Шрамы

      Мне хочется плюнуть в его ухмыляющееся лицо, но я прекрасно понимаю, чем может обернуться этот мой жест. Поэтому терпеливо молчу, сцепив зубы. Вокруг — никого, только высокие раскидистые деревья сейчас — единственные свидетели нашего противостояния.       Он смотрит пристально, не отводя глаз и не спуская с лица изломанной ухмылки, когда мне до невозможного сложно зацепиться и перехватить взгляд его серых глаз. Мешкаю, признаваясь себе в том, что опасаюсь его общества, не хочу быть с ним наедине. Несмотря на весь пройденный путь, потерянные в битве за мир души, переломанные надежды и глубокие потрясения, несмотря на всю боль, оставшуюся за моей спиной, развеявшуюся с прахом Волдеморта, для меня Драко Малфой остается неизученной опасностью. Ведь то, что происходит в мире, что ставит под удар вопрос равенства, вне зависимости от статуса крови — все это наталкивает на определенные опасения, заставляет ощетиниться и ждать удара от любой чистокровной занозы, возомнившей себя вершителем судеб.       Из-за вспыхнувшей серии преступлений против обладателей чистой крови, мнение общественности обернулось не в пользу маглорожденных волшебников. Что до Драко Малфоя, теперь у него появилась еще одна причина подозревать и изводить таких, как я.       Прячу семена заунывника глубже в карман, неторопясь поднимаю подбородок и прочищаю горло. Лесная глушь чуть ли не душит, перекрывая сплетением корявых ветвей пути отхода. Будь здесь хоть какой-нибудь спасительный угол, как, например, в зачарованных коридорах Хогвартса… Взгляд мой мечется по сторонам, но зацепиться не за что, и я поворачиваюсь лицом к нему — к Драко Малфою.       Наконец устанавливаю зрительный контакт и жду объяснений. Чего стоит весь этот его театр, устроенный на пустом месте? Посреди ночи. В лесу. Хочет завести тираду об «опасных грязнокровках» и их многочисленных жертвах или же просто пытается повеселиться?       И чего стоят это мое молчаливое негодование и его демонстративная неприязнь, хитрая атака, когда вокруг нет ни единой живой души?       Мы встречаемся в Запретном лесу глубокой ночью, когда огромная белая луна немо стонет над испещренной боевыми шрамами землей. Одному Мерлину известно, какой драккл приволок сюда Малфоя в часы отбоя, как и ему, вероятно, не ясно, зачем здесь нахожусь я. Мои собственные мотивы известны мне столь же хорошо, как неведомы его. Пришел ли он, чтобы найти какой-то важный ингредиент для зелий или просто решил поразмышлять на досуге о своей никчемности? Может, он спутал меня с девицей, которой назначил пикантную встречу? На самом деле, мне глубоко плевать на причины нарушения правил Хогвартса, но мы здесь, и Драко Малфой нападает.       Начинает с пресловутого «грязнокровка», шагает мне навстречу, говорит что-то еще, а когда дистанция становится опасной, замолкает и просто обжигает взглядом. Ухмыляется, однако не заметить отпечаток войны, отражающийся в его потухших глазах, по-прежнему невозможно.       Мы все изменились. Даже наши встречи и распри стали дежурными, словно неживыми. Иногда парни с Гриффиндора даже забывали перекинуться оскорблениями со Змеями в коридорах или на совместных занятиях. Но сейчас Малфой, казалось, действительно пытался меня задеть. Все его жесты, интонации, привычные слова… Все выглядело настоящим, оголенным, в какой-то степени ещё более ядовитым. В словах сквозила искренность, а не привычное притворство. И это слишком странное для него поведение, несмотря на то, что попытки задеть меня или парней никуда не исчезли даже после войны — просто их стало меньше, и со временем мы практически перестали реагировать друг на друга.       В конце лета, когда процессы над детьми Пожирателей завершились, и судьи пришли к лояльному заключению о передаче отпрысков под «опеку и надзор» в стенах Хогвартса, нам нередко выпадала честь встречаться с Малфоем и его компанией. Гарри сдержанно молчал в ответ на искусственные издевки, и даже Рон, обычно рвущийся в драку, уходил прочь, увлекая меня за собой. Отмечалось и то, что отношения между Гарри и Драко в корне поменялись, поскольку оба в отчаянный момент сумели пойти против своих принципов и спасти друг другу жизнь. Этот факт является единственной понятной причиной того, что в наши спины больше не летели ни проклятия, ни смех. Теперь мы слышали только смиренную тишину.       