одеться без лишних глаз, сберегая собственные нервы.       — И чего я там не видел?! — хмыкает итальянский красавчик и не двигается с места, продолжая и дальше бесстыдно пялиться. Сидит себе спокойненько, как ни в чём не бывало и корчит забавные рожи, заставляя Сяо Чжаня давиться от смеха, а его скрежетать зубами в бессильной ярости, мучаясь ревностью и сомнениями.       Этот невыносимый тролль, которого они буквально пригрели на груди, как родного, вернее он — Ван Ибо — пустил в свой дом и предоставил все удобства парижской жизни, явно никуда уходить не собирается и даже устраивается поудобнее, улёгшись на бок и подперев голову рукой. Благо кровать, что он специально заказал и собрал собственными руками к приезду гэгэ не просто широкая, но действительно впечатляющих размеров и это даёт возможность им не соприкасаться.       Хотя Ибо уже не уверен, что наглец Агостино не полезет лапать его драгоценного парня под одеялом. Поэтому делает максимально страшное лицо и шипит дикой рысью:       — Не смей здесь лежать придурок! И свали уже к чёрту!..       — Шон вон совершенно не против моего присутствия… И честно Бо, ну что я там не видел? Ты до приезда Шона вообще расхаживал по квартире в чём мать родила по утрам, рассказывая про свои большие яйца, которые потеют в тесных боксёрах…       — Что ты такое мелешь? Заткнись сейчас же! — пищит Ван Ибо, потому что на этих словах Сяо Чжань больно щипает его за ягодицу, гневно шепча на ухо недовольным тоном:       — Так вот значит Бо-ди, как ты проводил время пока меня не было? Яйца проветривал и тряс хуем перед этим развратником?..       — Гэ, он нагло врёт! — оправдывается Ибо и высовывает из-под одеяла кулак, потрясая им в воздухе, а потом добавляет, обращаясь к Агостино: — Подожди паршивец, я тебе отомщу!..       — Агостино хоть и наглец, но далеко не врун… — задумчиво тянет гэгэ достаточно громко, чтобы его услышали все участники беседы. Произнося эти слова, он еле сдерживает смех и просто-таки наслаждается смущением и замешательством своего младшего, который становится до невозможности милым, когда ревнует.       — Конечно он врёт гэ! Ну, почти… — Продолжает возмущаться Ван Ибо, но не решаясь откровенно лгать, добавляет слегка виновато: — Ну, почти… Подумаешь, я разок прошёлся туда-сюда после душа… Но это в гигиенических целях, так как было слишком жаркое утро…       — Ага, сырость и моросящий дождь — это прямо Сахара… — между прочим вставляет свои пять копеек Агостино и ржёт, наблюдая за тем, как злиться Ибо.       — И что?! — Восклицает раздосадованный парень, не вылезая из-под одеяла и внимательно следя за тем, чтобы гэгэ тоже и носа не высунул из их шерстяного гнёздышка. Нет, он определённо не позволит итальянскому засранцу пялиться на прекрасное чжаневское тело, даже если это просто пятка гэгэ.       — Да, ничего. — Безразличным тоном отвечает ему Агостино и хитро подмигнув добавляет, смеясь: — Просто Бо хотел впечатлить меня своими размерами и доказать, что он лучший любовник… Шон, он тебя ревнует знаешь?.. Даже ко мне! Глупый мальчик, но красивый, как Аполлон… Не такой горячий, как ты, но очень даже… — и опять заливисто ржёт. А потом, видя неистовство на раскрасневшемся лице Ван Ибо начинает вновь корчить рожицы, не то издеваясь над ним, не то стараясь взбесить ещё больше.       Бесстыдный мерзавец, явно строя глазки Сяо Чжаню, то вытягивает свои блядские губы трубочкой, то растягивает их в улыбке, а потом вообще посылает им с гэгэ воздушный поцелуй, чем окончательно добивает нервы Ибо. Больше всего ему обидно то, что Чжань-гэ похоже всё это действительно забавляет и даже возбуждает, заставляя его беситься ещё больше. В этот момент он прямо-таки жаждет убить проклятого Агостино, а ещё сделать что-нибудь с их возбуждёнными стояками вместо пробежки.       