Проведём эту ночь вместе?

Глава 1 Белый песок скатывался по склону вниз, под весом только что севшего на него мужчины. Пальцы скользнули под его гладь, зарываясь в ничтожно маленьких белых камушках. Он прикрыл глаза. По ладоням прошёлся холодок, а волос коснулся лёгкий ветер. Пустота. Ничего более песка и ночного неба. Миша открыл глаза, на его лице проскользнула лёгкая искренняя улыбка. Небосвод заслоняли мириады звёзд, что тонули в черно-синем бархате, и, конечно же, красавица луна. Она окутала его своим светом, как теплым одеялом, заставляя поверить, что покой и одиночество – это не плохо. Пустота прекрасна, покой притягателен, тишина подобна мелодии. Странные ощущения для панка, он привык кричать, бегать, ломать, крушить, петь и говорить правду. Его жизнь, похожая на пожар, как говорил профессор, вдруг остановилась. Напомнила о чем-то высоком и глубоком, зачем так гонялись другие люди. Он вспомнил это спокойствие, вспомнил большую люстру, весящую на потолке и рядом лежащую Анфису, что головой цепляла больные вены. Вот на что это похоже. Горшок откинулся назад, лёг на холодный песок, широко раскинув руки. — Вот блин, красота то какая! Надо Андрюхе рассказать, он текст такой забабахает... Спокойный голос пронзил простор пустыни. — А где Андрюха то? Князь! – неожиданно, Миша встал с песка и осмотрелся. Вокруг никого не было. — Андрюх, хватит шутки шутить, ё-моё! Ты где? - сделав шаг вперёд, он стал бежать по пустыне, выкрикивая имена друзей, мутным взглядом пытаясь разглядеть силуэты людей. — Балу! Поручик! Блин, где вы все!? Машка! Его крики глушила темнота. На лбу появилась испарина, ноги и руки дрожали, а сердце стучало так быстро, что казалось, что вот-вот взорвется. — Анфиса! - выкрикнул он и зацепившись за свою ногу, кубарем скатился по склону. Песок был везде, в одежде, в волосах, во рту, он стал судорожно сплевывать его. — Андрюх, ну хотябы ты...где ты!? — снизу что-то потянуло. Горшок посмотрел на ногу и увидел как рука, в перчатке, непонятного цвета, схватила его за голень и стала тянуть его вниз, под песок. — Что за херня!? Отвали ты! — он попытался сбить руку другой ногой, но той было плевать на его удар. Лишь смех, мерзкий клоунский смех раздался по пустыни громким эхом. — Песенка ещё не спета, Горшочек, нам пора направляться в путь. Если с другом вышел в путь, если с другом вышел в путь, веселей дорога! Без друзей меня чуть-чуть, без друзей меня чуть-чуть, а с друзьями много! Шут смеялся, издевался над Мишей, манерно пел и говорил, давя на открытые раны, а ещё противно хохотал, продолжая тянуть Мишу в пучину страданий. Яркий белый свет ударил по глазам. Миша закричал, захотел подпрыгнуть с кровати от нахлынувшего ужаса, но руки его, как и ноги, были связаны. — Шут, никуда я с тобой не пойду! - выкрикнул он, всё ещё помня о своём сне. — Ты кого шутом назвал, нарик? – санитару слова Миши не понравились. Он, отложив все свои дела мигом подошёл к Горшенёву и схватил его за шиворот. Мужчина, не ожидавший подобного исхода, испугался. — Где это я? Ты кто? — Смотри, блять, в край сторчался. Тебя ж вчера отец привёл в психушку! — Что? Какая нахрен психушка!? Развяжи меня, баран, я олимпийский с группой собрал, ёрш ты ободранный! И воды дай! – закричал в лицо Миша, пытаясь выпутаться из "оков". Хлопок. В глазах всё потемнело на секунду. Санитар решил не церемониться и закрыть рот Горшку старым дедовским методом. Из губы пошла кровь. Миша крикнул и за его криком последовал ещё один удар, уже по рёбрам. — Олимпийский он собирал, знаю я вас, угашенных. У меня полные палаты Цоев, Нэнси, хочешь, с Губиным познакомлю!? — санитар ещё раз ударил по лицу, запачкав свои руки в крови. Миша вспомнил всё. Как вечера отец привёз его на свой старой Волге, как его нещадно трясло, как бросало то в жар, то в холод. И шут, что приходил в минуты отчаяния, смакуя его беспомощность, словно нет на свете блюда вкуснее, чем боль и страдания своего создателя. Шут ведь был в его голове? Нет, он бел реален. Горшок спорил сам с собой, рассуждал, а чтобы не сойти с ума, пел свои песни. *** Известно, что путь совершенно любого медика долог и тернист. Часы обучения пролетают почти незаметно, когда ты сидишь в анатомическом театре и с интересом разбираешь мышечные, соединительно-тканные препараты и гистологические стёкла. Учат многому, и тому, что точно пригодится и тому, что ты не используешь никогда. Но каждый из проходящих обучение, в любом случае, на подкорке сознания, просто обречён вынести целый багаж избирательных знаний и навыков. Потом - практика, интернатура, ординатура. Девушке повезло - удалось по обмену вырваться в Германию. Вылизанные, блестящие, свергающие чистотой коридоры, баснословные зарплаты и всегда глаженные халат - вот впечатление, неизгладимое, но, совершенно неприменимое для здешних мест. В России - иначе. Осколки советского прошлого давали о себе знать в мелких