В Хогвартсе положение не слишком изменилось. Точнее говоря, изменилось лишь то, что рядом не было Гарри. Поначалу некоторые остроумные ребята умудрялись задеть и его, передавая различные «приветы Поттеру», но и эта косвенная перебранка сошла на нет. Удар принимал только Рон, ограждая меня, как лучшую подругу, в последнюю очередь — как хрупкую девушку, которой такие разговоры ни к чему. Малфоя же мы видели часто, но на нейтральной территории, а если и пересекались, то не всегда срывали куш на громогласные оскорбления, коими он любил разбрасываться в недалёком нашем детстве.       Сейчас же я решительно не понимаю его негативный настрой, а взаимное молчание становится тягостным. Гляделки теряют смысл, поэтому наконец решаюсь заговорить первой.       — Драко, — начинаю с имени, которое произносила лишь пару раз за всю жизнь, — Малфой. — закрепляю слабое начало строгой учтивостью, ритуально выплевывая родовое имя в его самодовольное лицо. Раз уж он задал такие правила, сдерживаться не стану.       Он кривится. Вряд ли когда-либо слышал свое имя, произнесенное моим голосом.       — Грязнокровка, — мерзавец подражает моему тону, — Грейнджер. — хочется ударить.       Морщины уродуют мой лоб, когда я свожу брови в немой ярости. Малфой смотрит вопросительно, ловко избавившись от мелькнувшего в его глазах удивления. Как будто он не видел моей злости раньше. Или так близко еще не видел?       — Готовишь зелье?       Внезапный вопрос застает меня врасплох. Малфой смотрит мне под ноги, туда, где минуту назад тянулись к лунному свету заунывники. Похожие на маки коробочки с такими нужными мне семенами сейчас поочередно втягиваются обратно в землю. Он следит за небольшим кустиком, пока тот не исчезает в гнилой от сырости листве. Самодовольно хмыкает.       — Наверное, пытаешься усовершенствовать защитные заклинания?       Не зная, как ответить, втаптываю подошвы в почву, что уныло хрустит, сбивая с мысли. Он меня поймал. Не то чтобы это было тайной, однако… Конечно, догадаться несложно, ведь волшебные растения буквально усеивали всё пространство вокруг, пока не выполз этот змей. Драко Малфой знает, для чего они нужны, а значит, знает и то, что появляются заунывники в определенные дни лунного цикла. И что питаются они только положительными эмоциями.       Дважды страйк от Драко Малфоя, Гермиона.       — Страшно? Боишься, что грязнокровкам начнут мстить?       — Ничего подобного.       — Зря. Как по мне, вам, отбросам, страховка бы не помешала.       Я резко убираю руку из кармана и одергиваю мантию, чувствуя, как от непомерного напряжения мой каблук глубже погружается в мягкую, разбитую дождем грязь. Пытаюсь казаться беззаботной, но получается плохо.       — Интересно, кого накажут первым? — еще один шаг мне навстречу, еще один мой шаг прочь.       Я начинаю сознавать, в чем причина такого его поведения. Будто ледяной водой меня окатывает горькая мысль, от которой даже становится совестно. Последнее нападение на чистокровных. В «Пророке» писали, что жертвой преступника стала Пэнси Паркинсон — близкая подруга Драко Малфоя.       — Мне жаль, — поднявшийся вдруг ветер вонзается в мой висок, сводя всю мою серьезность на нет моими же волосами, что ложатся на скулу и липнут к губам. — Мне жаль Пэнси, она такого не заслужила. Но это не дает тебе повода подозревать каждого в этом чудовищном… Договорить мне не дает его смех.       — Подозревать? Грейнджер, ради Мерлина! — последний его шаг, и носок лакированной туфли ударяет мою кроссовку, — У тебя кишка тонка, грёбаная защитница всего сущего. — фраза слетает с его губ грозным полушепотом.       — Мне жаль, что даже война не изменила твоего скудного мышления, и ты до сих пор ничего не усвоил. Не все люди — зло, Малфой.       Сейчас понимаю, что балансирую на грани, поэтому хочу скорее закончить этот отвратительный разговор и уйти. Драко Малфой в ответ на мой порыв только щурит глаза в поддельном внимании и склоняет голову так, будто хочет понять природу моих слов.       Будто они ему неясны.       Молчит. Мне кажется, что змеиная ухмылка рассекла его лицо пополам, став еще шире. Перевожу взгляд на его дрогнувшие от напряжения руки, отмечаю аристократическую утончённость в длинных бледных пальцах, далее — в запястьях, чуть оголенных ниже костного выступа. Смотрю с секунду и вдруг замираю, вспомнив, что левая его рука, прикрытая слоями одежды, обожжена клеймом. — Мы уже не дети, — говорю, косясь на его предплечье.       