Нет, он — Ван Ибо — конечно же не псих, но своё долгожданное счастье будет защищать до последнего вздоха, даже ценой обвисших ягодиц и вылезшего целлюлита из-за недостатка физических нагрузок.       Вот так вот, выкуси Агостино!       «Этот оборзевший паяц прямо-таки шекспировские страсти вызывает: сначала его хочется прибить, а потом кончить в объятиях гэгэ… Макбет, бля, недоделанный!..» — думает Ван Ибо, посылая итальянцу самый свой грозный взгляд. На что тот только лыбится и показывает ему язык, делая несколько непристойный движений бёдрами, и снова ржёт аки конь, обожравшийся овса с пивом.       Ибо от такой наглости окончательно свирепеет и не сдержавшись вскакивает с несчастного, жестоко затисканного, растормошённого и возбуждённого Сяо Чжаня. Но видимо напоследок по неосторожности всё-таки умудряется съездить тому по яйцам, так как его возмущённый крик от разнузданного поведения нахального итальяшки, оттеняется тоненьким всхлипом и забористым матом гэгэ. И это добивает младшего окончательно. Он натурально рычит раненным зверем, плюясь слюной в разные стороны на каждом произнесённом слове:       — Агостино подлец, ты меня бесишь засранец! Это мой парень! Чжань-гэ мой, а не твой!.. — вопит Ван Ибо, бешено вращая глазами точно полоумный.       — Блядь! А нельзя поаккуратней?! Ну ты и конь, Бо-ди!.. — ещё громче вопит Сяо Чжань, грубо пиная возлюбленного по заднице, но попадая по бедру.       — Да вы меня заебали своим недовольством! — вторит им порядком разозлённый Агостино, всё-таки вставая с кровати и немного отходя в сторону двери. Так, на всякий случай от греха подальше, а то слишком уж злобно сверкает глазами этот милый Бо-Бо, обычно весьма спокойный и немногословный юноша.       После того, как расстояние между ним и этими гиперчувствительными китайцами с явно выраженным спермотоксикозом в паху и огромной взаимной любовью в сердце становится достаточно безопасным, итальянец притворно тяжело вздыхает, пряча за вздохом распирающий его смех. И, так как он явно не возбуждён, проснулся сам и даже сходил утром в душ, то есть чувствует себя прекрасно отдохнувшим цивилизованным человеком, а не вечно жаждущим секса пещерным дикарём, то успокоиться ему намного проще и легче. Проще, чем мнительному и изнывающему от ревности Ибо, и легче, чем хоть и сонному, но уже жаждущему любовных ласк Сяо Чжаню. Поэтому молодой человек улыбается своей самой красивой и располагающей улыбкой, призванной умиротворить разбушевавшегося ревнивца и приободрить пострадавшего милашку Шона, и произносит примирительно:       — Давайте, секс-гиганты, вставайте и идите уже наконец завтракать. Я сварил кофе и поджарил тосты с яичницей. Даже салат нарезал из свежих овощей… — его широкая, любвеобильная и великодушная натура истинного южанина просто-таки не умеет долго обижаться. Всё, что любит и умеет Агостино — это любить и дружить, от чего быстро позабыв и о возмущённых окриках в свой адрес, и о практически прямой угрозе от Ван Ибо, он добавляет легко и непринуждённо, при этом непроизвольно пятясь задом к двери: — …Так что приходите на кухню завтракать. Всё-всё, Бо-бо, не сверкай зубами, я ухожу! Тоже мне китайский Отелло нашёлся! Тебе Шон повезло с таким горячим парнем… — это уже громко из коридора, вызывая на губах Сяо Чжаня улыбку, а на лице Ван Ибо очередную злобную гримасу.       — Чёрт, он такой горластый… И что такого в том, что я ревную тебя, Чжань-гэ?       — Ничего, но ты, Бо-ди, иногда бываешь слишком… слишком экспрессивным.       — Экспрессивным? Сяо Чжань, ты не охуел ли часом?! Я само спокойствие! Сначала ждал тебя почти полтора месяца и даже не был уверен, что ты приедешь…       — Но я же приехал?!..       — Да, но притащил своего бывшего любовника! Вернее даже не так, — ты послал его вперёд вместо себя… — в голосе Ибо уже не просто обида — боль.       — Ну-ну, Бо-ди перестань! Между нами, с Агостино, очень давно ничего нет кроме дружбы… Ты же знаешь, что он… — договорить Сяо Чжаню расстроенный парень не даёт, перебивая поток оправдательных объяснений гэгэ, своими резкими и довольно обидными словами:       — Что я знаю? Он трахает всё, что шевелится! Наверное уже переебал пол-Парижа и не только парней, но и девок. Так почему я не должен думать о том, что и ты…       От этих слов, явно сказанных сгоряча и продиктованных банальной ревностью, мужчина хмурится и смотрит на своего возлюбленного тяжёлым, недовольным взглядом, от которого Ван Ибо становится немного не по себе. Отчего он, понимая, что зарвался в словах дальше некуда, и не желая портить утро глупой ссорой, громко выдыхает и всеми силами старается успокоиться, чтобы тотчас же откатить назад до того, как ситуация выйдет из-под контроля и перебранка превратиться в скандал. Поэтому искренне желая снизить накал беседы и заодно попросить прощения у гэгэ за грубость и беспочвенные подозрения, парень вновь начинает говорить, но уже на порядок тише и намного спокойнее, придав своему голосу максимально извинительно-примирительные интонации:       — Ладно, Чжань-гэ, я не прав. Прости!       — Что ты сказал Бо-ди? Я не расслышал.       — Прости пожалуйста гэ! Я сраный ревнивец, но мне буквально до печёнок больно и неприятно только от одной мысли, что кто-то касался или хочет коснуться… Да, блядь, просто думает о тебе, как о сексуальном объекте… Я сразу схожу с ума! Прямо, как грёбанный дурак. Вот даже на тебя накричал.       — Хорошо, что ты это понимаешь, но… — Сяо Чжань на секунду замолкает, стараясь подобрать правильные слова, чтобы не задеть, а главное не напугать своего немного неуравновешенного и весьма ревнивого, но такого искренне любящего бойфренда.       — Но он действительно какой-то ёбарь-террорист, этот твой Агостино!.. — Ибо прекрасно понимает, что надо бы заткнуться, но поделать с собой ничего не может так как долго копил в себе вопросы и… глупые подозрения, совершенно некстати рвущиеся наружу и пугающие даже его самого.       — Во-первых, дорогой диди, он не мой! Это важно, поэтому я хочу обратить на этот факт твоё внимание. Ок?!       — Хорошо, я понял… — ворчит Ван Ибо, всё ещё немного дуясь, но уже простив Сяо Чжаня целиком и полностью. «Зачем я вообще полез в бутылку? Гэгэ только переехал и тут я такая себе «ревнивая жена» начинаю ни с того ни с сего выносить ему мозг. Он ведь ни разу повода не дал усомниться в своей верности…»       — А, во-вторых, Агостино неплохой человек и хороший друг, весёлый и жизнерадостный, отличный повар и вообще чистоплотный парень.       — Не без этого, — соглашается Ван Ибо уже полностью успокоившись, но всё равно не может удержаться, чтобы не подпустить маленькую шпильку: — Чистоплотный в быту и совершенно не переборчивый в сексе.       — Ну, он искренне верит в своё предназначение…       — Предназначение Великого Трахальщика?! — хмыкает Ибо и разражается весёлым смехом. Настолько вопросительно-умилительную моську скорчил его невозможный гэгэ, что сердиться уже просто не получается. И добавляет незлобиво сквозь собственные заливисто хохочущие рулады, больше напоминающие лай голодной гиены: — Боже, этот парень действительно нечто. Надо взять его на вечеринку по поводу премьеры моего спектакля в театре Аббес, он определённо произведёт фурор. А то, если честно, мне уже стыдно людям в глаза смотреть. Этот Агостино, знаешь ли, за две прошедшие недели переспал почти со всеми нашими соседями старше восемнадцати и моложе сорока пяти. Такой не притязательный… Пусть теперь театральный кордебалет окучивает. Может благодаря стараниям Агостино эти сучки меньше ругаться будут, а то иногда натурально напрягают до чертей…       — Я не против, всё лучше, чем оставлять этого засранца дома и позволять ему опять устроить секс-вечеринку наподобие той, что он закатил в свой первый приезд к тебе, когда увязался за мной в конце марта. — Соглашается Сяо Чжань, но потом видимо что-то вспомнив не очень приятное, добавляет ехидно: — И, кстати говоря, срач после которой убирать пришлось мне потому, что ты, мой друг, валялся в полном отрубе на полу ванной… — закончив говорить и посмотрев на Ибо с лёгким укором, мужчина ловко скатывается к краю кровати, вызывая у своего возлюбленного тяжёлый жалобный стон.       — Гэ, можем полежать ещё немного, если хочешь…       — Тогда я обоссусь! — смеётся Сяо Чжань и встаёт, совершенно не стесняясь своей наготы, чтобы прошлёпать босыми ногами в современную ванную, которую Ван Ибо успел почти полностью обновить за то время, что ждал его переезда. — Спасибо, кстати за душевую кабину с тропическим ливнем, — бросает он через плечо уже открыв дверь в туалетную комнату. А потом добавляет с ленцой хитро подмигивая: — Минут через пять можешь зайти потереть мне спинку, если хочешь…       — Конечно я хочу, гэ! Ещё как хочу…       — Презики и смазку не забудь, а то…       — Они в шкафчике над умывальником!       — Бо-ди, ты реально распихал это добро по всей квартире?       — Ну-у… я предусмотрительный!       — Скорее хитрый! — Смеётся Сяо Чжань и уже заходя в ванную, добавляет притворно-жалобным тоном: — Хм-мм, и как меня угораздило связаться с таким ненасытным манипулятором, который только о сексе и думает?..       — А ты против гэ? — хитро ухмыляясь, спрашивает Ибо, вмиг подлетая к двери и засовывая свою ехидно-довольную моську в приоткрытую щёлку.       — Бо-ди, ну серьёзно дай поссать спокойно!..       — Я не смотрю гэ, — кричит Ван Ибо действительно закрыв глаза, но голову не убирает и просачивается в просторную ванную уже полностью.       — Блядь, ну ты и нахал! — смеясь произносит Сяо Чжань весело журча… — И тебе не противно?       — Гэгэ, я так скучал, что вообще не могу расстаться с тобой даже на минуту. И потом это же ты, так что не противно… Я душнила?       — Есть немного, — всё так же со смехом отвечает мужчина, нажимая на слив бачка.       — Теперь уже можно открыть глаза и идти с тобой мыться?       — Так ты же только что принял душ?.. — вздёргивает бровь Сяо Чжань, моя руки и рассматривая себя в большом зеркале над новым модным умывальником, встроенным в мраморную столешницу. — У меня от двух бессонных ночей появилась морщинка в углу рта… — в голосе гэгэ звучит вселенская печаль и Ван Ибо неожиданно пугается, слыша в этом замечании упрёк в свою сторону, поэтому отвечает сбивчивой скороговоркой:       — Я заранее заказал тебе корейский крем с муцином улитки[2] и увлажняющие маски из Китая. Позавчера забрал посылку и всё разложил по ящикам. Твоей коже пойдёт на пользу и подтянет овал…       — Ты считаешь, что мне нужна подтяжка? — в голосе Сяо Чжаня уже не печаль — скорбь. Его плечи опускаются и он становится похож на статую плакальщицы[3].       — Нет-нет гэ, ты красив как бог и очень молодо выглядишь! Прямо мой ровесник!.. — с жаром принимается убеждать расстроенного возлюбленного Ибо, проклиная в душе своё неумение правильно вести беседу и избегать ненужных эксцессов. «Чжань-гэ очень комплексует из-за нашей разницы в возрасте и совершенно не понимает, что я люблю его и буду любить любым…» А потом не выдерживает и добавляет, подходя ближе к своему парню и становясь прямо у него за спиной, заглядывает через плечо в то же самое зеркало и просовывает одну руку под локтем, чтобы обнять и провести ею по крепкому чжаневскому прессу, легко касаясь блядской тёмной дорожки из мягких волосков, которые к паху ощущаются немного жёстче, а второй оглаживая бедро. Голова юноши при этом ложится на плечо Сяо Чжаня и их совмещённое отражение в зеркале очень и очень ему нравится — они вместе, и он сзади… Поэтому слова, которые он произносит, кажутся Ибо такими правильными и нужными в этот момент: — Гэгэ, ты мне будешь нравится даже тогда когда у тебя выпадут волосы и кожа станет морщинистой…       — ЧТО?! Мои волосы стали редеть? Ты заметил лысину?.. Бо-ди, не жалей меня, скажи правду… — в зеркальном отражении глаза у Сяо Чжаня становятся точно плошки, а лицо приобретает землистый оттенок, он резко разворачивается и уставившись на Ван Ибо, хватает его за плечи и начинает с силой трясти растерявшегося юношу, всё повторяя и повторяя сбивчиво упавшим голосом: — Скажи правду Бо-ди! Скажи… Я должен принять меры заранее…       — Гэгэ, успокойся! Почему ты решил, что лысеешь?       — Но ты же сам сказал, что когда выпадут волосы… Значит заметил лысину!       — Пиздец, конечно, у тебя логика гэ! Но я вообще-то о другом…       — Ты не о моих волосах?! — ничем не прикрытое чистое удивление в голосе и брови летят вверх, делая Сяо Чжаня похожим на испуганного кота, которого побеспокоили во время его страшно-важных дел в санитарном лотке. При этом чжаневский взгляд подозрительно скользит по лицу растерявшегося и опешившего парня, выискивая в мимике Ибо малейший намёк на ложь. Но так и не находит и поэтому спрашивает уже спокойнее: — Если не о намечающейся лысине, тогда о чём ты говорил, Бо-ди?       — Боже, Чжань-гэ, ты вроде такой умный мужик, но иногда ведёшь себя словно блондинка…       — Теперь я ещё и глупый? Ты решил сегодня утром окончательно доко…       — Я совершенно не хочу тебя обидеть и тем более ссорится, — перебивает этот бред Ван Ибо и добавляет примирительно-умиротворительно, смотря своему парню в глаза и протягивая руку, чтобы совершенно недвусмысленно коснуться его члена и аккуратно погладить, явно рассчитывая таким простым движением поменять направление чжаневских мыслей с придирок к своей внешности на что-то более… более позитивное и интересное им обоим. — Просто говорил, что буду любить тебя даже когда ты состаришься через хуеву тучу лет и десятилетий, а не о том, что ты плохо выглядишь сейчас.       — А-а-а! — тянет Сяо Чжань и придвигается к Ван Ибо ближе, быстро перемещая свои руки на крепкую задницу парня и сжимая её пока ещё ласково и почти нежно. А потом добавляет хриплым шёпотом, склоняясь к самому уху и прикусывая розовую мочку Ибо: — Если всё во мне тебе нравится и устраивает, может снимешь наконец эти сраные шорты, майку и белье и поможешь мне помыться, а я отблагодарю тебя ртом?       