Шрамы

Я почти не помню, как добежала до кабинета, как гремели котлы в моих руках, стиснутые дрожащими от гнева и обиды пальцами. Как упрямо пыталась успокоить сбившееся дыхание, одной рукой прижимая к груди инвентарь, в то время как другая прятала растрепанные пряди за раскрасневшиеся от повышенного давления уши. Как обронила разлетевшиеся по коридору пакетики с семенами и лепестками маков, которые мерзавец услужливо подобрал, разминувшись со мной в несколько минут. Быстро поставила котлы на разделочный стол, игнорируя всё вокруг, и прошла к своему месту, где Рон сосредоточено что-то записывал в тетрадь, не обратив на меня никакого внимания. Что ж, я определенно выглядела лучше, чем себя чувствовала. Немой вопрос Слизнорта повис в воздухе, ведь я вернулась одна. Профессор лишь успел непонимающе поднять брови, когда вошел Малфой, отметая своим появлением все вопросы. Я резко схватилась за перо, больно прикусив щеку. Выгляжу лучше, чем чувствую. Выгляжу лучше. Было страшно, что моё состояние заметят, что Рон наконец перестанет изображать из себя отличника, отвлечётся от своего конспекта и многое поймёт по одному лишь моему дыханию и краске на щеках. Но Рон ничего не понимал. Как не понимал никто из присутствующих. Потому что такое никому не пришло бы в голову. Я коротко взглянула в сторону Малфоя: такой же, каким и выходил: правильно уложенные волосы, бесстрастное лицо, аккуратно выглаженная мантия. Как будто не он всего несколько минут назад пачкал свою одежду в пыли и сырости тесной комнаты, распуская свои аристократические руки. Не он сыпал угрозами, перекрывая мне кислород. Непробиваемое выражение лица. — Отличная работа, — приняв у Малфоя растерянные мной снадобья, поблагодарил профессор, возвращаясь к лекции. Отличная работа. Блестящая. Что-то внутри меня тихо заскулило, подзывая жалость к самой себе. Скатывалось комом у самого горла, взращивая стыд. Зашкаливающее нервное напряжение породило головную боль. Да какая, к гиппогрифу, жалость, когда виновник, враг, уверенный в себе, безнаказанный, сидит совсем рядом, наверняка смотрит на меня, наслаждается результатом своих действий! Мне стоило успокоиться и руководствоваться холодным расчетом, а не вынашивать мысли о задетой вражескими пальцами чести. Ответить хотя бы безразличием, так будет лучше, в первую очередь для меня. Я усмирила злость, изо всех сил пытаясь прогнать смущение и обиду, почти сосредоточилась на лекции. Однако… Голос внутри меня всё ещё протестовал, требуя смотреть на него, снова и снова, следить за обидчиком, отыскать на его лице хоть какой-то след произошедшего. Сожаление, триумф, яд — хоть что-нибудь, что могло бы отличить мерзавца от каменной глыбы и поселить во мне любое чувство, способное перекрыть тотальное непонимание и бурлящие эмоции. Это желание было сильнее меня. На лице Малфоя красовалось всё то же привычное выражение, которое он носил, как прочную маску. Безразличие, отрешённость, холодность — всё это я видела и в тот момент, когда вылетала прочь из чулана, задев его плечом. Я ждала, что лицо его вот-вот переменится и покажет, хотя бы невольно, что-то настоящее, но Малфой, стерев с лица предназначенную профессору улыбку, спокойно прошел к своему месту и сел. Просто сел, просто взял книгу, просто бросил короткую фразу сидящему подле него Нотту. Сжав перо так, что основание захрустело под натиском пальцев, я вновь почувствовала злость, лихорадочным румянцем разливающуюся по моим щекам. — Четыре раза против часовой стрелки, — моя рука взмыла вверх, и ответ на вопрос профессора бестактно сорвался с языка, прежде чем мне разрешили ответить. Ну же, сделай хоть что-нибудь! — Огонь должен быть сильным, обязательно. — я специально допускаю ошибку, чтобы вызвать реакцию отвернувшегося слизеринца. И вот оно! На секунду Малфой