Шрамы

Серость царит вокруг. Лишает воли к жизни, забивается в легкие, входит в сердце. Серость уже внутри меня, скребёт на душе кошками. Слишком много факторов, послуживших такому настроению, начиная от житейских мелочей и заканчивая абсурдным ужасом, который творится сейчас в волшебном мире. Еще и эта ночная встреча… Я долго думала над словами Малфоя, все пытаясь понять: не догадался ли он до истинной причины моей ночной вылазки? Нечего таить, он не глуп. Хитрый, заносчивый и, к превеликому сожалению, еще и донельзя сообразительный. Если быть полностью с собой откровенной, мне точно не хотелось бы, чтобы бывший враг узнал о том, что Гермиона Грейнджер страдает от психического расстройства и ночами собирает заунывники, оптимально подходящие для лечения подобных недугов. Конечно, это — не бог весть какой компромат, да и проблема далеко не вселенского масштаба. Однако, не для Малфоя. Что еще хуже, может случиться и так, что в свете последних событий его размышления уйдут и вовсе не в том направлении, и Малфой примет за истину более выгодный для себя и очевидный для окружающих вариант разгадки: грязнокровка Грейнджер пытается защитить себя от озверевших чистокровных. Ведь положение маглорожденных сейчас — более чем скверное. Лучшее зелье для укрепления психических и магических реакций готовят именно из заунывников, об этом знает каждый студент Хогвартса. Только вот злосчастные семена понадобились мне не для защиты от внешних нападений, а для решения приземленных, поистине магловских проблем. Как бы вся эта ситуация не разрослась, ещё больше очернив и так запятнанную репутацию волшебников-с-не-чистой-кровью. Многое минуло, поросло быльем, но верить в чистосердечность бывшего Пожирателя Смерти я отказываюсь до сих пор. Слишком рискованно. В попытках разрешить проблему чистокровных и маглорожденных, которая с каждым днем приобретает все более чрезвычайный характер, я так извелась, что позволила себе неосторожность бродить в Запретном лесу после отбоя. Вернувшись, все не могла выбросить из головы зудящие мысли, отобравшие нормальный сон. Утро пятницы не задалось, явив себя предельно хмурым и холодным. Под стать погоде хмурятся все вокруг. На это есть две очевидные причины. Если говорить о первой, она по-житейски проста: последний учебный день очередной затянувшейся недели. Однокурсники, что окружили меня, восседая за партами, совершенно вымотаны и уж точно утеряли тягу к чему-либо, кроме собственных кроватей. Кто-то сдержанно смирился с началом длинного учебного дня и самоотверженно воюет с зевотой, а кто-то совершенно бесцеремонно уронил голову на парту, в надежде сократить научную пытку неуютным сном. Однако, помимо обычной студенческой инертности, чувствуется и кое-что еще. И это вторая — действительно значимая причина ощутимого напряжения между студентами: иллюзия того, что статус крови теперь не имеет значения, умирает. Вместе с ней умирает и Хогвартс. В сентябре мы с Роном вернулись на повторный курс, чтобы достойно завершить обучение. Вот только поле финальной битвы восстановлению поддавалось с неимоверным трудом. Всем известно, что без Дамблдора замок весомо ослаб, так же, как и без уничтоженных Пожирателями портретов бывших директоров, чья энергия поддерживала жизненную силу Хогвартса и его защитные элементы. Макгонагалл изо всех сил пытается исправить проблему, но беда была и есть, так сказать, налицо. Поначалу все было достаточно тихо, будто сам Мерлин дал нам возможность передохнуть. Большая часть магических организаций немедленно приступила к реанимации общего строя, ведь двигаться дальше нужно было всем. Предприятия, начиная с самых малых, постепенно возвращались к деятельности. Под эгидой всеобщих благ Министерство жонглировало новыми указами: нельзя было изувечить экономику еще больше. Но обывателям было ясно иное: отдельные общественные потуги, формирующие единую систему труда и мира, помогут быстрее зашить дыры, оставленные недавней войной. Однако, не прошло и месяца со дня победы над Волдемортом, как положение в стране снова перестало быть мирным. Разрушен был не только Хогвартс, но и взаимоотношения между волшебниками. Казалось, смерть Темного Лорда и победа над его режимом не принесли никаких плодов, ведь вскоре появились новые поводы развязать войну. Кингсли Бруствер стал министром, что нас, конечно, вполне устраивало и даже радовало. До тех пор, пока Пэнси Паркинсон, дочь влиятельных чистокровных волшебников, не обнаружили у ворот её собственного дома, истерзанную и полуживую. И вот тогда власть заявила о своих планах. То, что изо дня в день выбивает почву из-под ног и занимает большую часть моих мыслей — это введение запретов, ограничивающих деятельность маглорожденных волшебников. Волшебников, над чьей репутацией нависла серьёзная угроза, ведь в последние месяцы участились жестокие нападения на чистокровных. Паркинсоны были не первыми, кто пострадал от рук того, кого в узких кругах уже нарекли «Карателем», однако, именно дело Пэнси стало самым громким и заставило правительство пошевелиться. Было ли то просто стечением обстоятельств или действительно важной закономерностью, но подозрения, сплетни и кривотолки вскоре породили новую смуту, и маглорожденные волшебники стали центром обвинений. После смерти Темного Лорда и окончания военных действий у магического сообщества появилось больше времени на личные распри, пересуды и сотни взаимных обвинений. А участившиеся избиения, ограбления и — последнее — нападение на мисс Паркинсон — имели подозрительно схожий почерк преступления. Магловский почерк. Детали нападений не разглашались в СМИ, но постепенно информация просочилась. Многие из нас догадывались, что слухи эти распускают сами жертвы или их семьи, у которых и до нападений зуб был заточен на «грязнокровок». Теперь практически каждый знает, что нападающий всегда был в перчатках, использовал веревки, бил руками — не магией. И еще ломал волшебные палочки своих жертв. Весьма прозаично для того, кто презирает магию. Для того, кто вполне может быть отпрыском маглов. К таким, как я, ненависть начала расти в геометрической прогрессии, заставляя тем самым нечистокровных волшебников обороняться, выступать против. И конфликт достиг глобальных масштабов. Не было ни дня, чтобы «Пророк» не опубликовал хоть одну новость на эту тему. Люди выходили на митинги, акции протеста как из рога изобилия хлынули с обеих сторон. По