Ван Ибо хрипит и кивает, быстро стаскивая с себя чистые шорты для пробежки вместе с боксёрами. Из майки его выпутывает гэгэ, уже откровенно облизывая шею своего неугомонного возлюбленного.       — Гэ, минет это здорово, но хочется чего-то ещё… более весомого и твёрдого… — Ибо тихо смеётся и этот смех совершенно другой — призывный и хриплый.       — Ну так первое на затравку, а потом будет и второе. Ты же почему-то напихал презервативов по всем углам… — смеясь отвечает Сяо Чжань, быстро опускаясь на колени и обхватывая руками подкачанные круглые ягодицы, раздвигая их и подбираясь средними пальцами к слегка припухлому и всё ещё растянутому анусу Ибо, оглаживая его аккуратно и нежно. В этот момент член юноши входит в призывно манящий горячий рот его возлюбленного, а пальцы гэгэ в не менее горячее нутро его Бо-ди…       Спустя каких-нибудь минут сорок, уже сидя на кухне и слушая недовольное бурчание Агостино, в котором смешалось всё: и его недовольство их громкими сексуальными играми, и обида на то что тосты остыли, а кофе пришлось варить повторно, — они просто счастливо улыбаются как два дурака, совершенно довольные и этим утром, и холодными тостами, и даже остывшим кофе вкупе с бурчащим итальянцем, который глядя на их счастливые лица тоже начинает лыбится во все свои крепкие тридцать два зуба.       Впереди долгий день и ещё более долгая и счастливая жизнь, которую они намерены прожить вместе несмотря ни на что. Примечание от автора: 1. Риголетто — основной персонаж одноимённой оперы в трёх актах Джузеппе Верди, написанной в 1850–1851 годах. Риголетто шут при дворе герцога Мантуанского, развратного и похотливого вельможи, который волочится за всеми красивыми женщинами и девушками в то время, как его шут зло и жестоко высмеивает их отцов и мужей. Но у самого Риголетто тоже есть дочь прекрасная и глубоко любимая им Джильда, которую он прячет в глухом предместье боясь, что она станет добычей распутника-герцога и его развращённой челяди. Но однажды в церкви Джильда знакомится с красавцем студентом (это переодетый герцог Мантуанский), который пылко клянётся девушке в вечной любви. В это время придворные герцога задумали похитить дочь Риголетто так как считают её любовницей шута. Но когда тот возвращается домой и в темноте сталкивается с ними, то ему говорят, что на самом деле хотят похитить графиню Чепрано, которая приглянулась герцогу на балу и чьего мужа жестоко осмеял Риголетто. Шут соглашается помочь придворным совершить преступление. Тогда ему надевают маску, повязав её сверху платком. Но когда издалека доносятся приглушённые крики Джильды, Риголетто срывает повязку и в ужасе убеждается, что его дочь похищена. Он ищет её повсюду, включая и дворец герцога Мантуанского. А герцогу, опечаленному пропажей прекрасной незнакомки из церкви, докладывают, что в его дворец доставили любовницу Риголетто и он спешит посмотреть на эту девушку. Напевая песенку (!!!), входит Риголетто, скрывая отчаяние под напускной беззаботностью. Джильда в слезах выбегает из покоев герцога. Риголетто клянётся отомстить за позор дочери, но Джильда в страхе умоляет отца простить герцога. Притон бандита Спарафучиле на берегу реки. Глухая ночь. Сюда приходит переодетый герцог; он увлечён новой страстью — к красавице Маддалене, сестре Спарафучиле. Убедившись в измене возлюбленного, Джильда прощается со своими светлыми грёзами. Отец (шут Риголетто) отсылает её в Верону и девушка должна нынче ночью покинуть Мантую, переодевшись в мужской костюм. Риголетто останется, чтобы заплатить Спарафучиле, которого нанял прикончить герцога, за убийство и самому бросить