отвлёкся от книги, которую до этого безучастно рассматривал, и дёрнул головой в сторону гриффиндорских парт. В мою сторону. Я продолжала смотреть на него, силясь увидеть, что сейчас выражает его лицо, но он так и не обернулся. — И потом два раза против, — не отводя глаз, продолжаю отвечать. Мышцы на скуле слизеринца дрогнули, но тут же всё его внимание вновь было отдано учебнику. — Абсолютно верно, мисс Грейнджер! Однако огонь ни в коем случае не должен быть сильным! — Слизнорт вышел из-за трибуны, Рон переписал в свою тетрадь последнее слово с доски, а я увела взгляд от парт змеиного факультета, едва слышно прочистив горло. — Да, профессор. Я ошиблась. Крохотная надежда на раскаяние Драко Малфоя умерла в зародыше, и нечто внутри меня наконец заткнулось, уступив место мыслям об учёбе и предстоящем приготовлении зелья. Которое я бы охотно приняла и сама. — А теперь, когда всё готово, можем приступать к изготовлению! Гораций расправил мантию, собрав невидимые пылинки с груди, и подозвал к себе двух слизеринцев с первых парт: в помощь с расстановкой котлов и проверкой горелок. — Я буду готовить рядом с тобой, — Рон объявился шёпотом, втягивая меня в процесс. Окончательно отвлекая от раздумий не по теме. — Кто бы сомневался! — моя добрая усмешка получилась не такой, как мне хотелось. Хотя я уже не только выглядела, но и чувствовала себя немного лучше. Мы переместились к огромному мраморному столу, заняв место среди других гриффиндорцев, облепивших нас со всех сторон. Хорошо. Ни платиновых волос, ни зеленых галстуков. Поверить не могу, что ещё вчера меня одолевали муки совести и искреннее желание поддержать его. Его.

***

— Ты вообще меня слушаешь? — Да. — И что я только что сказал? — Что зря профессор Слизнорт разрешил использовать свой рецепт Дину, — я останавливаюсь посреди коридора и поворачиваюсь к Рону, — И что у старосты Слизерина довольно неплохая задница, — смотрю на друга с укором. — Годрик! Как ты можешь витать в облаках и всё равно запоминать всё, что тебе говорят?! — в его взгляде на меня сквозят удивление и восхищение. — Я всегда тебя слушаю. И староста Слизерина — парень, если что. — Ну, — Рон почти смутился, кашлянув, — это я сказал специально. Чтобы проверить, слушаешь ты меня или нет. Во мне не остаётся сил даже на улыбку, поэтому отвечаю ленивым кивком. Рон удовлетворённо хмыкает, пряча руки в карманы, и продолжает разглагольствовать по поводу Дина Томаса и того, каким смешным и многострадальным он выглядел, когда эссенция в котле взорвалась, покрыв его смуглую кожу ещё более тёмным налетом копоти. Мы размеренно шагаем по коридору, наконец выбравшись из тёмных и холодных подземелий. Здесь значительно теплее. Большие окна, тянущиеся от пола к высоким потолкам, щедро пропускают свет пробивающегося сквозь тучи солнца, чьё уютное тепло мягко стекает по стеклу, сплетается с воздушным пространством увешанных гобеленами коридоров и заключает каждого студента в свои целомудренно нежные объятия. Чем выше мы поднимаемся, тем быстрее во мне укрепляется чувство безопасности, а от липкого холода глубин замка и недавнего события остаются лишь непрошеные воспоминания, обрывками всплывающие в сознании. Зудят в голове, как мозгошмыги, запрещают сосредоточиться, как и усталость не позволяет дать им бой, но с каждым шагом и каждым словом Рона все это отдаляется, стихает и вот уже начинает казаться чем-то, произошедшим не со мной, чем-то, что находится за пределами Гриффиндорской башни. Пусть Хогвартс и ослаб, но Гриффиндор — как его студенты, так и каждая из комнат башни — остается надеждой крепостью. — А профессор? — хихикает Рон почти злорадно, — Ты видела, как он охренел? — Рональд! — чувствую острую головную боль. — Понял-понял! Нет, ну ты видела? — не унимается тот, — Тоже мне, эксперт! Это право