словам Гарри, принадлежавшего теперь к узкому кругу приближенных министра, правительственные органы сейчас буквально завалены тысячами писем, прошений и заявлений. Гарри поведал нам и о том, что Паркинсон была не просто избита и лишена палочки, но и опорочена. Попытка выявить преступника по ДНК успеха не возымела, даже метод контрацепции этот урод использовал магловский. В конечном счете Министерство магии издало закон о наложении магических блоков на каждого маглорожденного волшебника. Теперь любое подозрительное заклинание с волшебных палочек транслируется прямиком в Отдел Магического Правопорядка. Наиболее засветившимися магами впоследствии занимается Визенгамот. Создание магических пут, покупка одежды, схожей по описанию с одеждой преступника, перемещения в мир маглов и прочие манипуляции, вплоть до самых абсурдных — все это теперь проверяется ежечасно. Даже голос героини войны, лучшей подруги Гарри Поттера, не был принят во внимание. Однако, Кингсли уже сделал и продолжает делать все для того, чтобы смягчить вынужденные несправедливые меры и отбиться от запросов по ограничению всех маглорожденных в образовании и на рынке труда, где гордящиеся своим происхождением идиоты требуют полной власти чистокровных над маглорожденными. Согласно их политике, не желающие подчиниться могут отказаться от магии и, сдав палочку, принять обливиэйт, чтобы безвозвратно вернуться в мир маглов. Кажется, этот чертов мир сошел с ума. Несмотря на новый статут, мне заранее уготовили место в министерстве. Как-никак, героиня войны. Этим привилегиям сопутствовало и появление недоброжелателей, но мне нет до этого дела. Я твердо решила закончить обучение, параллельно бросив силы на разгадку личности «Карателя» вместе с Гарри, Роном и другими заинтересованными лицами. Если ситуация приобретет наихудший оборот, я пойду на поводу у Кингсли, чтобы в дальнейшем воздействовать на закон «изнутри» и вернуть маглорожденным их заслуженные права. Я думала, что полностью отдав себя учебе, смогу наконец забыть пережитый кошмар, но в итоге попала в новый. И мысли эти выедают остатки надежды на то, что в этом мире положение людей перестанет быть завязано на статусе крови. — Гермиона… Широкая теплая ладонь мягко ложится на моё плечо, которым я машинально дергаю в попытке сбросить ее. — О, Рон, — вырываюсь из раздумий окончательно. Пора бы спуститься на землю. Подношу пальцы к губам и склоняю голову, заканчивая фразу шепотом, так, чтобы только сидящий за мной друг её услышал. Пара по истории магии подходит к концу, а на мой относительно громкий отклик никто толком не отреагировал. — Ты как? — тот же шепот. Он нависает над партой, которая неприятно скрипит в такт его движениям, и я готова поспорить, что сейчас мне в спину упирается по-настоящему взволнованный взгляд. — Ты ведь даже тетрадь не открыла, — не оборачиваюсь, но предполагаю его жест: он показывает пальцем на мои вещи, — A мы уже конспект закончили. Молча смотрю на древний толстый учебник, потрепанный временем и десятками студентов, бывших его владельцами; перевожу взгляд на закрытую тетрадь с пустой синей обложкой и, смежив веки, смиренно выдыхаю, попутно улавливая остатки речи профессора. До конца осталось пять, четыре, три… Двери с грохотом распахиваются.

***

— И долго ты за мной следил, Рональд? Студенты сонно выползают из аудитории, которую мы покинули одними из первых. — Я бы сказал, что не свожу с тебя глаз с самого утра. — он поспешно шагает за мной. Как всегда обходителен и заинтересован. Настоящий друг, который, как и я, пытается выжить и сбежать от саморазрушения в стенах собственного разума. Рон разделил эту участь — продолжить обучение в Хогвартсе — со мной. Он признался, что не вынесет ежедневного пребывания в Норе, не сможет смотреть в глаза матери. Лучше уж сгинуть в коридорах школы, зарыться в фолианты и, скрыв себя от чужих лиц, наконец выпустить скопившиеся слезы. По отношению к себе это гораздо гуманнее, чем сходить с ума от искусственной идиллии в стенах родного дома и попыток семьи сделать вид, что все хорошо, что все пережито и забыто. Когда Фреда больше нет. Рон принял это решение сразу после отъезда Джорджа. Куда уехал его брат — неведомо никому, кроме самих Уизли. Я лишь помню, что семье от него приходило письмо, и точно знаю, что Молли и Артур отпустили сына с легким сердцем. Это, конечно, дико, если учесть ситуацию, но не нам судить родителей в их горе, не нам делать выводы об их способах его пережить. Поэтому никто не стал размышлять над причинами их поведения больше, чем дозволяло чувство такта. Из всей семьи Уизли только Джинни нашла в себе силы не бежать от горя, а принять его. Она совершенно точно не планировала продолжать обучение в этом году, всецело посвятив себя семейным заботам: помогала с восстановлением дома, принимала самое активное участие во всем, что только возможно. На предложение вернуться в Хогвартс отказом ответил и Гарри. Однозначно, сейчас его место не здесь, а в Министерстве, подле министра. Золотого Трио в стенах Хогвартса больше нет. Теперь нас здесь только двое. Оттого каждого из тех редких дней, когда мы могли увидеться с Гарри, я ждала с трепетом. Он же, в свою очередь, встречая нас, сиял как никогда искренне, в душе, разумеется, всё ещё переживая последствия кошмаров военных дней. Ни один из нас не был в силах этого избежать. Каждый справлялся по-своему. Полы мантии бьют по лодыжкам, повинуясь законам физики, которые здесь, в Школе Чародейства и Волшебства, мы так часто пытались преодолеть. Стремительно шагаю, обнимая учебники, и испытываю легкое раздражение, но причину обозначить не могу, как и остановиться. Ускоряю шаг так, что длинные ноги Уизли не справляются с дистанцией. Мы сворачиваем к зачарованным лестницам, которые теперь стали куда более опасными и уже совершенно точно живут своей жизнью. За неимением должной волшебной энергии любая ступень может переместиться или вовсе исчезнуть. Младшие ученики теперь всегда перемещаются по школе под присмотром учителей, нам же свободы дали чуть больше: бывало даже так, что в аудиторию кто-то прилетал на метле. Но я, не впечатлённая сегодняшним днём и в целом положением в мире, оттого и равнодушная ко всему вокруг, ловко перепрыгиваю уже выученные наизусть «неисправные» ступени и быстро преодолеваю путь к подземельям. Хватаю резную ручку двери, забыв о том, что теперь кабинеты открываются