Я должна быть прямолинейной

      Вот уже около часа я тупо смотрю на свою картину. Почти две недели длится мой эксперимент. Личный проект, так сказать. Я решила завести дневник, в котором буду записывать свои сны, чтобы использовать их для вдохновения в работе. Это будет моим аналогом «Красной книги» Карла Юнга, только без лишней писанины и с большим количеством образов. С тех пор сны стали влиять на моë восприятие реальности. Они начинаются как психоделический, сюрреалистический припадок Сальвадора Дали, который затем скатывается и разбивается о какую-то антиутопию Здзислава Бексиньского. Может быть, из-за того, что моё видение мира было и остается «подслащëнным»? Это суровая правда о том, что люди пытались закрыть пеленой мои глаза и погрузить в притягательный гипноз, цель которого — сделать меня беспамятной и глупой...? Что ж, поздравляю, Джейн бессознательная, ты догнала остальной мозг. Может быть, в следующий раз ты сможешь помочь мне, когда я буду решать тесты по математике.       Так что сейчас мои мысли находятся в полном беспорядке. Это не первая картина «серии», и я не хочу, чтобы она была последней. В них есть что-то интригующее, непреднамеренно призрачное и зловещее. Я написала несколько таких картин, в том числе картину с Иисусом, который, надев лыжную маску, держит на руках плачущего ребёнка и стоит перед горящим зданием. Я помню, что после пробуждения от этого сна особенно остро ощутила гнев и разочарование. Я помню запах дыма и громкие звуки. Кажется, был бунт. Я хочу сказать, что всë казалось мне расфокусированным. Как только я начала записывать, в моей голове происходило безумие. Во всяком случае, что-то я могла расшифровать. Мысли возникали быстрее, чем я успевала их записывать. Мне пришлось выработать определëнную дисциплину: я просыпалась посреди ночи, чтобы успеть записать всё до того, как это ускользнёт из моей памяти.       Недавно я заметила кое-какую закономерность. Мой разум, кажется, окончательно остановился на определённой теме, и я была озадачена ею при написании последних картин. В них всегда присутствуют такие оттенки: чëрные, зелëные и красные. Внешний вид этих работ всегда отличается резкостью и создаëт сильный контраст. Сначала я беспокоилась, что наткнулась на абстрактную территорию, потому что это выглядело так, будто у меня творческий застой. Только квадраты и царапины краски на холсте. Затем я начала писать что-то похожее на кубистические картины. Я не поклонница этого стиля, но это просто то, что, похоже, сработало. Красные цвета кажутся изолированными, запертыми или просто поглощëнными и покорёнными чёрным. Зелёный цвет на этих картинах кажется подавляющим. Интересно, имеет ли это какое-то значение?       Мой слух улавливает звук шагов, приближающихся к моей комнате. Не отрывая взгляда от холста, я чётко произношу:       — Входи, Дарья.       Щелчок и скрип дверной ручки означают, что она зашла.       — Есть что-то пугающее в том, что ты автоматически определяешь, что это я, — монотонно произносит она с порога. Хотя некоторые люди могут счесть характер её нудной речи изнуряющим их терпение, я нахожу в этом странную успокаивающую энергию. — Может, в следующий раз не предупреждать и просто резко наброситься на тебя, как ниндзя-невидимка?       — Если бы ты избавила меня от этого обыденного существования, это было бы актом милосердия, — я не могу удержаться от того, чтобы не скривить губы в лёгкой улыбке от удовольствия.       — Так твой стиль полностью превратился в Ротко и Пикассо, или в нём всё ещё присутствует частичка Джейн Лейн? — язвительно спрашивает она, подходя к работам.       — Не знаю, застряла ли я или просто прихожу к новому для себя стилю, — признаю я с поражением, пожимая плечами. Нет ни одной работы, которой я бы искренне гордилась в последнее время.       — Я думала, это просто эксперимент? — спрашивает Дарья, явно размышляя о моей привязанности к личным произведениям.       — Ну... так и есть.       — Так о чём ты беспокоишься?       Вот и всё. Я больше не могу смотреть на эту проклятую штуковину. Это сводит меня с ума. Я отхожу от неё и включаю телевизор, ложась на кровать.       