Думаю о шрамах, не нарочно сравнивая мой и его, вспоминая историю их возникновения. Уже откровенно глазею на торчащий из-под пиджака рукав форменной рубашки, под которым спрятан личный крест Драко Малфоя. Кажется, проклятая змея вот-вот выползет из черепа и ядовитой хваткой вцепится мне в горло. Поджимаю губы в отвращении, что Малфой, несомненно, замечает. Сразу же разоблачает мои мысли — это видно по его глазам, к которым я резко возношу взгляд, дабы переключиться и вернуться в игру. Сама неосознанно цепляю рукав своей куртки большим пальцем и натягиваю ткань на пясть. Буквы на моей коже будто начинают зудеть.       — Уже не дети…       Тянет он фразу, что как патока скользит по его губам: сладкое и одновременно омерзительное сочетание слов и голоса, их произносящего.       — Может, тогда покажешь мне свою руку? — внезапно изменившийся и теперь уже приглушенный голос пробирает до костей. — Покажи то, из-за чего ты больше не ребенок.       Цепляется к моим словам и превращает их в оружие, прочтя чудовищно очевидные мысли. Он словно только что вынырнул из моей головы. Ночь стала куда темнее, чем минутами ранее, и теперь лишает кислорода в полную силу. Во тьме мне тяжелее соображать, и даже едкий лунный свет не спасает, только подкидывает моему зрению нежелательные текстуры. Освещает лицо заклятого врага. Его скулы, тонкий нос и полные, не лишенные скользкого изящества губы.       Губы, которые перестаёт ломать ухмылка, которые сейчас выжидающе сжаты в прямую линию.       На один-единственный миг мне даже совестно за то, что я так откровенно размышляла о Тёмной метке. Однако, ненависть не убывает, а слова, вонзенные в мое сердце его поганым ртом, лишь уносят меня в те самые комнаты, к тем самым изуверам, на тот холодный мраморный пол. Малфой выбирает не то, за что можно уцепиться задире в момент пылкой дискуссии. Он хватает за сокровенное, за самое больное.       И я закипаю.       — Разве ты не видел? — видел же! — Ты был там! Я не повышаю голос, но, кажется, Малфой оглушен моими словами. Это неправильно, но я попадаю в цель.       — Показать руку? Зачем?! — усмехаюсь слишком ядовито, — Это ведь не самое худшее, сам знаешь, — осознаю, что точно не могу себя остановить. — Столько людей полегло в твоем доме. И сейчас ты срываешься на меня из-за Паркинсон, к которой я не имею никакого отношения! — задыхаюсь от собственных слов. — А теперь представь, скольких друзей потеряла я и… — дыхание сбивается, обрывая поток мысли, рвущейся на волю.       С потоком ярких воспоминаний к горлу подкатывает ком, удушающей хваткой превращая мое лицо в лицо безумной. Моё «Грязнокровка» зудит где-то под кожей, фантомной болью растекается от предплечья по всему телу, пронзая самый мозг, стоит лишь задуматься об алых буквах под рукавом, изо дня в день уносящих меня в ужасы прошлого. Я не хотела, чтобы получилось так. Не хочу продолжать, не хочу казнить себя воспоминаниями из-за него.       — Проваливай. — все, что говорю, надеясь, что этого хватит. Пожалуйста.       — …И?       Мерлин! Хочешь еще?       — Ты продолжаешь обучение бок о бок с чудом выжившими пленниками твоей сумасшедшей семьи, Малфой. И никто не тычет тебе этим в лицо. — я правда больше не хочу говорить, но не могу остановиться. — О, я так рад! Не знаю, как бы жил без этого. Херовы праведники! — Уж лучше тебя, Малфой.       — Закрой. Рот.       — Как тебе хватает совести обвинять меня и продолжать свои издевательства, уже никого не способные задеть?       Где-то вдали завывает зверь, отрезвляя нас своим горестным пением, и я, наконец, захлопываю рот. Мои глаза оказываются влажными, а нос щиплет от слез.       — Грейнджер, твою мать!       Малфой хватает меня за плечи и резко толкает назад, вдавливая спиной в ствол дерева. Я поджимаю губы и, от внезапного страха, что меня ударят, машинально склоняю голову к плечу. Жду худшего.       — Ты понятия не имеешь, — глаза, налитые яростью, слепо обращенные ко мне, кажется, вот-вот вылетят из орбит. — Даже не представляешь, что было по ту сторону. Не забывайся!       На секунду пальцы Малфоя до боли сжимают мои плечи, и я чувствую неожиданную дрожь в его руках. Голова Змея обреченно опускается, заставляя лицезреть подсвеченную лунным светом платиновую макушку. Досада перекрывает мне дыхание, я шмыгаю носом и думаю о его словах, не находя в себе сил разомкнуть губы и ответить. Катись к чертям, эмпатия!       