только в определённое время. Рон справляется с задачей не хуже моего. Нагоняет у самой аудитории, в которой будут Зелья, и которая сейчас безнадежно закрыта. Я еще пару раз яростно тяну проклятую дверную ручку, прежде чем принять этот наш разговор. Обложки стиснутых учебников хрустят от силы, с которой я прижимаю их к себе. — Да перестань ты уже! — Рон грубо дёргает меня за плечо, разворачивая к себе лицом. — Что случилось? Расскажи мне! — рука скользит к моему локтю, теряя прежнюю хватку. Рон взволнованно таращится на моё пылающее лицо. — Все то же. Пара была скучной, поскольку я уже прочитала учебник, еще в том году. Трижды! — не лукавлю, но чувствую нехватку воздуха из-за попытки быстро оправдаться, — Поэтому у меня появилось время поразмыслить о том, что, не ровен час, такие, как я, станут рабами чистокровных. — Гермиона… — этот сочувственный тон. Он отпускает мою руку и жестом приглашает отойти от входа в кабинет. Я следую за ним, располагаясь в углу широкого проема. — Знаешь, не бери в голову, — пытаюсь звучать убедительно, — Сейчас нет смысла думать об этом. — Конечно, смысл есть, — как же он убежден! — Но этого никогда не произойдет. Ты же знаешь, они этого не допустят. Они. Знаю. Гарри, Бруствер. У нас, магловских отродий, тоже есть влиятельная защита. Только вот всегда находится ситуация, которая держит грязнокровок «в тонусе» и не даёт окончательно выдохнуть. — Знаю, правда, знаю, — Опускаю голос до полушепота, — Рон, я, вероятно, устала. Слишком много событий, сплошной стресс. — Как твоё самочувствие, кстати? — заботливо спрашивает он, — Эти твои «атаки»? — Вроде бы ничего не изменилось. Как раз вчера я посвятила этому весь свой вечер, — честно отвечаю, чувствуя некое смущение от того, что мы обсуждаем моё здоровье. Атаки, о которых спрашивает Рон, в магловской медицине называют «паническими», и, спустя некоторое время после пребывания в лесах Дин, этот недуг неотвратимо развивался во мне, а темницы Мэнора окончательно закрепили эффект. Основными раздражителями для меня стали — редко — темнота и — часто — замкнутые пространства. Но симптомы проявлялись настолько редко, что порой я не уделяла проблеме должного внимания. Заунывники, в поисках которых я провела два месяца, были как раз причиной моего лесного похода. Есть шанс, что зелье, в составе которого это растение является главенствующим игнгредиентом, поможет мне быстрее избавиться от клаустрофобии, ведь при укреплении защитных заклинаний рассудок и психика волшебника также подвергаются восстановлению. Этот способ самый удачный для меня: зелье из заунывников действует гораздо быстрее, чем долгосрочная терапия в неволшебном мире. Голос друга отвлекает от размышлений. Видимо, моё неожиданное молчание Рон расценил как озабоченность чем-то интересным и важным. — Что-то ещё произошло? — рыжая бровь ползет вверх, глаза горят участием. — Да… Собирая ингредиенты для зелья, я встретила Малфоя, — отвечаю машинально, но тут же закусываю губу, коря себя за неуместную откровенность. Это лишнее. Обречённо закатываю глаза и шумно выдыхаю. Рон с мгновение молчит, анализируя мои слова, и только по прошествии нескольких долгих секунд я читаю в его взгляде осознание. — Так это ты заунывники собирала? Которые появляются в полнолуние? — о нет, снова этот тон, — Значит, ты одна ночью ходила в Запретный лес и была там с… Малфоем? О чем ты думала?! Уж явно не о том, что встречу там ещё кого-то. — Отстань, Рон. Я думала, как избавиться от расстройства, отравляющего мне жизнь. — снова оправдываюсь, — А этот Змей! Появись он чуть раньше — я бы точно ничего не раздобыла! Чуть все мне не испортил. — сжимаю ладонь в кулак так, что ногти впиваются в кожу. — И что он там делал? — Рон хмыкает, сосредоточенно ожидая моего ответа. — Мне откуда знать? Пытался протрезветь, вероятно, — голубые глаза расширяются, а я понимаю, что действительно зря все ему рассказала. Стоило умолчать и о том, что Малфой был хоть немного, но пьян. — Ну, мы повздорили, да. Ничего особенного, конечно. — Поднимаю руки, отмахиваясь от негодующего друга. — Только не вздумай из-за этого переживать. — Малфой еще не доложил декану, что ты нарушила правила и вышла ночью из замка? — голос твердеет с каждым словом, а безмятежность, с которой Рон обычно меня слушает, полностью покидает его лицо, теперь испорченное недовольством и подозрительностью. — И не доложит, Рон. Если что, он тоже разгуливал не по расписанию. — Он точно ничего больше не сделал? Малфой для Рона всегда был красной тряпкой. Сейчас же неприязнь к слизеринцу и его прихвостням возросла еще больше, и причина этого очевидна. Говоря о Драко, я не учла того, что Рон заметно изменился и реагирует на многие вещи слишком остро. Иногда я даже не могу предугадать его реакцию. Он может развеселиться или впасть в ярость по одной и той же причине — в зависимости от шаткого настроения. — Точно, — говорю и киваю настолько убедительно, насколько позволяют мои актерские способности. Осторожно перевожу взгляд на кулаки друга, которые постепенно разжимаются. Выдыхаю. — Ну и славно, — улыбка расплывается по лицу, на котором секунду назад читалась опасность. Резкие перемены в поведении Рона порой меня пугают, как насторожили и сейчас. Однако, все мы здесь травмированы — подпорчены войной. Потери никого не обошли стороной. А Рон — один из тех, кто пострадал и претерпел больше многих. Потеря Фреда была для него настолько болезненной, что побег в Хогвартс и проживание горя вдали от родных не стали достаточной терапией и единственным шансом на исцеление. Он вернулся не ради учебы, не из-за меня или же себя самого. Он сбежал ото всех, туда, где есть больший контроль и меньшая опасность свихнуться окончательно. Натянув на лицо непроницаемую маску весельчака, у которого не может быть горя, Рон кропотливо выстраивал образ сильного здорового человека. Стал чаще шутить, веселиться, напиваться. За первый месяц обучения он сменил ровно четырех девушек — по неделе на каждую. Титул героя войны немало этому поспособствовал. И, возможно, он действительно хорошо постарался, чтобы скрыть в себе нечто более серьезное, чем известные распущенность и разгильдяйство, но я видела то, что было не так заметно другим. Потому что была ближе и знала больше. За последние месяцы мой друг значительно чаще стал пропадать невесть где: тренировки по квиддичу, пробежки ранним утром и посиделки в пабах поздним