Дарья, следуя моему примеру, садится рядом со мной с книгой.       — «Пролетая над гнездом кукушки»? Опять? — спрашиваю я.       — Эй, это хорошая книга!       — Ты считаешь, что это близко тебе? — шучу я, возвращая взгляд к экрану.       — Да, именно так, за исключением шоковой терапии. Лоботомия на мой день рождения была бы лучшим подарком на свете.       — Тогда не забудь записать и меня тоже, — говорю я, и моя улыбка перерастает в ухмылку.       Я чувствую, что она смотрит на меня. Мы обе знаем, что не можем выдержать и дня с одними и теми же идиотами. Находиться в обществе друг друга, даже если это просто молчание или пицца, — облегчение для нас. Мы обе устаём от этого так сильно, поэтому друг для друга мы — терапия, когда что-то идёт не совсем так, как надо. Сейчас мы обе это чувствуем. А вот то, насколько затянулась эта давящая тишина, вызывает вопросы. Мы мало что скрываем друг от друга. Кстати, о пицце...       — Ты когда-нибудь видела осознанные сновидения? — спрашивает Дарья, приглушённо причмокивая сыром и пепперони. В её голосе слышится нотка искреннего любопытства.       — Вчера ночью. Это то, чего я и ожидала. Мне говорили, что я буду испытывать это в какой-то момент благодаря этим картинам.       — Так что же ты в них делала? Что случилось?       — Э-э-э... Я пока не могу рассказать тебе об этом, — нерешительно отвечаю я.       — Не можешь? — озадаченно спрашивает она.       — Я не думаю, что могу рассказать тебе.       Она ошарашена этим заявлением, но только пожимает плечами. Что она подумает, если я ей скажу? Ведь именно об этом и была эта картина... На моём холсте две отдельные фигуры, написанные белым цветом, на фоне чёрного, сливающегося между точками и мутными мазками тёмно-зелёного и красного. Вместо того, чтобы быть разделёнными, в соответствии с характером последних картин, цвета смешиваются в темноте. В отличие от предыдущих работ, здесь есть какое-то... интимное ощущение. Она тёплая, несмотря на жëсткие цвета, и я продолжаю обращать своё внимание на две фигуры, которые, кажется, парят или спускаются в бездонное пространство. Одна тянется к другой, когда они, очевидно, падают.       Моё сердце начинает бешено колотиться при мысли о том, что даже если я воздержусь от непосредственного рассказа о своём сне, Дарья сможет рассказать историю по моей картине за секунду. Возможно, если я прикинусь дурочкой, она не обратит на это внимания и забудет об этом.       — Что ты собираешься делать с этими картинами? — резко раздаётся из тишины голос Дарьи.       — Что я собираюсь с ними делать? — глупо переспрашиваю я.       — Войдут ли они в портфолио, или ты предпочтёшь держать их в секрете?       — Э-э-э, я ещё не решила. Я бы хотела выставить их, наверное.       — Я просто думаю, что ты должна быть осторожна в том, насколько личными ты их делаешь.       — Ну, я не обязана рассказывать людям настоящую причину их появления. Самые известные произведения моих любимых художников родились из кошмаров и трудного периода их жизни.       — Как скажешь, — вздыхает она, возвращаясь к своей книге.       Мои брови сжимаются в раздражении.       — В чëм проблема?       — Нет проблем. Просто я думаю, что, когда речь идёт о некоторых формах самовыражения, люди могут говорить или делать что-то, не думая о последствиях. В ходе этого эксперимента ты можешь обнаружить некоторые воспоминания, страхи или мысли, которые предпочла бы похоронить и забыть. Прими во внимание и то, что подумают другие люди. Но если это последнее, о чём ты думаешь, то вперёд.       — Дарья, у художника должна быть толстая кожа. Я в состоянии воспринимать критику относительно своих работ.       — Я не это имела в виду, — серьёзно говорит она.       Моё сердце замирает от этого, и я замолкаю. Она вздыхает, откидывает волосы назад, убирая пряди с глаз, и откладывает книгу, подходя к картине. Инстинктивно, по какой-то причине, я встаю перед картиной, вытянув руки.       — Джейн, что ты делаешь?       — Тебе пока нельзя это видеть.       Она приподнимает бровь — редкое зрелище.       — Я не смогу высказать своё мнение, пока не увижу её.       — Она... Ещё не готова, — заикаюсь я. Отчаяние звучит в моём голосе. Что со мной не так? Если бы я могла на мгновение выйти за пределы своего «я» и понаблюдать за своими действиями, я бы пнула себя или толкнула через всю комнату.       Однако Дарья делает шаг назад, её взгляд метается по моей реакции, и она снова поворачивается к кровати.       — Если я мешаю тебе работать, то могу уйти.       — Подожди! Нет... э-э-э...       Я прекрасно знаю, почему веду себя так. Какое мне дело до того, что другие люди увидят мои работы? Но это не просто картина и не просто человек. Это моя лучшая подруга. Это Дарья.       — Дай мне несколько минут, и я покажу её тебе.       Она смотрит на меня с обычным, незаинтересованным, но не пустым выражением лица.       — Ну, хорошо.       Дарья отвлекается, дочитывая книгу до конца. Я чувствую, как она время от времени бросает взгляд в мою сторону. Она чувствует, что я нервничаю. Атмосфера в комнате была напряжённой и натянутой, как будто меня душили, а Дарья была единственной, кто это делал. Я могла бы просто сказать ей: «Нет», — но во мне есть решимость попробовать показать ей. Это потому, что я думаю, что образ будет более понятен, чем мои слова? Что я вообще пытаюсь сказать?       После пятнадцати минут кропотливой работы я небрежно бросаю кисть в стакан с водой, и громкий звук: «ТИНК», — означает, что я закончила. Я смотрю на неё. Теперь мне кажется, что я ожидаю казни.       — Готово, — бормочу я и отхожу подальше, чтобы показать ей. Сложенные руки, взгляд в сторону, как будто это пустяк. Правильно, мисс Лейн. Просто продолжай говорить себе это. Просто остынь.       Томительное ожидание, тяжесть в груди и животе рассеиваются. Нет, рассыпаются и вновь собираются в напряжённый комок в горле, так, что я не могу говорить. Моя подруга встаёт с кровати и подходит ко мне. Она на мгновение прищуривает глаза, затем изучает картину.       — Я тону, — откровенно говорит она.       Да.       — И ты... ныряешь, чтобы спасти меня?       — Нет.       — Нет?       — Я присоединяюсь к тебе, — бормочу я, пытаясь снова обрести уверенность. Эта информация мало удивляет её. Она продолжает:       — Я заметила, что использование цветов действительно изменилось. Вместо того чтобы изолироваться и сильно контрастировать, они переплетаются и смешиваются.       Может быть, я слишком сильно беспокоилась. Может быть, она не поймëт.       — Каков мой диагноз, доктор Моргендорффер? — наконец, выдаю я, немного поднимая себе настроение.       — Сказать на основании того, что я думаю, или за этим стоит реальный смысл? — задаётся она вопросом вслух.       — Я ценю собственный взгляд, но хотела бы узнать, что ты предположишь.       Она стоит, поправляя очки, и излагает свое впечатление: «Из того, что я поняла. Это конкретное произведение искусства имеет определённое значение, отличающееся визуальным отклонением от предыдущих картин и эмоциональным вложением, которое подразумевается твоей реакцией за четверть часа до того, как я увидела это. Насколько я могу судить, она передаёт чувство отчаяния, заложенное в нашей дружбе. Мы неспособны выжить в этом мире без друг друга. Если человек вступает в тёмный, подавляющий период своей жизни, то он не будет противостоять ему в одиночку. Также, судя по позам и положениям, видя, что я та, кто тонет, кажется, показано, что ты испытывала, видя меня в те времена, и хочешь либо быть со мной в это время для поддержки, либо страдать вместе со мной. Это также подразумевает, что у тебя есть сила вытащить меня из этой ситуации, поскольку ты тянешься ко мне и имеешь возможность «спасти меня», но вместо этого следуешь за мной в глубину, давая понять, что судьба, с которой мы сталкиваемся, неизбежна и более желательна, чем концепция ощущения, что мы должны жить в соответствии с определёнными общественными стандартами».       Я широко улыбаюсь этому анализу. Вероятно, он оказался гораздо более вникающим в суть, чем я ожидала, и уж точно более наблюдательным, чем другие формы критики и похвалы, которые я получала от учителей.       — Это довольно...       — У меня есть еще одна теория, — твёрдо заявляет она.       — О?       — Это означает, что ты пытаешься дотянуться до меня, но не можешь. Вместо этого ты находишься в состоянии неопределённости, постоянно вкладывая свои усилия в то, что в конечном итоге не гарантирует никакой отдачи. Ты пытаешься мне что-то сказать, но твои слова либо остаются без внимания, либо ты не можешь донести то, что пытаешься, несмотря на то, что ситуация грозит затянуть нас обеих в тяжёлую обстановку.       Моя улыбка исчезает, а сердце падает глубоко в желудок. Как, чёрт возьми, она смогла собрать что-то подобное? Неужели я настолько очевидна? Я немного сглатываю и отворачиваюсь, видя, что моему смертному приговору дали зелëный флаг.       Теперь её голос кажется странно мягким, но все ещё остаётся традиционно монотонным, и она поворачивает голову, чтобы посмотреть на меня: «Ты пытаешься мне что-то сказать?»       Я медленно возвращаюсь к кровати и сажусь, уставившись на коробку с недоеденной пиццей. Так держать, Джейн Лейн, ты делаешь всё чертовски неловким. Почему ты не можешь просто отключить эти чувства и идти дальше? Чего ты вообще ждёшь от этого?       — Давай, Джейн. Ты можешь рассказать мне.       Теперь она подошла ко мне. Моя голова лежит на руках, и я смотрю на еë сапоги. Я не могу поднять на неё глаза.       — Ты была права. Насчёт всего, что было на картине.       — Всего?       — Да и... ну, ты значишь для меня чертовски много. Не хочу показаться капризной или что-то в этом роде, но...       — Ты? Сентиментальность? А я думала, что эта картина далека от всякой сентиментальности.       Я игриво хмурюсь от её сарказма.       — Ты решила, что я буду считать тебя размазнёй? Так? Это то, о чëм ты беспокоилась?       — Нет, это не так, — вздыхаю я. Румянец окрашивает мои щёки. Она не может этого видеть, так как я расположена лицом к полу. Я чувствую тяжесть на кровати рядом со мной, когда она садится, и румянец распространяется дальше. Проклятье. С каких это пор я начала чувствовать это по отношению к Дарье? Это так нелепо.       — Ты собираешься рассказать мне, или мы оставим это?       — Я боюсь, что потеряю тебя. Я знаю, это звучит глупо, но сейчас время, кажется, идёт быстро. Все начинают свою собственную жизнь, и мне просто неприятно думать, что то, что у нас есть, временно, — признаюсь я. Грусть была очевидна в моëм тоне.       — Это не обязательно должно быть.       Я молчу. Я больше не знаю, что сказать, и это прекрасно, потому что она продолжает:       — Всё изменится для всех. Так оно и есть. Но наша дружба не распадётся из-за этого. Дружба требует работы, так же как и другие отношения. Со временем они либо укрепятся, либо угаснут, но не думай ни секунды, что я так легко дам этому умереть.       В моей груди зарождается маленькая надежда, и я наконец поднимаю голову. Она смотрит на меня с искренним, решительным выражением лица. Таким, которое говорит: «Ты можешь мне доверять» и «Жизнь — полный отстой». Я чувствую, как моё сердце снова бешено бьётся в груди. Да, это не было ошибкой. Я влюбилась в свою лучшую подругу. Почему эти чувства так настойчивы и назойливы? Я слегка хмурюсь.       — Ты ведь мне веришь? — спрашивает она. Осмелюсь заметить, что в её голосе звучит грусть? Это сильно отличается от её обычного тона. Она точно не несчастная девчонка. Возможно, я была слишком глупа, думая, что в какой-то момент она не задумалась бы и об этом: что существует возможность того, что мы расстанемся, пойдем разными путями. Я не могу этого вынести. И та нить нежелания, страха, которая сдерживала меня, обрывается, и мои руки обвиваются вокруг неё, притягивая её ближе. Я чувствую, как её дыхание сбивается на вдох, но я не чувствую никакого сопротивления или желания отстраниться. Она сидит и принимает это, расслабляясь в объятиях. Моё сердце продолжает колотиться в груди. Господи, надеюсь, она его не слышит. Вскоре она ещё больше согревается от этого жеста, и я чувствую, как её руки тянутся ко мне и обнимают меня в ответ.       