Слезы подступают к горлу при попытке отогнать грызущую сердце скорбь. Он выплевывает что-то нецензурное себе под нос, уже не так напористо стискивая мою куртку. Очевидно, Малфой оскорблён моим молчанием, которое я не в силах преодолеть, ведь стоит мне открыть рот, и я неизбежно начну рыдать. Рыдать из-за воспоминаний, которые мелькают повсюду: в словах, стенах и лицах. В отражениях. Везде.       В мыслях бьются десятки слов, способных низвергнуть его речь и доказать, что я себе все прекрасно представляю. Знаю, в каком аду жил, живет и будет жить Драко Малфой до самой своей смерти. Но он не имеет права смеяться над чужой болью.       Ловлю себя на мысли, что вот-вот вознесу руку, чтобы коснуться его, чтобы проявить этот-привычный-успокаивающий-жест. Одергиваю себя, когда зверь —волк — снова надрывно воет вдали, и пытаюсь выбить тревогу и жалость из своего сердца.       — Отвали.       Проглатываю надоевший ком и уже тверже повторяю:       — Отпусти меня!       Малфой, наконец, слышит. Он поднимает голову и грубо притягивает меня ближе. Коротко усмехается и смотрит своими привычно колючими глазами.       — Тебя так легко обвести, — слишком близко для нейтрального расстояния, — что, уже готова всех простить?       Он нависает, словно смерть, стискивает цепкие пальцы до скрипа ткани и чуть ли не обжигает дыханием. И вот тогда я понимаю, что брошенные мне в лицо слова пропитаны едким запахом алкоголя. В этот момент я сознаю, что это была очередная издевка, а в следующий — отталкиваю этого урода прочь. С такой силой, что Малфой не сохраняет равновесия и неуклюже отшатывается назад. Как же я не поняла, что он пьян?!       — Мне и правда было… Жаль тебя, — отряхиваю куртку и смотрю сквозь него.       — Уясни одну вещь: мне нет никакого дела ни до тебя, ни до почитаемых всем миром идиотов. Это сострадание настолько же нелепо, как и твое существование.       Малфой делает единственный шаг ко мне, но в этот раз я отступаю быстрее, огибая стоящее позади дерево. Ловко достаю палочку из внутреннего кармана расстегнутой куртки и угрожающе навожу на него. Я действительно в неведении, чего можно ожидать от выпившего Слизеринца. От Драко Малфоя с клеймом на предплечье. — Оставь меня, Малфой, — чуть ли не жалобно. Драккл, почему я не могу выдержать это?! Он отвечает усмешкой, затем хмыкает, водя челюстью. Что еще он хочет сказать?       — Не приближайся, — голос твердеет, благодаря титаническим усилиям, но рука предательски дрожит, отчего и палочка теряет фокус.       — Тебе стоит собрать соцветия валерианы, а не бегать за заунывником. — Что? — недоумеваю от того, как ловко он возвращает меня в реальный мир. — Выдыхай, Грейнджер.       Наконец я усмиряю дрожь в пальцах и теперь кончик палочки четко направлен в лицо Малфоя. И он улыбается. Поднимает руки по обе стороны от своей головы: сдаётся, прерывая ход. Выражение его лица становится снисходительным, менее враждебным, из-за чего я… Выдыхаю с облегчением.       — Думаю, нападение в лесу — достойная причина для паники. — расслабляюсь, но палочку не опускаю, — но это — всего лишь ты. Полагаю, ложная тревога?       Спрашиваю больше с сарказмом, но не теряю вопросительных ноток в голосе. Слова сквозят надеждой на то, что Малфой ответит утвердительно и развеет мои опасения.       — А ты — молодец. — говорит так, будто я предала его веру в людей. — Сбежала из кошмара, Золотая Героиня.       — Не знаю, о каком ты говоришь кошмаре.       Последнее слово я вновь чуть ли не выплевываю ему в лицо. Меня снова берет злость. Он что, действительно думает, что существуют те, у кого послевоенные шрамы затянулись, стоило подуть на воду?       Какое-то время он сверлит меня взглядом. Руки его опускаются и на мгновение тонут в ткани широких карманов. Я опускаю палочку.       Малфой коротко, но достаточно ядовито усмехается: типичный знак прощания. Я же испускаю облегченный выдох и устало-триумфально расслабляю плечи, когда он уходит, растворяясь во тьме лесной чащи. Скрывается среди деревьев, не обронив ни слова, а за спиной моей продолжает выть зверь.       Окидываю взглядом землю вокруг и больше не вижу волшебных макообразных коробочек, так нужных мне семян. Сбор урожая подошел к концу, ведь Малфой поглотил все те чувства, которыми питается заунывник. Все положительные — и так довольно редкие теперь для меня эмоции — как дементор высосал.       Разворачиваюсь в противоположную сторону и покидаю место столкновения, устремляя путь в замок.       — Каждый из нас сам выбрал свой кошмар.