вечером. Многократные нарушения комендантского часа и две зафиксированные драки, в которых, хвала Мерлину, никто особо не пострадал. Рон перегорал, как спичка, а я молчаливо отслеживала эту его новую особенность поведения, в магловской психиатрии именуемую «девиантной». Однако, уделять этому повышенное внимание я еще не решалась, поскольку хорошо понимала природу этих изменений. Однажды в гостиной Гриффиндора, когда Симусом были устроены очередные высокоградусные посиделки, я не выдержала скопившихся в хмельном бреду эмоций и излила их подоспевшему на выручку Рону. Помню, как откровенно высказывалась по поводу новых законов, нелепых обвинений и прочего сумасшествия внешнего мира и, проглотив ненужные никому слезы, призналась другу в своих опасениях насчет него. Конечно, он отмахнулся, обнадежив меня, что все это — мелочи, ребяческая придурь, и думать о таком не стоит. Тогда я призналась и в том, что и у меня есть некоторые проблемы. Не стала распинаться и уходить в толкования психических расстройств, да и говорить толком уже не могла. Слишком много выпила, ведь обычно вовсе не пью. На этом откровения закончились, и больше мы к этой теме не возвращались. Рон лишь пару раз справился о моем недуге, но о своем — то есть, как он выразился, выдуманном мной — говорить не стал. В подобное он не верил. И все так же продолжал вести свой новый образ жизни, при этом не переставая быть по-настоящему хорошим, достойным — истинным другом. В какой-то момент понимаю, что мы давно уже стоим, не обронив ни слова, и это молчание — знак нехороший. — Знаешь, твои перепады настроения меня раздражают, — вру с натянутой на лицо злостью, ведь не раздражают — пугают. — Хватит уже. То тебе весело, то ты страшнее боггарта. — Не драматизируй, ты сейчас больше своё поведение описала, — Рон снова не пропускает разговор в нужное мне русло, отшучивается. — Он просто меня бесит. И Гарри бесит. И тебя тоже. Так было всегда. — Не думаю, что Гарри подтвердит твои слова. Хватаю его за руку и разворачиваю нас от стены, пихая Рону свои учебники. Сама лезу в сумку, достаю справочное пособие по зельям и демонстративно открываю нужный параграф. Это значит: тема закрыта. Уизли обречённо выдыхает и по обычаю устраивается рядом со мной, опираясь плечом о стену. Смотрит в учебник поверх моей головы, определенно только делая вид, что читает его со мной. Так и стоим какое-то время, пока повышенное внимание к моему учебнику не начинает напрягать. Понимаю, что спокойно читать не получится и захлопываю книгу. — Ну что-о? — вопрошаю измученным тоном, запрокидывая голову, — Что ещё тебе от меня нужно? — смотрю на Рона снизу вверх. — Я просто читал, — говорит он обиженно, но самодовольное выражение лица никак не вяжется с этими словами. — И что же ты «прочитал», — передразниваю его интонацию. — Ничего? Если что-то беспокоит, так и скажи. — На самом деле — да, беспокоит, — хлопок в ладоши, и хитрая искра вспыхивает в голубых глазах. Я разворачиваюсь к нему лицом. — Ты чего это так завелась? Рон прыскает в ладонь. Не сразу понимаю, отчего ему так весело. — О чем ты? — Ты только что пыталась защитить Хорька. Еще и на меня набросилась! — прочитает он горло, — Вы там случайно… — тон его приобретает серьезность, как и покрытое веснушками лицо, — Не на свидании были? Я вспыхиваю, и он смеется уже в голос. К моим щекам приливает жар, рот открывается: живая карикатура на человека, которого поймали за чем-то постыдным. Однако, правда в том, что ничего постыдного я не сделала, виной всему эти уловки, сбивающие с толку. Осточертевшая привычка Рона, который, похоже, совершенно одичал без Гарри — издеваться надо мной, перебивать скуку дотошными пытками-шутками. Он, конечно, всегда может пристать к Симусу или, например, к той же Браун, но меня это не спасает. Смотрю на друга, а нерв на щеке непроизвольно дёргается. Вероятно, очень заметно, поскольку лицо моё искажается злобной гримасой. — Неужели… Рон прерывает фразу и с секунду молчит, разглядывая меня в поисках чего-то важного. На миг его лицо приобретает задумчивое выражение, а в следующее мгновение он складывает губы в тихое и удивленное «О!», заговорщицки склоняясь надо мной. — Я — что, — испуганно, — О нет, Гермиона! — снова хватает мое плечо, чуть не роняя мои учебники, которые держал все это время. — Как ты могла?! Закрываю глаза, медленно выдыхаю, кусаю щеку. Все, что я вижу — мрак под моими веками. Мрак, в котором рука моя возносится вверх, а пальцы смыкаются на мягком и холодном участке кожи, тянут с преувеличенной силой. — Свидание, значит? — рычу сквозь зубы, — Это ты у нас знаток, как погляжу! — тяну чуть сильнее, захватывая все его ухо. — Ай, Гермиона! — он хватает мою ладонь в попытке освободиться, — Ладно-ладно! Отпусти! Рон Уизли, единственный мой здесь друг сейчас комично страдает от боли, причиненной моими цепкими пальцами. То-то же, фландрийский шут! Я незаметно усмехаюсь в победном триумфе и отпускаю побагровевшее ухо. — Я все понял, Гермиона. Предала ты нашу дружбу ради слизняка… — мой грозный взгляд прерывает поток его речи, и Рон смиренно замолкает. — Какой же ты!.. — чуть ли не топаю ногой от возмущения, — Советую приберечь шуточки до лучших времен. Шиплю с уже искусственной злостью. Абсурд! Рон шутил сейчас надо мной так же откровенно, как раньше мог стряпать легенды про Гойла или Филча. И как только ему в голову взбрело такое… предположение? Ловлю его взгляд, предугадываю развитие событий, читаю мысли, сплошным потоком рвущиеся из этой рыжей головы, и предупреждаю, глядя исподлобья: — Еще слово — и я превращу вас обоих в хорьков! — вспоминаю опыт Малфоя, — И устрою вам свидание в магловском зоопарке! — не в силах больше сдерживаться, хихикаю. — Ладно, подруга, — его ладонь тяжело опускается на мою макушку, — Хотел как-то… подбодрить. Отвлекись уже от дурных мыслей, Гермиона. Не одна ты воюешь за справедливость, позволь и другим этим заняться. О нет. Опять. Снова чувствую это сосущее желудок напряжение, заставляющее перевести взгляд на носки наших туфель. Мимолетный задор, которым одарил меня Рон, исчезает вместе с улыбкой на моем лице. — Знаю, что тяжело. Я рядом. Мы все рядом. Всегда. Вкрадчиво, проникновенно. Слова согревают душу, глаза обещают, что никакая беда не затмит нашей дружбы. Рон всегда был таким. Треплет меня по волосам и улыбается. — На то мы и друзья, Гермио-o-н-а-а! Выбираюсь из-под его широкой