в реку труп ненавистного господина, обесчестившего его дочь. Маддалена, очарованная молодым красавцем и просит брата пощадить его. После долгих уговоров Спарафучиле соглашается убить первого, кто постучится в дверь. Этот разговор слышит Джильда; она по-прежнему любит герцога и пришла сюда, чтобы предупредить его о грозящей опасности. Для спасения возлюбленного Джильда готова отдать жизнь. Она входит в дом бандита и… Когда возвращается Риголетто, то Спарафучиле выносит мешок с мёртвым телом. Шут торжествует — наконец он отмщён! Собираясь бросить труп в воду, Риголетто вдруг слышит вдалеке весёлую песенку герцога. Он в ужасе разрезает мешок и видит свою умирающую дочь. 2. Муцин — это слизь улитки в привычном нам понимании. Этот ингредиент был открыт в Южной Америке в 20е годы. Один из фермеров в Чили по фамилии Баскуньян, наблюдая за своими работниками, которые выращивали улиток для французских ресторанов, заметил, что кожа их рук даже в зрелом возрасте выглядит молодой и гладкой. Кроме того, мелкие царапины и повреждения заживали в разы быстрее, чем у других людей. Это наблюдение не могло не заинтересовать ученых со всего мира, которые впоследствии начали активное исследование муцина, продолжавшееся на протяжении 15 лет, и открыли все его чудесные свойства. Но не стоит бежать закупаться Ахатинами и пускать их в путешествие по своей коже, как это делают в некоторых экзотических салонах красоты. Во–первых, для производства косметических кремов используют отфильтрованный экстракт слизи улитки. Во-вторых, улитка выделяет два вида слизи: один ей нужен для облегчения передвижения и скольжения, он не содержит полезных элементов в необходимой концентрации. А вот второй вид слизи, которую улитка выделяет в моменты опасности (стресса) или для заживления ран — это именно тот, который используют современные косметологи. Качество добываемого муцина зависит от многих факторов: температурного режима, сезона и рациона питания улитки. Поэтому не стоит удивляться, почему два крема на основе муцина могут оказать совершенно разное по степени эффективности воздействие. Основа качества крема в исходном сырье, используемом для его производства. Самым ценным муцином считается секрет улитки из Чили и Колумбии от съедобных садовых улиток вида Helix Aspera Müller. 3. Плакальщик или плакальщица — это профессия. Платные плакальщики присутствуют на похоронах, выражая скорбь об умершем. Профессия известна с глубокой древности, образы плакальщиков встречаются в древнеегипетском и древнегреческом искусстве. Платон упоминает о карийских гимнах, исполнявшихся их хорами, а пророк Иеремия сообщает о женщинах-плакальщицах и призывает их скорбеть о своём народе. На Руси для оплакивания покойного нередко нанимались плакальщицы, то есть «раскосмаченные» (с распущенным волосами) женщины, «испускавшие вопли над телом». Они участвовали в обрядах до и после церемонии похорон, а также в ежегодных поминальных пирах, где задавали вопросы покойному вместо его родственников. Эта профессия существует и поныне. Например, в Бразилии пользуется популярностью потомственная плакальщица Ита Роша, присутствовавшая, в частности, на похоронах модельера Клодовиля Эрнандеса в 2009 году. В Испании на Семана Санта встречаются женские хоры, исполняющие песни-оплакивания. В Средней Азии такие услуги тоже востребованы. В Таджикистане в 2017 году в законодательном порядке запретили во время траурных церемоний «вырывать волосы на голове, посыпать голову землёй, царапать лицо, громко кричать, заказывать плакальщиц, использовать микрофон»…