Возможно, это был не самый умный поступок. Но, как она сказала, некоторые люди не обдумывают свои действия, когда выражают себя. Возможно, поскольку это был «урок» сегодня, она даст мне поблажку и простит меня за это.       — Я люблю тебя.       Я моргаю. Сейчас всё расплывается от нахлынувших эмоций. Кто это сказал? Она? Я? Это была я?       Она отстраняется и бросает на меня взгляд, наполовину вопросительный, наполовину шокированный.       Чёрт возьми, это была я! Какого чёрта, мозг? Виновата пицца! Накал страстей! Что? Просто, блять, ЧТО?!       — Не пойми меня неправильно, Дарья! Я имела в виду, как подругу. Очевидно. Верно?       — Остынь, я ещё ничего не сказала. Это просто удивило меня. Наверное, ты всё-таки размазня.       — О, заткнись, — огрызаюсь я, складывая руки, как сварливый ребёнок.       — Меня переполняют эмоции. Что было бы, если бы ты сказала это в романтическом контексте? Ты бы сломала мне ноги? — размышляет она с сарказмом.       — Нет, я бы связала тебя и позволила Модному клубу забрать тебя, чтобы ты вечно была их подопытным кроликом, — отвечаю я с ухмылкой.       Она отвечает сдержанным смехом: «Вау, ты, должно быть, действительно любишь меня».       Я забавно улыбаюсь, и она, кажется, отвечает мне тем же.       — Так это и есть твоя картина в двух словах? Это было любовное письмо ко мне? — спрашивает она, возвращаясь к своему серьёзному тону. Я замечаю намёк на покраснение на её щеках.       — Да... — признаюсь я, смущаясь. — Тебя ведь это не пугает?       — Подтекст лестный, он символический. Я думаю, это круто.       Я тепло улыбаюсь в знак облегчения.       — Тем не менее, это слишком много, чтобы просто сказать, что я тебе небезразлична. Неужели тебе так важно, что я думаю?       — Конечно, да. Я имею в виду, что не знаю, насколько хорошо ты воспринимаешь проявления привязанности, и решила, что это будет безопасный способ сделать это.       — Но я бы не сказала тебе ничего жестокого.       — И ты не сказала.       — Так почему же ты так сомневалась и смущалась?

***

      Так холодно. Моё тело захлëстывает солёная вода, вызывая во мне сильные спазмы от резкого перепада температуры. Я слышу, почти чувствую, стук капель дождя, осыпающих поверхность воды надо мной. Он усиливается из-за отсутствия других звуков, кроме жалобного стона, перерастающего в громовое рычание далеко внизу. Открыв глаза, я замечаю зелёный цвет пиджака Дарьи, когда она начинает погружаться в темноту. Сразу же мои заботы о тепле отпадают, и я начинаю плыть за ней. Я набираю полный рот воздуха, надеясь, что буду опускаться быстрее, пока мои лёгкие опустошаются. Всё глубже и глубже. Давление начинает сжимать меня со всех сторон, и слёзы застилают глаза. Не знаю, можно ли плакать под водой. Это бесполезно, она продолжает погружаться всё дальше и дальше, вне моей досягаемости. Моё сердце почти разрывается, когда она начинает исчезать из моего поля зрения. Я не забочусь о том, чтобы всплыть, лишь бы ухватиться за неё.       ЭТО ВСЕГО ЛИШЬ СОН.       Чувство осознания находит меня. Та беспомощность, которую я когда-то испытывала, чувство потери, испаряются, и я вдруг чувствую, как мои руки борются с водой, почти как будто я обрела суперсилу, как будто я могу сделать всё, что угодно. Я набираю темп, плыву, погружаясь, быстрее. Я протягиваю руку. Мои пальцы касаются её пальцев, они сцепляются, и я притягиваю её к себе. Её глаза широко раскрываются, и она видит меня. Она в ужасе. Когда она видит меня, еë зрачки становятся нормальными. Я ободряюще улыбаюсь ей, ласково глажу по голове и прижимаюсь губами к её губам. Становится темнее, холоднее, но, по крайней мере, теперь она не одна.

***

      Она все ещё сидит, ожидая моего ответа.       — Земля вызывает Джейн Лейн, — шутливо машет она рукой перед моим лицом.       — А?       — Чёрт возьми, я волновалась, что микроорганизмы пиццы захватили твой мозг. Почему ты сомневалась в моей реакции на твоё произведение искусства?       У меня сердце разрывается. Её реакция, мысль о том, что наша дружба может закончиться. Я не могу ей сказать. Я не смею рисковать.       — Нет причин, — бормочу я.