ладони, сдуваю с лица выбившуюся прядь и сжимаю ремень своей сумки, что все это время покоилась на плече. Киваю. — Поэтому уж лучше свидание с Малфоем! — закусывает губу, сдерживая очередной приступ смеха и тычет пальцем в мои волосы, сейчас похожие невесть на что. — Рон! Достал. Я предупреждала. Резко выхватываю палочку из кармана мантии, но не успеваю пригрозить, как… Странный импульс, магическое чутьё заставляет меня быстро спрятать древко в сумку. — Отвратительно. Стоит взглянуть на заговорившего, и я стократ жалею об этом. Идеально отглаженная мантия, строго уложенные платиновые волосы, развернутые плечи — весь образ сквозит уверенностью, так, что можно подавиться. И этот прямой колючий взгляд серых глаз, как будто смотрящих не на нас, а сквозь. Лучше бы я так и стояла спиной, лишь бы не видеть этих глаз. Он появляется из ниоткуда, словно тень, складывает руки на груди и смотрит с въевшимся в лицо презрением. Но, опять же, иным. Не тем презрением, что раньше — это было намеренно злым и имело точную цель в наших с Роном лицах. В лицах героев войны, превративших себя в эталон, а Малфоя и ему подобных — во врагов всего сущего. Позорных предателей, за которых эти же герои великодушно взяли ответственность, выкроили им второй шанс на жизнь — пусть и в позоре, но лучше, чем в сырости глубоких темниц Азкабана. Малфой, наверное, предпочел бы Азкабан. — Малфой. Говорим одновременно. Я — враждебно, Рон — с задором. Зелья. У нас зельеварение, поэтому Змеи тоже здесь. — Весьма романтично, но меня что-то мутит. Из-за спины Малфоя появляется кудрявый Тео. Нотт демонстративно подносит кулак ко рту, будто его вот-вот стошнит. Вот бы на вылизанные туфли своих дружков. — Не знаешь, почему, Драко? Драко… С таким спокойствием Нотт произносит это режущее гортань имя. «Драко» хмыкает, поджимая губы, и Тео закидывает на его шею свою руку. Дружеский жест, Змеям, как правило, не свойственный. — Потому что Грифы совсем уже потеряли стыд. Отвлекает голос за спиной, но я не понимаю, кто говорит, пока не поворачиваю голову к источнику звука. Низкий тембр, смуглое лицо, серебристо-зеленый галстук. О да, третий из компании аристократов — Забини. Пробирается поближе к перепалке, расталкивая студентов широкими плечами. — Мы тоже рады вас видеть! Рон галантно салютует троице, а я в очередной раз поражаюсь переменам в его характере. Только что он готов был взорваться от злости, лишь услышав о нашем с Малфоем столкновении в лесу, сейчас же откровенно издевается, отпуская шуточки. Раньше Слизерин не был бы удостоен подобным приветствием. Однако, явный сарказм и грубоватый тон, подкрепленные натянутой улыбочкой, говорят о враждебности, с которой настроен гриффиндорец. Я собираюсь подобраться ближе к двери, оставив ситуацию без внимания: вот-вот откроются двери в кабинет. Но на моем пути встает серьезное препятствие. У самого входа столпились в ожидании студенты. Они ведут беседы и по-хозяйски опираются на заветную дверь, путь к которой и так перекрыли три слизеринских сноба. — Грейнджер, — Малфой удовлетворенно улыбается, и как это расценивать, я пока не понимаю, — Как добралась вчера? — вскидывает подбородок, глядя из-под ресниц, — Не случилось ли чего… — делает паузу, самодовольно изучая моё лицо, — Подозрительного? — Кроме тебя, Малфой, подозрительного я ничего не обнаружила! — О, — Нотт заинтересованно врывается в наш диалог, — Мы чего-то не знаем, Блейз, — переводит взгляд на Малфоя, чье лицо выглядит абсолютно безучастным. — Можно поподробнее? Малфой молчит, глядя на меня, обдумывая, как бы покрасочнее описать то, что с ним приключилось. Только я не даю ему возможности съязвить и снова ударить, заговаривая первой: — Если подробнее, то ваш друг шлялся в Запретном лесу абсолютно пьяным, — выпаливаю, вовремя останавливаясь перед тем, как сказать «ночью». Эту деталь им лучше не знать. — Что противоречит уставу школы. Больше никаких подробностей нет. — Мы же не пили вчера, — выражение лица Забини вмиг переменилось, и он уставился на Малфоя со всей строгостью, — Нет? — Похоже, кто-то все-таки пил, — весело подначивает Теодор, и общий конфликт превращается в стычку на троих. Вижу, как серьезен Блейз и как все еще спокоен Драко, но спокойствие его — явно напускное. Возможно, он нарушил их негласное правило, а я невольно выдала его. — С каких пор бокал бренди перед сном стал преступлением? — наконец отвечает Малфой, переводя полный ледяного презрения взгляд на меня, — И с каких пор Блейз слушает бредни грязнокровок? Взгляд его, глубокий, устрашающий, производит эффект: я немею. — Верно, — Забини поддерживает Драко, что ожидаемо. И только самый внимательный смог бы разглядеть иной подтекст в его ответе, очень похожий на «поговорим об этом позже». — Проблемы, Малфой? Рон выходит вперед, закрывая обзор своей спиной. Чувствуя жгучий стыд от сложившейся ситуации, очень хочу уйти, но пути блокированы. Вход в кабинет зияет где-то за чужими головами, подобно спасительному маяку, но мне туда не дотянуться, поэтому выглядываю из-за плеча друга и молча слежу за происходящим. Кто-то что-то отвечает, но смысл фразы я уловить не успеваю из-за общего шума, царящего в коридоре. Плечи Рона напрягаются, но следующий жест со стороны Малфоя заставляет меня обомлеть. Сухая и по-своему изящная ладонь с этими длинными аристократическими пальцами вдруг совершает выпад в нашу сторону. — Расслабься, друг. Драко Малфой хлопает Рона Уизли по плечу и называет «другом». Неприятно, наигранно и не скрывая фальши, но впервые подобным образом. Нотт и Забини едва сдерживают ядовитые смешки, в то время как Малфой едко ухмыляется, даже не думая убирать свою руку с плеча моего друга. Жду худшего, предчувствуя скандал, только снова забываю, что многое изменилось. В том числе и ответы Рона, ставшие теперь непредсказуемыми: — Как скажешь, — он в явном отвращении хватает руку Малфоя двумя пальцами и сбрасывает со своего плеча, — Друг. — выплевывает вслед движению. А после широко улыбается. Я вижу это, потому что собственное любопытство заставляет меня вылезти из «укрытия», пристально вглядываясь в лица сцепившихся парней. Малфой молчит с секунду, изучая свою отвергнутую руку. Затем взглядом, полным злой насмешки, смеривает нас, демонстративно поднимая пясть и вытирая её о слизеринскую мантию. В этот момент О Мерлин, наконец! Спасительная дверь с грохотом открывается, знаменуя начало пары. Понимаю, что