заслужила ты, но никак не Дин. — Видела. — Почему тогда не вызвалась? — Рон накрывает ладонью перила лестницы, ведущей к нашей башне, на секунду останавливаясь и пропуская меня вперед. Сам же смотрит на меня так, будто вопрос этот только что пришел ему в голову. — Потому что Дин закончил первым, это же логично, — отвечаю, не оборачиваясь. — Вообще-то, ты была первой, — Рон задумчиво поджимает губы, явно не находя причины, по которой я не сообщила о своей готовности сразу. — Пароль! Высокий голос раздается где-то над нашими головами, и крупная женщина в старомодных, но не утративших лоска одеждах вальяжно поднимается со своего такого же старомодного кресла. Один из немногих портретов, уцелевших в ходе битвы за Хогвартс сейчас требовал пароль, не отступая от вековечных правил замка. — Соплохвост, — бросаю я механически, и полная дама кланяется, отворяя зачарованную дверь в обитель Гриффиндора. — Не всегда же мне быть первой, — парирую, а сама хочу поскорее разделить тишину с потрескивающим камином и мягким диваном гостиной. — На тебя не похоже. Кстати, с Малфоем проблем не было? — Нет. Всю дорогу молчали. А вот кое-кто предпочел бесстыдно спать на паре, вместо того, чтобы… Вместо того, чтобы что? «Чтобы пойти со мной?» «Чтобы предотвратить нападение Малфоя?» «Чтобы…?» — Чтобы лишить меня его общества. Забудь. Голова раскалывается, — театрально закатываю глаза, перетягивая внимание друга с Малфоя на свой недуг, — Хочу тишины. — Да, без проблем. — вероятно, расценив моё предыдущее высказывание как очередное порицание за наплевательское отношение к учебе, Рон не заостряет на этих словах никакого внимания. — Я все равно пойду на поле. Маклаггену взбрело в голову потренировать новичков сегодня. От упоминания Кормака мой правый глаз непроизвольно дергается, прежде чем некоторое недоверие к словам друга берет верх и мысли о несостоявшемся кавалере уходят на второй план. Я замираю, анализируя ситуацию. Когда в последний раз я слышала что-то про квиддич и новобранцев сборной? Да, картинки всплывают в голове, как кадры диафильма. В этом году спортсменов не так много, как в предыдущих, однако Рон и остальные чемпионы подошли к делу со всей строгостью и ответственностью. Даже Слизерин принимает активное участие в обучении младших игроков. Своих, конечно же. — Впервые за сегодня слышу от тебя про квиддич. Обычно ты говоришь о своих тренировках с десяток раз на дню. Дейтвительно собирается позаниматься с детьми или же напиться в баре в честь очередной пятницы? Еще и Маклагген! Этот напыщенный самовлюбленный ловелас. — Ты и Кормак? — вскидываю бровь, полностью поворачиваясь к другу лицом. — Сейчас? Безусловно, пары у старшекурсников уже закончились, малыши обычно освобождаются раньше, и никаких внеклассных занятий по пятницам нет. Значит… — Кэти Белл будет, — Рон хмыкает, чувствуя, что диалог превращается в допрос. — И еще пара старших с Гриффиндора, а что такое? Господибоже. — Нет, ничего. Я сразу же осознаю абсурдность проблемы, родившейся в моем воспаленном сознании, и будто собственными глазами вижу, как нелепо этот разговор выглядит со стороны. Как нелепо выгляжу я со своими необоснованными подозрениями. Хватаюсь пальцами за лицо, растирая переносицу и массируя напряжённые мышцы под бровями. Мерлин! — Прости, Рон. Я слишком себя накручиваю, — левой рукой беру его за плечо, по-дружески сжимая его. — Ты только будь осторожен, и… Не твори глупостей, ладно? Рон молчит с секунду, затем гостиную наполняет его негромкий, но достаточно неожиданный смех. Шестикурсник, сидящий в большом кресле в дальнем углу гостиной, вздрагивает от неожиданности, выронив свою книгу. — Найми уже анимага, чтобы следил за каждым моим шагом, Гермиона! — Рон даже не пытается сбавить тон, будто в гостиной мы только вдвоём. — Или ты уже это