стационарах - вроде этого. Денег нет даже на базовый ремонт, зарплаты, судя по разговорам, бессовестно задерживаются, а главврач - штопаный мудак, каких еще поискать. Персонал ведёт себя хуже некоторых пациентов, реализуя внутреннюю агрессию на людях, которые больше всего в жизни нуждаются в помощи и терпимости. Было очевидно, что их бьют. Не было очевидно, что бьют настолько сильно. Каштановые, волнистые волосы затянуты в тугой пучок. Пара прядей спадает на лицо - они, точно шторка, отгораживают от страшного мира. Скажешь грубое слово человеку, который сейчас находится в крайней степени психоэмоционального возбуждения - будь готова получить ответ. По лицу - если не повезет. Санитар, кажется, совсем забыл о том, где он находится и какова основная цель работы. Руки сводит ледяной судорогой страха. Но сердце - горячечное и возбужденное, пропуская болезненный удар, начинает удушливо биться. Настолько, что эхо тахикардии отражается звоном в глубине ушей. Перед глазами - пелена молочной пенки. По спине - бежит табун склизких, ледяных мурашек. На пациента страшно смотреть. Еще страшнее - смотреть на его обидчика. Здоровый мужик - косая сажень в плечах, едва ли доволен тем, что его отвлекли от реализации «лечебных мероприятий». — Он не виноват в том, что хочет пить. — Набравшись смелости повторяет девушка, найдя в себе силы поднять пронзительный взгляд. Её голос не дрожит, в своих словах она уверена, хотя, догадывается, что их нужно подбирать так же филигранно, как на приёме у английской королевы. — Он тоже человек. — Ты…— фыркает санитар, одаривая новую нарколога жгучим, колючим взглядом — Еще недели тут не работаешь, а уже свои правила диктуешь? Думаешь самая умная? — Не думаю. — Сводит густые брови к переносице и щурит глаза. — Но любой из лежащих здесь имеет право на стакан воды. А твоя работа - этот стакан вовремя подать. — Так пусть сами встанут и возьмут. Инвалиды ебучие. Как по вене ширяться - так они первые. Но, что-то я не видел очереди на лечение. — Зависимость невозможно вылечить. — Звучит непреклонно и нетерпимо к возражениям. — А вы даже седативными не облегчаете их состояние. У вас же есть двухсотый тиаприд? — Ну есть. — Разводит руками. — Но он для особых случаев. — Считай, что этот случай - особый. Будь добр, помоги бедному на опыт доктору, который только-только вернулся из Европейских далей. Принеси два пятикубовых с тиапридом и трамалом. Стакан воды, стерильный изотонический, два почковидных лотка и ветошь. — Ты не… — Нахмурился мужчина. — Не собираешься жаловаться главврачу на меня? — Если поможешь - и слова не скажу. А то, узнай он об этом - будет гнать тебя ссаными тряпками до Канадской границы. «С волками жить - по волчьи выть» — еще никогда эта фраза не была такой актуальной. В любой другой ситуации, воспитанная высокими стандартами помощи, девушка уже бы спешила звонить, не то, что главврачу - в минздрав. И устроила бы такой скандал, какой местному штату мог бы только сниться. Но, обстоятельства предполагали проявить терпимость и ангельское понимание. Она потом, еще не раз, более доходчиво объяснит, скажет во всеуслышание, воспользуется силой собственного голоса и донесёт одну простую мысль: пациентов бить нельзя. Палата пустеет, здесь становится тихо. И через пелену тишины, доносится лишь загнанное дыхание какого-то несчастного с дальней койки. Софья старается не смотреть на незнакомца, над которым так жестоко поиздевались все: и судьба, и её коллеги. Перед ним очень стыдно. Он - ничего не может сделать. Никак не может защитить себя, дать отпор. Миша слышит их разговор и в глубине души радуется, что всё прекратилось, Горшок вдыхает, смотрит в потолок. Неужели ему опять поставят катетер в уретру? Он вспомнил неприятные ощущений, от чего скривился. Девушка присаживается на край кровати. Её движения, пусть и напряженные, но очень плавные. — Я тебя не трону. — Софья проговаривает, казалось бы, очевидную вещь. Очевидную, правда, в любой другой больнице. — Пожалуйста, не дёргайся. Почувствовав, как на кровать кто-то присел, Миша вздрогнул, опыт, пусть и в один день, дал понять, что женщины в этой больнице могут делать вещи страшнее мужчин. Её глаза сразу зацепились за вязки. Они оправданы, когда пациент находится в остром состоянии. Первый день отмены наркотического вещества - всегда самый тяжелый. Но оставлять его привязанным к кровати, когда нет необходимости, совершенно негуманно. Тонкие, дрожащие пальцы, ловко распускают узлы. — Я Софья Вениаминовна. Можно просто Софа. Как могу обращаться к тебе? — Я, я...– он на секунду потерялся, – Миша, Миха, Горшок, обращайтесь как хотите. Язык по привычке заплетался. Он поднял освободившиеся руки, разминая запястья и смог лучше рассмотреть девушку. Миша взглянул на её кудрявые волосы, пытаясь рассмотреть за ними её цвет глаз, но спутанное состояние мешало это сделать. — Я хочу пить, – остановился он, – и курить.