зрителей в какой-то момент стало меньше, все быстро семенят ко входу в класс. Мне же с места не сдвинуться. Словно пригвожденная, стою все у того же угла, с самыми разными чувствами и львиной долей негодования размышляя о произошедшем. Брови опускаются к переносице, глаза буравят серый каменный пол, а в голове бьется единственная четко слышимая мысль: «Да что же это происходит?!». Мысль не особенно важная, но почему-то именно она возымела надо мной власть. Кто-то несильно задевает меня, пытаясь пробраться ко входу, и вот тогда я отмираю. Рона снесло толпой еще в тот момент, когда открылась спасительная дверь — исчез с горизонта вместе с остальными участниками конфликта. Я же, чуть ли не прижатая до этого к стене, вхожу в кабинет последней, медленно переставляя ноги. Выискиваю себе место. На смешанных занятиях никогда ничего не успеваешь «застолбить». — Давай сюда, Гермиона! — рука друга взмывает вверх, приглашая. Профессор уже входит в класс. Ускоряюсь и, спустя пару шагов, достигаю цели, падая на парную скамью рядом с Роном, мысленно благодаря за приглашение. Мои книги уже лежат на столе, и только тогда я вспоминаю, как передала их ему. С трибуны раздается приветственная речь, и профессор Слизнорт, невысокий плотный старик с густыми усами и солидной лысиной, одетый по сложившемуся обычаю в светлые одежды, невыносимо контрастирует на фоне темных стен и зловещих текстур. Перед началом нового учебного года многие кабинеты были подвергнуты реконструкции, a некоторые — полностью разрушенные — возведены с нуля. Кабинет зельеварения для старшекурсников — как раз одно из заново отстроенных помещений. Теперь пристанище котлов и склянок полностью соответствует репутации подземелий. Стены в цвет графита украшают серебряные рамы, внутри которых невесомо парят древнейшие фолианты с заключенными в них рецептами сложных зелий. По обе стороны от центра, в котором расположены парты, возвышаются огромные стеллажи с пособиями, учебниками и дополнительной литературой — не раз я интересовалась их содержанием. Отдельные столы для практических занятий сменил один массивный стол, выполненный из черного мрамора, а прямо над ним, вдоль всей стены, мерцают магические светила, больше напоминающие яркие сферы, обтянутые прочной паутиной. Теперь никто не разбредается по углам, все выполняют работу за одним столом. Профессор дежурно изучает списки присутствующих, затем обозначает тему и приступает к лекции. Сначала он решает еще раз пройтись по теории, поскольку зелье, которое мы готовим, требует достаточно щепетильного подхода. Когда профессор оглашает список ингредиентов, подготовленных заранее в течение прошлых недель, я гордо киваю в такт его словам: все перечисленное есть в наличии. Некоторые соцветия и семена я лично складывала в чулане, специально отведенном под хранение различных магических компонентов для зелий и прочих атрибутов. — Кстати, аконит и медовая вода работают намного лучше, если использовать мои авторские корректировки, — чванливо, будто желая сразить очарованием, заявляет профессор, — Даже в самых сложных концептах, где нарушения исключены, есть лазейки, позволяющие сделать простейший набросок произведением искусства. Затем Слизнорт снова ныряет к корням происхождения Умиротворяющего бальзама, рассказывая потешную, по его мнению, историю — уже раз в десятый — о том, как долго волшебники не могли понять, какое количество маков необходимо для одной порции вещества, и сколько горя пережили, пока не пришли к идеальному результату: ровно четыре цветка, не больше и не меньше. Рон клюет носом, и я толкаю его коленом, хотя тоже чувствую усталость с самого утра. — Как вы уже знаете, Умиротворяющий бальзам, — слегка скрипучий, будто бы простуженный голос Слизнорта практически усыпляет, — Это зелье, достаточно сложное по составу. Нам, волшебникам, оно помогает успокоить нервы и умерить тревоги. — Ага. Как огневиски! С коротким смешком комментирует Дин, привлекая неодобрительное внимание профессора и обезоруживающе ему улыбаясь. Вижу, как сидящая слева от нас слизеринка недовольно закатывает глаза, пихая в бок подругу. Малознакомая мне девушка явно оскорблена таким недостойным поведением. Ох уж эта вымирающая аристократия… — …Типичная опасность данного бальзама состоит в том, — профессор бросает предупреждающий взгляд и смотрит поверх очков, прежде чем продолжить. — Что если в приготовлении будет допущена хоть малейшая ошибка, выпивший его может погрузится в глубочайший или, что ещё хуже, в летаргический сон. Тем не менее, самым выдающимся студентам я позволю использовать мой собственный рецепт, — останавливается, кашлянув в кулак, — Только после приготовления стандартного бальзама. Когда Слизнорт покидает трибуну и, шелестя объемной белой мантией, проходит в центр кабинета, Рон уже откровенно спит, подперев рукой щеку и отвернувшись от меня. Профессор останавливается между партами — нашей и параллельной, продолжая, точнее, заканчивая напутствия: — Поэтому, уважаемые студенты, советую вам быть особенно внимательными за приготовлением эссенции, — мягкая, иссечённая временем ладонь профессора ложится на моё плечо, — мисс Грейнджер? — Да, профессор, — отвечаю оживленно, заинтересованная неожиданно подвернувшейся возможностью. — Попрошу вас пройти в кладовую за снадобьями и парой недостающих котлов, — он убирает ладонь, а я поднимаюсь с места, — И, раз уж ваш сосед не в силах нам помочь, пусть вас сопроводит… — подслеповатые глаза — очками и улучшающими зрение заклинаниями профессор не пользуется, видимо, из кокетства — бегают по кабинету, цепляя ярко сияющую на общем фоне платиновую макушку, — Мистер Малфой. — Думаю, я справлюсь и сама, — стараюсь звучать убедительно и непринужденно. Только не Малфой! — Оставьте, дорогая, — паутина морщин сильнее прорезает лицо старенького профессора, когда тот улыбается, — Кто, как не студент Слизерина знает наши подземелья как свои пять пальцев? Иногда полезно принимать помощь. Профессор обращает взгляд к Малфою, который, вероятно, так же, как и я, еле выдерживает равнодушное выражение лица. — Никаких проблем, сэр. Змей льстиво улыбается, продвигаясь к выходу, профессор уходит обратно к трибуне, a я гордо вскидываю подбородок, предварительно толкнув Рона в плечо так, что его голова соскальзывает с руки, падая на парту. Только когда мой силуэт исчезает в дверном проеме, Рон Уизли наконец просыпается.