сделала? — Рон! — Гермиона! — Достаточно! — раздраженно вздыхаю и поднимаю ладонь, приказывая ему замолчать. Пресекаю обвинение, послышавшееся в его голосе, и отхожу к камину. Периферийным зрением вижу, как голова Рона поворачивается, прослеживая мой путь, но больше ничего не говорю и устало опускаюсь на потрепанный мягкий диван, ставший для меня убежищем ещё на пятом курсе. Рон быстро потирает затылок, удостоенный моим коротким взглядом, и, шумно выдохнув и прикрыв глаза, разворачивается и уходит. Дверь скрипит, портрет что-то ворчит, уже не так сдержанно и галантно выпуская студента, а надо мной и парой оставшихся в гостиной гриффиндорцев повисает не блаженная, а угнетающая дух тишина. Машинально осматриваюсь по сторонам, перехватив устремлённый в мою сторону взгляд растерянного шестикурсника, и мне до ужаса хочется закатить глаза и зарычать. Парень в ту же секунду отводит взгляд и снова берется за книгу, наверняка не выпуская из головы то, чему только что был свидетелем. Мелкая ссора влюбленных героев станет сенсацией для кучки сплетников за обеденным столом. Откровенно говоря, многие в Хогвартсе привыкли думать о нас с Роном как о неоднозначной влюблённой паре. По одной из версий, Гермиона Грейнджер безответно влюблена в друга детства, который наглым образом использует свое положение, гуляя направо и налево, из раза в раз возвращаясь к слепо ждущей его героине войны. Другая теория гласит, что мы специально поддерживаем образ, ведь как же это патетически-прекрасно: вместе пережить военные кошмары и взрастить чистую и искреннюю любовь из пепла, слёз и горя. Уверена, что начало самым грязным сплетням положили слизеринцы, однако и без их змеиных языков народ трубил что попало и где попало. Правда же была не привлекательна ни для громких личностей вроде Скитер, ни для студентов Хогвартса. На самом деле между нами никогда и ничего не было. Запрокидываю голову на мягкую спинку дивана и закрываю глаза, выдыхая тяжелый воздух с протяжным злобным стоном. Веки тяжелеют. В голове неприятная пульсация. Хочется тишины.

***

— К сожалению, ваши родители… Надо мной вырастает тень, облаченная в белый халат до самых пят. Тень злорадно скалится, но говорит проникновенным сочувствующим голосом. — Вы кто, милая? Венделл встает с кресла, обращая ко мне лицо, лишённое глаз, носа и рта. Его непропорционально большие руки висят по бокам, достигая подогнутых колен. До боли знакомый человек делает единственный шаг навстречу, и привычный образ отца в клетчатой рубашке и просторных джинсах мгновенно поглощает всё та же зловещая тень. — Мама? — шёпот в пустоту, — Папа? Вы меня не помните? — Убирайся вон! Незнакомый голос пронзает насквозь, заставляя быстро развернуться и бежать, бежать, бежать. Из тьмы вырастают графитовые стены подземелий, освещенные тусклым светом одиноких свечей, а впереди зияет огромной дырой вход в чулан. Сердце стучит в ушах, дыхание душит. Остаётся совсем немного, и… — Поговорим? — вместо стен убежища — холодные объятия врага. Повсюду хлам и битое стекло, хрустящее под ногами: место какого-то столкновения, горячей битвы. Прямо в лицо дышит змееподобное создание, носовые щели громко втягивают воздух, обтянутый кожей череп приближается, произнося голосом Беллатрисы Лейстрендж: — Грязнокровка! — Волдеморт. — из ниоткуда вырывается шипение. Почему у него её голос? — Гарри Поттер, — пронзительный крик Лейстрендж обрушивается на нос и щёки отвратительными брызгами слюны, — мёртв! — скользит языком, рассечённым пополам, как у змеи, по своим обескровленным губам, ещё больше уродуя выражение безумной ухмылкой. — Ни один из моих чистокровных последователей не опустился бы до истребления себе подобных, — женский скрипучий визг превращается в приглушенный дьявольский шепот, воскресшая в памяти голос Волдеморта. — Ты