Саламандра. Последний год в Хогвартсе.

Я найду кого-нибудь нового,

Кого-то, ради кого я сотворён.

Стыд тебе и позор,

Подпись: Навсегда твой.

Оминис наслаждался мягкой постелью и тёплым глинтвейном, успевшим остыть на перилах балкона с кованными решётками. Стакан запотел и скользил меж пальцев, прямо как время, потраченное на попытку отговорить Себастиана от совершения опрометчивых поступков. — Я не делаю глупость! Ты ко мне строг. — Себастиан, ты хочешь вступить в непонятный культ, согласившись на предложение первой встреченной девицы за пределами Хогвартса! А что, если этот культ связан с Орденом, который охотился за Саламандрой? — По-твоему что, в Королевстве только один Орден есть и один культ?  У тебя паранойя развилась, уверен, от длительного воздержания, иди ко мне, я мигом развею все твои переживания. — Ну то, что мигом, это ты не соврал. — Хочешь, я буду ублажать тебя часами… — Часами? А кормить будут? — Ну кое-чем я твой рот занять смогу… Оминис смеялся, помешивая пряный напиток. Вкусно и согревает, всё дело в белом вине, на котором настоялся глинтвейн, от него у Оминиса хватает бесстыдства флиртовать с Себастианом. Голова кружится, лёгкость в ногах, хочется целоваться до опухлых губ. Только с Саламандрой, а она сбежала с другим. Вот незадача. — Себастиан, тебе не кажется, будто мы неудачники? — Не кажется, мы они и есть. — Я ожидал услышать слова утешения. — Ну брось, дружище, приятель, брат! — Никогда меня так больше не называй! — Оминис, всё будет хорошо. Я получу хорошую работу, смогу обеспечить тебя винами и духами, будем ходить на светские приёмы и колесить по всей Европе, если угодно. Я сделаю карьеру исследователя, напишу научные труды, ты будешь меценатом и звездой местных известных гостиных, мы соберём все сливки высшего общества и будем неплохо жить, вот увидишь. Будем есть смаковницу с дичью под соусами из пыльцы пикси и танцевать на балах. Это будет если не весело, то по крайней мере в духе времени. Себастиан поцеловал Оминиса в лоб, зарываясь носом в корни волос. Волшебные запахи кожи и душистого мыла. — Да, наверное, неплохо. У меня такое странное дежавю случилось… Как будто это уже было, и… Тяжёлый вздох вырвался наружу, в крови кипел забродивший виноград, выдержанный в дубовой бочке по меньшей мере двадцать лет, он вызвал тоску по первой взрослой любви. Шесть слева и пять справа. Повернуть, повернуть, завернуть. И получалась лягушка из бумаги, дальше дело было за магией и ловкостью рук. Оминис оживлял целые болота ради Саламандры, ведь она так любила, когда кругом зелено и прыгают разные маленькие твари. Ради неё он ходил в Запретный лес ловить сказочных зверей, пускал заклинания в браконьеров, и, Мерлин, как он скучал по шестнадцати годам! Он ведь был влюблён в них, в его скользких серпентов, двух граней его собственного «я», двух С, в Саламандру с диковатыми глазами и в Себастиана с коричневыми башмаками и свело-зелёной клеткой на запястьях и лодыжках. Его страсть, его сердце и тестикулы, его кишки, селезёнка и мозг. Они как плоть, живая и тёплая, земная, настоящая, естественная. И без неё, без его Саламандры, он разлагался и смердел, как брошенное тело в свежей могиле. От мысли, что эта тоска по ушедшему с ним останется навсегда, хотелось выть протяжно и вечно, и надеяться, что она его услышит. Как же он жалок! Всё сводилось к ней, к её лицу, бёдрам, смеху и бусинам на ресницах. К ней, скользящей меж их с Себастианом телами, извиваясь, издавая протяжные стоны, ловя жадными губами поцелуи, чтобы всё смешалось и перестало существовать, сузилось до их дыхания. Вдох. Выдох. Рождение. Смерть. Возрождение. Второй шанс. Вечная жизнь. — Оминис, ты здесь? — Себастиан запахнул пальто, обматываясь шарфом. — Я схожу к Рахиль, подпишу бумаги или что ей там от меня надо. Мы всё решили, да? Вперёд, к роскошной жизни! — Да… К ней самой… — Ну тогда я пойду, а ты приляг и поспи, не знаю, как далеко нас забросит рыжая психопатка, может во Франции пожить заставит, а? Я бы не прочь отведать французских багетов. — Да ты и круассаны помять не откажешься. — Я гурман, ничего не поделаешь. Дверь закрылась, ночь вступала в права, отнимая жизненные силы у сидящих подле каминов — дети и вставшие рано взрослые легли спать. За тяжёлой шторой, впитавшей