***

Чулан, о котором говорил Слизнорт, находится недалеко от кабинета Зельеварения. Однако, даже этот короткий путь для меня — сродни пытке, поскольку я не в ответе за реакции своего травмированного мозга. Мрак подземных коридоров нервирует, заставляя судорожно теребить пальцами край мантии и, пожалуй, Малфой — единственный успокаивающий меня фактор, как бы бредово это ни звучало. Обычно я стараюсь избегать темных помещений, где стены будто незаметно сдвигаются, пользуясь темнотой. Смотрю прямо в спину Малфоя, который ускоряет шаг и увеличивает дистанцию между нами, отчего приходится ускориться и мне. Он не останавливается, а я перепрыгиваю пролет небольшой лестницы, граничащей с нужной рекреацией, и спотыкаюсь, шипя от боли в ушибленной ноге. Последние шаги совершаю, прихрамывая, но напускного спокойствия не теряю, и, наконец, подхожу к чулану. Малфой толкает дверь коленом, и та легко поддается. Сам же стоит на месте, галантно пропуская меня вперед. Еле слышно фыркаю и, открывая дверь полностью, вхожу в темноту. Квадрат бледного света, льющегося из коридора, выхватывает очертания тесной комнатушки, уставленной множеством стеллажей с широкими деревянными полками. Там же стоят и новые, до сих пор не тронутые котелки, привезенные профессором Слизнортом из последнего путешествия. Опускаю взгляд ниже и вижу другие, загроможденные различными запыленными склянками и прочей посудой, старые большие котлы — в последний раз мы их использовали еще в прошлом году. — Грейнджер. — наконец Малфой заговорил, и я нехотя перевожу взгляд c котлов на него. — Что. Это. Было? Возвышаясь в дверном проеме, он вперяет в меня все тот же полный неприязни и обжигающего холода взгляд. Я не сразу понимаю, о чем он толкует, но осознание приходит с его первым шагом: Малфой заходит в чулан, придерживая дверь рукой, а я стою в немом ожидании. — Что за разговоры в коридоре? — гнев в его голосе раскаляется. Наверное, из-за моего молчания. — О, Малфой! Может, хватит уже? — устало тяну я, надеясь свести диалог на нет. — Я лишь опередила тебя с твоей попыткой в очередной раз порисоваться. — Порисоваться? — его брови опускаются к переносице, делая выражение лица довольно зловещим. — Я же не виновата, что для кого-то это — больная тема. — Бросаю небрежно, отмахиваясь от разговора, и разворачиваюсь к стеллажам с котлами в попытке найти нужные предметы. — Больная тема? — Твой алкоголизм, очевидно. Нахожу на полке заранее подготовленные снадобья, почти вслепую складывая их в котелок. В полумраке трудно разобраться, поэтому ищу в кармане мантии палочку, но её нет. Точно, я ведь убирала её в сумку. — Мне нужен люмос, — снова обращаюсь к Малфою, считая конфликт исчерпанным. — Я забыла палочку, здесь слишком тем… Не успеваю договорить, окончание слова вылетает из моей груди глухим хрипом из-за резкого удара спиной о полки. Малфой в секунду сокращает и без того малое расстояние, вбивая меня в каменную стену в глубине чулана, также увешанную всяким барахлом, которое летит на пол, разбивается или просто с грохотом падает. Дверь, которую он до этого придерживал, закрывается почти полностью, отнимая и без того скудное освещение. Лишь тонкая полоса бледного света позволяет мне разглядеть его искаженное яростью лицо. — Грейнджер, — локоть с силой давит мне на горло, — Ты что себе позволяешь? — шипит он сквозь зубы. — Что… Что т-ты творишь? — Подумай, — грозный полушепот, — Ты же у нас стерва умная? — Отпусти меня! — чуть ли не со свистом протестую, игнорируя его слова. Так сильно сдавливает горло, что почти больно дышать. — Ты рехнулся?! Он явно улавливает хриплый свист, рвущийся из моей груди, и немного ослабляет хватку, но предплечье от моего горла не убирает. Наклоняется ближе, так, что я чувствую тепло его спертого дыхания своей кожей. Пытаюсь выбраться, извиваясь в крепких руках, но не могу. — Это преступление, Малфой, — я пережила войну, так почему я чувствую какой-то липкий ужас из-за действий слизеринца? — Ты облажался. Лучше, — перевожу дыхание, потому что говорить по-прежнему сложно, — не усугубляй. — Угрозы? Ты не в том положении, Грязнокровка. Отвечай, какого драккла ты… Острый край полки причиняет сильную боль, впиваясь под лопатки, и я изо всей силы толкаюсь вперед, надеясь, что все-таки вырвусь, но вместо этого врезаюсь лбом прямо в нос Малфоя. Он замолкает и шипит, громко втягивая воздух и немного ослабляя хватку, что дает мне шанс для нападения, который я тут же использую, со всей силы наступая ему на ногу. Хватка слабеет еще больше, а с уст слизеринца сыплются ругательства, когда я подныриваю под его правую руку и впиваюсь в нее зубами. — Твою мать, — но силы не равны. — Пошла на хрен! — чувствую давление в волосах и от боли разжимаю челюсть, выпуская его руку. Мерлин, помоги! Малфой грубо хватает и заламывает мои руки, разворачивая к себе спиной. Теперь я прижата к холодной стене щекой. — Я предупреждаю тебя, — голос вибрирует у самого уха, и я ощущаю навалившееся тепло прижатого ко мне тела, — Никогда больше не открывай свой грязный рот. Вообще не попадайся мне на глаза. Распаленная ладонь Малфоя больно стягивает кожу моих запястий, сжимая их мертвой хваткой. Слишком уж горячо от взыгравшего адреналина. — Отпусти, — не собираюсь спорить, понимая свое положение, поэтому просто прошу. — Отпусти меня и