сама знаешь это, Гермиона. — Он отводит голову, смотрит на распахнутую дверь чулана, скользит когтями по моим плечам. — Гермиона… Подсознание играет злую шутку, говоря от его лица. Называя по имени. Существо снова поворачивается, но теперь его лицо иное. Всё вокруг меняется, и от пространства, затянутого густой темнотой, остается лишь холод каменной стены, въедающийся в кости, и человек, сжимающий хрупкое тело в своих объятиях. Давление острых когтей исчезает. Напротив уже другие глаза. В потемневшем взгляде ярко горят свинцовые блики, бледная кожа неожиданно кажется настоящей, живой, почему-то внушая чувство безопасности. Тьма поглотила всё вокруг, но абсолютно не коснулась его волос, шеи и оголенных предплечий, на одном из которых, вопреки ожиданиям… нет ничего. Только чистая бледная кожа, натянутая на упругие мышцы. — Ты не представляешь, — длинные пальцы касаются шеи, обхватывая удавкой, — даже понятия не имеешь… — …что было по ту сторону. Тихий шёпот вырывается из горла, подхватывая фразу с чужих губ — и рука на шее содрогается, вонзая в кожу ногтевые пластины. Тепло пробирает насквозь, тело поддаётся, когда крепкие пальцы с силой давят на пульсирующую артерию. И страх, как и весь мир вокруг, исчезает. — Тебе не зримо очевидное, — его губы неподвижны, но чей-то бесцветный голос заползает в голову, разрастаясь внутри басом. — ответы всегда рядом, ближе, чем ты думаешь. Непонимание пронзает лёгкие, вырываясь наружу со свистом: — Что? Но голос умирает в глубинах подсознания, остаются лишь эти удивительно яркие глаза, неотрывно смотрящие в самую душу. Шум извне мешает сохранить иллюзию, возведённую защитными механизмами разума. Внутри снова что-то царапается, умоляя остаться здесь навсегда. В тепле вражеских — вражеских ли? — рук, в холоде кромешной пустоты. Оно все громче и громче кричит, пытаясь заглушить неизвестно откуда появившийся стук, проникающий под купол забвения. Улыбка становится незнакомой, платина волос стекает по лицу, обнажая череп, и теперь уже взгляд налитых кровью глаз сжигает кожу. Стук громче, крик внутри — сильнее. *** — Нет! — с хрипом выдыхаю, не в силах разлепить веки. Время идет, дрова потрескивают в камине от неиссякаемого магического огня, а закатное солнце из последних сил пробивается сквозь высокие окна башни, покрывая гостиную ровными полосами света. Раздающиеся откуда-то звонкие щелчки раздражают слух, заставляя морщиться и сжимать веки сильнее. Когда сон полностью покидает моё сознание, оставляя лишь лёгкую дымку из обрывков сновидения, я обнаруживаю себя на том же старом Гриффиндорском диване, но в уже опустевшей гостиной. Настенные часы показывают четверть восьмого, что объясняет отсутствие студентов и говорит об упущенной возможности поужинать в Большом зале. Я перевожу взгляд на окна, откуда доносится ритмичный глухой стук, вырвавший меня из хаоса непрекращающихся кошмаров. — Фиби? — облегчённо выдыхаю, поднимаясь на ноги и морщась от боли в мышцах, — Ох, Фиби! Улыбаясь, хватаю сумку и бросаюсь к окну, за которым меня отчаянно зовёт министерская сова Гарри. Небольшая птица с острыми черными когтями и мягкими серыми перьями вынужденно ожидала моего появления, царапая клювом оконную раму. Выудив палочку, создаю в ладони горсть зёрен и открываю окно, в то время как большие завораживающие глаза участливо наблюдают за моими действиями. — Как поживаешь, милая? — сова охотно принимает протянутое ей угощение, мазнув клювом по моей ладони. На одной из лапок нахожу небольшой свёрток, перевязанный зачарованной лентой, и снимаю его. — Спасибо, — отдаю последнее зернышко, и спустя несколько секунд птица улетает.

«Здравствуй, Гермиона!

У меня всё в порядке.

Напоминаю о том, что наш уговор в силе.

Завтра в Хогсмиде, в восемь вечера.

Передай Рону.

С любовью, Гарри.»