пыль веков и частички кожи с прежних жильцов стареньких апартаментов, скрипучие полы которых молили о ремонте, мелькнула тень. Лёгкая поступь, почти кошачья, едва слышный шелест шёлковых мантий, совиная бесшумность, всё в купе — почти ничто, выдало нежданного гостя. На месте спящего Оминиса осталось помятое одеяло да пустой диван, а непрошенного гостя прижало парализующим заклинанием к стене лицом. — Что ты здесь забыл? Кто тебя послал? — Оминис шипел, тряся языком у нёба. Палочка в левой руке, нож у горла незнакомца — в правой. Этому трюку его научила Саламандра, отточившая навыки запугивания на браконьерах и тёмных волшебниках в Запретном лесу. Мерлин, она ведь не вылезала из той глуши, и вечно пахла сырой землёй. Не цветами, как её подруги, но спасибо, что хоть не потной животиной, как Поппи Свити. — Пхахах, полегче с острыми предметами, братик, не то порежешься и расстроишь маму. — Марволо?! Тебе жить надоело? — Как ты встречаешь старшего брата? Длительное пребывание вдали от семьи плохо сказалось на твоих манерах. Оминис опустил серебряный нож. — Убирайся и сделаем вид, что тебя здесь никогда не было. — Братик… — Не вынуждай меня тебя убивать. — А ты можешь? — За этим ты пришёл? Ищешь достойной смерти? Марволо опустился в кресло. Опомнившись, спросил: «Можно?» Оминис закатил невидящие глаза. Со страшим братом всегда было сложно, с годами, правда, Марволо стал давать слабину и уступать сантиментам. Могло сработать на этот раз, Оминис одёрнул себя, борясь с желанием выколоть родственнику глаза стеблем подвядшего букета. Сладкий запах гниения цветов щекотал оголённые ноздри. — Ты меня раздражаешь, я не убил тебя только из чувства омерзения, Марволо. Говори, что хотел, и может быть, я предложу тебе выпить. Марволо было плевать на неприязнь брата, в чете Мраксов пренебрежение Оминиса, облачённое в ядовитые слова, можно было принять за радушие и братскую любовь. Пониженная концентрация яда в мягком (по меркам Мраксов) нраве Оминиса растрогала Марволо. — Я буду бурбон. Ой, только не делай такое лицо, Оми, да, твой старик пристрастился к грубому пойлу, и что? Кто не без греха нынче! — Оминис протянул брату тяжёлый стакан. — Слышал, ты решил примкнуть к последователям Гекаты. Мудрый выбор, мать растрогана, отец польщён. Ты почти вернул былое распоряжение, Мракси-Омимакси. — Кончай трепать лунтелёнка, Марволо. При чём здесь родители? — О, Мерлин, какой же ты несмышлёный, забавный малыш, Оминис! Ты хоть представляешь, во что ты вляпался? В огромную кучу трольего навоза, братец! — Ты ещё помочись мне на ковёр. — Он не твой, а куплен, кстати, мной лично на персидском базаре. Наслаждайся, помочись сам. — Погоди, до меня начинает доходить… О, Мерлин, нет… — О да, Оминис, о, да! Только что твой дражайший любовник с милой мордашкой подписался кровью на контракте, считай, продал душу дьяволу. Теперь он — собственность Ордена, того самого, пославшего наёмников убить Самаландру, а раз он принадлежит Ордену, он, считай, наш, общий, семейный, ведь Мраксы заправляют балом в этом «дворце». Та-дааа! Ты что же, не рад? Тебе выпадет уникальная возможность лицезреть трагедию магических душ: двое твоих любимых убивают друг друга в чужой борьбе за власть и влияние, политика вторгается в твою душу, затягивает и требует вмешаться. Что же ты будешь делать? Убьёшь отца и родную мать, уничтожишь наследие семьи, чтобы спасти двух недостойных тебя подростков? Одна бросила тебя, а второй втянул вас во всё это, Оминис. Ну хватит, правда. Поиграл в рыцаря, пожил с жёнушкой и муженьком, этот фарс пора прекращать, пора возвращаться в лоно семейное. Пойдём домой, прошу тебя. Все по тебе так соскучились! — И я ничего не могу сделать? — В твоём нынешнем положении — нет. Ведь кто ты, мальчик мой? Изгой, отказавшийся от наследия Салазара Слизерина? Ни змеи у тебя, ни статуса. Вот почему мы всегда стремились защитить тебя от дурного влияния нуворишей и плебеев, Оминис. Без власти и фамилии в этом мире ты не можешь ничего, вот для чего нужна сила и власть — чтобы защищать тех, кто тебе дорог и жить свободно, так, как тебе этого хочется, чтобы никто и никогда не смел угрожать твоему покою.  — Ты… Ты мне поможешь? — Могу, конечно, поучить уму-разуму младшего несмышлёныша, а какой мне с того прок? — Как предсказуемо. Что тебе нужно? — Чтобы ты был у меня в долгу, Оминис. И выступил на моей стороне, когда придёт время бросить вызов отцу в борьбе за власть. Я хочу возглавить семью. — Так не пойдёт, мне нужны гарантии, что ты никогда не навредишь Себастиану и Саламандре. Если я помогу тебе стать главой семьи, и сам исчезну, сотру своё имя с полотна нашей родословной, ты защитишь их? — Клянусь. Ты же знаешь, братик, я единственный, кто тебя никогда недооценивал. Я всегда знал, что ты, именно ты — мой главный соперник в борьбе за власть! В прямом столкновении мало смысла — мы уничтожим друг друга, и кому тогда достанется семья, фамилия и наследие? Наш род зачахнет, лишившись сильнейших наследников, а мне бы этого совсем не хотелось. Я хочу всеобщего счастья и благополучия нашего рода, смерти слабым и мира, в котором правят сильные. Это справедливо, Оминис. Сделка выгодная, соглашайся. Протянутая рука Марволо блестела от пота. Он весь искрился магией, так сильно ему хотелось заполучить согласие Оминиса, нацепить на него намордник и пристегнуть к его шее поводок. Он бешеный пёс, годами копивший ярость и гнев, и Марволо ни на на секунду не обманывался щенячьим, почти беспомощным личиком Оминиса, уродившегося калекой, неполноценным. То был хитрый ход, маска овцы на клыкастом змее. Оминис пожал протянутую руку. — Ты станешь главой дома Мраксов, Марволо, я обещаю. Нет, я клянусь тебе, и… Я всё сделаю, только… Помоги мне спасти их, Марволо! — Святой Салазар, да что такого в этих двоих, ты ради них семью и богатство продать готов… А впрочем, мне нет до того дела, выбор твой! По рукам! Марволо обнял Оминиса, похлопав брата по спине, радости от заключенной сделки хватило даже на ободряющее касание крепкой ладони по плечу. — Не кисни, малыш Оми, двух скользких серпентов им не одолеть. Если позволишь… Марволо приобнял Оминиса за талию, притянув поближе. Заклинание трансгрессии перенесло их за океан, где в залитой светом капелле проходило собрание двух веток Ордена. Последователи Гекаты и Лилит, облачённые в церковные мантии, стояли у алтаря, где в кандалах, порезах и терновом венке склонил колени загнанный зверь. У него были густые каштаны цвета волос, россыпь солнечных поцелуев на щеках, пламя вместо сердца. — Себастиан! Что вы с ним сотворили, изуверы?! Прекратите немедленно!  Оминис влетел в толпу мантий с протянутой вперёд палочкой, что было распознано как угроза, не все догадались о слепоте младшего Мракса, но знали не по наслышке о вспыльчивом и жестоком нраве Марволо, следовавшего за братом по пятам. Мраморные плиты на полу окропились багрянцем, алые раны блестели в тусклом свете свечей, почти как в зале для трапез Хогвартса, если не считать холодного камня вместо тёплого дерева на стенах. — Оминис, прости… Они вынудили меня… У них Саламандра. — Я знаю, дружище, я знаю. Молчи, не трать сил. Дай я тебе помогу… — Почему с тобой Марволо? Оминис, зачем ты пришёл за мной? Я тебя подвёл… Зря я тебя не послушал… — Себастиан, я никогда тебя не оставлю в беде. Ты всегда будешь моей принцессой, ради которой мне приходится быть и рыцарем, и драконом. Себастиан, лишённый одежды и палочки, нырнул в мантию пальто Оминиса. Тепло. Мягко. Пахнет домом. Когда Себастиан поднял голову, опираясь на плечо Оминиса, он мог поклясться, в дальнем коридоре — всего на секунду… Но всё же! Мелькнула тень Саламандры. То был даже не её силуэт, мимолётный отпечаток, преграда в виде Саламандры на пути света. Громогласный возглас Старейшины в белом одеянии отвлёк Себастиана, он отвернулся лишь на секунду… Тени уже не было. Привиделось. — Как это понимать, Марволо? У тебя нет полномочий вмешиваться в священные мистерии! Старик раскашлялся от напряжения связок, слюна в уголках его дряблых губ вспенилась и пузырилась. — Понимай это, как… Как… А, чтоб меня! Забыл слово… Оминис, помоги, как это называется… — Насильственный захват власти. — Да нет же! Близко, но не то! — Переворот? — Да! Точно! Оно самое! Авада Кедавра! Зелёный столп магии из белой палочки с рукояткой из кости предыдущего владельца отразился в тёмных зрачках Себастиана. Глаза Оминиса не отражали ничего — отражения мира таяли в них, растворяясь в безупречной серости. Белое одеяние опало на мраморные плиты, Старейшина обратился в прах.