уходи! — Чувствую, как в носу печет, и ненавижу себя за банальную девичью слабость перед грубой силой. — Грейнджер, — Рваный выдох в волосы. Напряжение вокруг искрит опасностью, когда Драко убирает одну ладонь с моих рук и накрывает ею моё плечо. Воздух наливается свинцом, мои щеки вспыхивают уже не только от досады, но и от явно двусмысленного развития событий. — Отпусти, — шиплю сквозь закусанную губу, давлю зубами сильнее, чтобы переключить внимание на боль, а не на него. Рука Малфоя скользит вниз, к локтю, затем перемещается на бедро, сминая ткань и подбирая края мантии, которые ползут вверх, оголяя над поясом юбки тонкую полоску кожи под задравшейся рубашкой. — Хватит! Паникую, когда холод пальцев контрастирует с жаром моей кожи под рубашкой и тут же растворяется в нем. Лицо пылает от стыда и страха, сердце тарабанит в ушах. Пытаюсь ударить головой, но лицо Малфоя устраивается в изгибе моей шеи и не позволяет сделать рывок. — Больше никогда… — дыхание опаляет, призывая легкую волну мурашек, — Не стой, — пальцы давят сильнее, заставляя рефлекторно втянуть живот, — на моем пути. Наконец он отстраняет лицо, возвращая мне хоть какие-то границы, позволяя начать мыслить здраво. — Поняла? — хватка рук на теле ужесточается, причиняя боль. Пальцы сжимают бок, царапая кожу ногтями. Снова вонзаюсь зубами в собственную губу, понимаю, что надо играть по правилам. Что нашло на Малфоя, что он делает и как сам это воспринимает? Запланированная попытка напугать, или действия, вышедшие из-под контроля? Да, все это я проанализирую потом. Когда избавлюсь от его присутствия. Жарко. Киваю сама себе и отвечаю: — Поняла. Тихо, но так, чтобы он услышал. Убедительно, так, чтобы поверил. Малфою, этого достаточно, и он тут же меня отпускает, отчего я вдруг содрогаюсь, застигнутая накатившей внезапно волной острого холода. Опасливо поворачиваюсь, хрустя стеклом под подошвой ботинка. Стараюсь не смотреть, но глаза нарочно цепляют его взгляд: томный, но холодный, почти бесцветный. Он дышит тяжело, не в состоянии скрыть напряжение, но с каждой секундой дыхание выравнивается, чего нельзя сказать о моем. Поджимаю губы и рвано выдыхаю остатки несказанных слов, царапающих разум. Хочется, очень хочется сказать другое. Меткое, колкое, злое. Но меня останавливают опасность в лице человека, чья физическая сила в разы превосходит мою, отсутствие волшебной палочки и нежелание привлечь лишний шум… А точнее желание поскорее все это закончить. — Не надо так смотреть, — почти спокойно. Рука поднимается и опускается на мантию, рядом с эмблемой Змей, — кажется, сегодня я должен облапать все золотое Трио? — должно звучать насмешкой, но голос также бесцветен, как и взгляд. Я прослеживаю жест, который уже видела в коридоре: ладонь скользит по мантии, Малфой небрежно вытирает «грязь». Не хватает. Выдержки не хватает, и вместо того, чтобы сорваться с места, сбежать и обеспечить себе безопасность, я говорю: — Ты приставал ко мне! — больше похоже на отчаянный вопрос шокированного человека, чем на обвинение. — Ты! — К тебе? — наваждение покинуло его бледное лицо, и теперь оно снова нечитаемо. Лишь натянутая ухмылка появляется и тут же исчезает. — Приди в себя, Грейнджер. — Ты жалок! Хватит. Слишком много Малфоя. Прежде, чем он делает быстрый шаг ко мне, я вырываюсь вперед, юркнув между Малфоем и стеллажом. Быстро хватаю котлы, вспоминая, что до этого сгружала в них нужные ингредиенты, и выбегаю из чулана. Пусть минуты назад я была готова поддаться истерике и разреветься, сейчас я не чувствую слез, их нет, как и чего-то особого, что испытывают жертвы таких «преступлений», однако сердце саднит, будто на него легла когтистая лапа. Больно, неприятно и паршиво, но не отчаянно. Как-будто Малфой действовал в пол-силы, или я успела вовремя успокоить нарастающий хаос. Все, что затмевает стыд и обиду за собственную честь, это злость и желание понять истину. Понять ту истину Драко Малфоя, благодаря которой он позволяет себе такие выходки даже в нынешнем своем положении. Я несусь по холодным мрачным коридорам, забывая об алых щеках, растрепанных волосах и прочих проблемах, о своей несчастной болезни и порожденных ею страхах, потому что он — Драко Малфой — сейчас бессовестно выбил из меня любую другую мысль, поселив в сознании лишь одну, бешено бьющуюся и пульсирующую, орущую во все горло, требующую немедленно уйти, иначе истину пришлось бы искать в разрушенном угодье зельевара. Увеличить расстояние настолько, насколько возможно, но выиграть спасительное время, чтобы прочистить горло и голову. Перевести дыхание, втолковать себе, что все это — пустяк, который определенно-точно забудется и потеряет любой для меня смысл уже через пару дней. Соскрести с кожи его следы, оставленные недвусмысленными движениями горячих Драккл! рук. Изгнать все его слова, все эти угрозы, подкрепленные внушительными действиями, выкрашенные в алый цвет одним только дыханием. Все только что произошедшее было непростительным. Взрастить неприязнь и перебить все пришедшие ранее мысли в пользу Змея. Мысли в лесу, мысли в зале Визенгамота, мысли… А на бешеный стук в области ребер, жар на лице и какое-то больное, тягучее и неправильное чувство, зародившееся и сразу же убитое там, в чулане, но оставившее тонкое невесомое послевкусие — на все это не обращать никакого внимания. Никакого.