Гарри, ну конечно! Улыбка растягивает губы шире. Вечер субботы, который мы обещали провести вместе. Последний раз мы виделись две недели назад и, несмотря на такую недолгую разлуку, я определенно соскучилась по лучшему другу. Створки окна закрываются, когда Фиби исчезает за горизонтом. Перекинув сумку через плечо, стремительно направляюсь к выходу. Нужно найти Рона и сообщить о записке, а ещё… Ещё правильно закончить наш разговор и избавиться от нарастающего чувства вины. Зная то, как проводит предвыходные тренировки Рон, я полностью уверена, что после ужина он вернулся на поле и пробудет там до отбоя. *** Лёгкий вечерний мороз заставляет щёки покрыться румянцем. Мой шарф крепко затянут на шее. Ветер колышет непослушные волосы, и я быстро колдую над прической, собирая кудри в тугой хвост. Задний двор Хогвартса практически пуст, за исключением нескольких старшекурсников, рассыпавшихся по углам и собравшихся в пары. Осознаю, что погода становится слишком холодной для голых ног: несмотря на длинные полы мантии, чувствую, как по коже бегут мурашки. Найти Рональда, разъяснить недопонимание и что-нибудь съесть. Мне нравится этот план, и я бодро шагаю к полю, пока внимание не останавливается на двух студентах, целующихся в дальнем углу двора под покрытой плетистыми розами аркой. А ведь совсем недавно, возможно, они и представить не могли, каким будет их следующий день. Я вспоминаю всё, что было до, во время и после того, как режим Волдеморта вступил в силу, и как Гарри бросил во врага последнее заклинание. И понимаю, ради чего мы все так отчаянно и долго боролись. Жестокость войны научила по-настоящему ценить счастливые моменты, а возможность прожить эти моменты еще раз заставляет вдвойне ценить жизнь. Я задумываюсь о послевоенной романтике, чувствуя обжигающее тепло в районе ребер и незваный зуд в уголках глаз. Неосознанно улыбаюсь, наблюдая за влюблёнными с… Когтеврана? Не могу разглядеть цвет факультета из-за большого расстояния и делаю шаг ближе, но осекаюсь. Девичье хихиканье, доносящееся из-за колонны в паре метров от меня заставляет переключить внимание и повернуть голову на звук. Мысль о том, что я стану свидетелем очередной тёплой сцены двух влюбленных волшебников вызывает нежное смущение, однако, стоит мне захватить периферийным зрением тонкий профиль с упавшей на бледный лоб светлой прядью, как вся трогательность момента исчезает. Раз. Я смотрю на тщательно уложенные светлые волосы, не сомневаясь, что это Малфой. Опускаю глаза к его лицу и встречаю холодную сталь во взгляде, обращённом ко мне. Не ощущаю неловкости, при столкновении наши взгляды лишь темнеют. Два. Вспоминаю проклятый чулан и непозволительные, непростительные действия. Внутри немедленно разгорается желание ответить на нанесённое мне оскорбление. Ответить хоть как-то. Убеждённая в том, что в моих силах испортить мерзавцу приятный момент, чувствую, как учащается пульс. Небольшое, но заметное расстояние между нами вселяет уверенность в относительной безопасности, поэтому я даже немного радуюсь такому случаю и возможности отыграться. Хоть немного, но испортить Змею настроение! Это — шанс, поэтому я не собираюсь становиться незаметной и в напускном изумлении вскидываю брови. На моём лице появляется презрительное умиление, когда я подношу кулак к губам, сложенным в фальшивую улыбку. — Вы только посмотрите! Едва слышно произношу я, но он читает по губам и всё понимает, я же получаю нужный эффект: Малфой морщит лоб и сдвигает брови к переносице, демонстрируя злость. Прекрасно. Три. Я переключаю внимание на девушку, заметно уступающую своему спутнику в росте: смолисто-черные волосы достигают поясницы, то и дело подпрыгивая от красноречивых жестов хозяйки. Она что-то увлечённо рассказывает, совершенно не замечая перемены в настроении Малфоя, пока его ладони не ложатся ей на плечи, заставляя замереть от неожиданности не только её, но и меня. Пальцы задерживаются в одном положении, сжимая и разжимая ткань мантии несколько раз, затем ползут вниз, к бедрам, увлекая за собой и мой взгляд. На секунду спина девушки напрягается, словно натянутая струна, но тело сразу же обмякает, поддаётся неожиданной ласке. И вместо прежнего азарта меня берёт злость, ведь Змей повторяет тот же самый жест, что и тогда, в чулане. Четыре. Быстро поднимаю глаза и вижу издёвку во взгляде. Прежнее безразличие, волнующее меня в кабинете Зельеварения сменяет необъяснимый азарт — серые глаза с вызовом смотрят в мои, наверняка почерневшие от подгоняемой воспоминаниями злости. Теперь он складывает губы в подобие улыбки, с точностью повторяя мою. Умиление, маскирующее искреннюю жалость: проиграла. Пять. Ещё секунда — и его триумфальный прищур заставляет меня опомниться, вторая — и я чувствую настоятельную потребность отвернуться, когда он врезается в губы девушки грубым поцелуем. — Мерлин, — с тяжёлым выдохом, больше похожим на ругательство, я разворачиваюсь и делаю нерешительный шаг прочь. Боже, зачем я вообще… Останавливаюсь, моргаю пару раз, прогоняя увиденное и, цокнув языком, собираюсь уйти. Лицо горит от поражения, стыд и злость подкатывают к горлу, а ранее распалённое желание поквитаться с врагом сменяет осознание того, насколько ситуация нелепа. Спотыкаюсь о выпирающую старую плиту под ногами, из-за чего краснею ещё больше. Малфой ответил в своём стиле, и это не должно меня удивлять. Не должно. Только вот разгадать горящий вызов в его глазах я не могу, а когда память подкидывает фрагменты последнего запутанного сна, демонстрируя тот же самый взгляд уже под другим углом, я на мгновение сбиваюсь с шага. Звонкий, но уже приглушённый смех догоняет меня, почти физически врезается в спину, соблазняя бросить рефлекторный взгляд назад. Закрываю глаза и вздыхаю, сводя брови к переносице и поджимая губы. Не смотреть! Шаг снова твердеет, злость множится, почти хочется проклясть. Не из-за того, что произошло сейчас, а потому, что уже во второй раз остаюсь проигравшей. Рука тянется к карману, и в следующую секунду мои пальцы обхватывают древко. Смех девушки сливается с другим, более громким — теперь смеётся и Малфой. Ветер хитрит с выбившимися из хвоста прядями, лицо чешется от злости и колючих прикосновений моих собственных волос. Не выдерживаю и… Оборачиваюсь. Так быстро, чтобы не передумать. Бросаю через плечо короткий взгляд, и вижу… Мужской смех мгновенно стихает. Да, вижу. О Мерлин. — Грейнджер, — выстрел одними губами, без единого звука. Малфой всё ещё смотрит на меня, и в выражении его лица переплетается всё, чем можно добить противника: триумф, высокомерие, надменность, смешанные с немалой долей презрения и азарта, сейчас стянуты в одну прочную эмоцию. И я не сдерживаю себя, выхватывая палочку и поворачиваясь всем корпусом. Он напоминает, не скрывая издёвки — это видно по вздёрнутой вверх брови и сжатым в линию губам, которые только что были растянуты в широкой улыбке. Он точно ждёт реакции — ответных действий, расплаты за нападение. Точнее, ждёт её отсутствия, уверенно полагая, что я не рискну. Прощупывает, пытаясь убедиться, способна ли я… Смогу ли ответить так, как он того заслуживает? Он обхватывает девушку кольцом рук, крепко прижимая к себе. Всё так же смотрит на меня, но вся его спесь исчезает, оставляя серьёзность во взгляде и минимум других эмоций. Девушка в объятиях Малфоя больше не смеётся. Он прижимает её к себе слишком долго, не позволяя даже повернуть голову. И следит за моим бездействием. — Давай. — решительно и так же беззвучно. Когда я научилась читать по губам? — Малфой, — так же беззвучно, тем же выстрелом. Вижу, как желваки на его скулах поднимаются, а в глазах появляется заинтересованность. Теперь он с участием наблюдает за моими действиями. Древко в моей ладони скрипит от сильного давления ногтей. Палочка медленно поднимается вверх — на уровень его глаз. Я не позволю унизить себя дважды. Змей издавна уничтожали огнем. Стихия Гриффиндора — огонь. Храбрость львов и сила прайда — пламя, которое кипит внутри меня, распаляя дух, подгоняя жар к щекам и заводя сердце. Ловлю последний выстрел серых глаз, прежде чем провернуть кисть вместе с волшебной палочкой. Губы складывают слоги, превращая их в два заветных слова. — Випера Эванеско. — Гермиона!