На касаниях

      Михаил смотрит в пространство. Его будущая версия растворилась в нем, косвенно подтверждая, что история уже пошла другим путем. Михаил перебирает все, что увидел и, по сути, пережил. Момент за моментом. Принять невозможно. Отрицать не получается. Боль пронизывает волнами. Выжигает покорность, любовь к отцу, собственную слепоту. События снова и снова встают перед глазами. Гибель Гавриила от руки Люцифера. Разговор с Люцифером на кладбище Сталл. Падение в бездну вместе. Мертвое, холодное пламя Ада. Урезанное измерение клетки, которое выпивает силы. Ломает саму суть. Уничтожает. Свобода. Правда глазами Кастиэля, который не боится ее показать. Надлом внутри, который не под силу исцелить времени. Лишь один из десятков или сотен сыновей.       Уничтожение всех людей. Адама, который был важен. Яростное желание найти ответы. Зачем? Почему? Как мог отец поступать так? Бесполезные человеческие книги в небольшой церквушке, каждая из которых восхваляет Бога. Горький смех. Воспоминания о приказе, который он отдал сам: оставить людям правильный образ создателя. Ангелы и пророки расстарались. Агония умирающего мира. Его собственного мира, от которого остались руины. И жалкая искра надежды, которая отказывается умирать. Надежды на то, что отец все еще может простить его. Самого послушного сына. Решение, которое приходит озарением. Которое действительно может изменить все. И стать гарантией, что он не попытается снискать прощения отца даже после всего. Предотвратить то, что уже не можешь изменить.       Михаил прикрывает глаза. Действие бессмысленно: он все равно видит все. Но от обрушившейся правды хочется отстраниться любыми способами. Хочется закричать. Так сильно, чтобы с орбит сошли пару планет. Хочется найти способ затуманить сознание так, чтобы не помнить. Но на это он не имеет права. Михаил открывает глаза. Устремляет взгляд в пространство. Заставляет себя вновь прочувствовать каждую мысль и каждый оттенок эмоций будущего себя. Того, кто решился прекратить свое существование ради призрачного шанса исправить реальность, ставшую невыносимой. Последняя сцена перед уходом кружит в мыслях. Винчестеры и Джек, выжившие не иначе как очередным чудом, которые входят в церковь. Но уже не могут остановить. Сила уносит по потоку времени.       Михаил ловит порыв потереть лицо руками. Усмехается. Так много человеческих жестов и привычек, которые теперь стали почти своими. Влияние Адама. Невольное знакомство с Землей, какой она стала, в большей мере, чем за пару тысячелетий до этого. Собраться с мыслями сложно настолько, насколько еще ни разу за все существование. Обрушившиеся знания перечеркнули единственную цель последнего времени — воплощение плана отца. Оставили несвойственное и до этого момента незнакомое смятение. И пустоту. Потребность схватиться за остатки желания подчиняться жжется. Но слом в уже стертом будущем оказался глубоким настолько, что это не получается. Единственный доступный образ существования, образ хорошего сына, рушится. И Михаил не знает, как остановить процесс.       Перебирает факты. Снова и снова. Быстро приходит к пониманию, что он бы пришел. Даже после всего, что узнал. Даже после пережитого разочарования, которое обесценило всю его жизнь. Он бы пришел, если бы отец объявился. И все равно надеялся бы на прощение. Губы сжимаются. Еще одна привычка, позаимствованная у Адама. Михаил тщательно обдумывает то, что будущий он решился прервать свое существование именно ради того, чтобы не допустить подобного финала. Не приползти к отцу, которому он никогда не был нужен по-настоящему. К отцу, у которого были сотни разных Михаилов, Люциферов и, очевидно, даже Винчестеров. Сотни разных миров. Сотни по-разному сложившихся финальных битв. И только ни у одного мира так и не было отца.       Михаил сжимает губы крепче, когда вспоминает, каким монстром он сам стал в одном из миров. Вот так — это страшно. Намного страшнее, что своего двойника он может понять. И поэтому готов сделать все, чтобы не повторить его путь. Как и свой собственный. Внутри нарастает буря. Но разум привычно бесстрастно анализирует все, чтобы составить план действий. Образ Люцифера быстро занимает центральное место в размышлениях. Михаил горько усмехается. Дело всегда в Люцифере. Так или иначе. Но теперь задача усложнилась многократно. Не убить того, кто оставался дороже всех словно бы вопреки, но образумить. Убедить в том, во что все еще не получается поверить самому. Никакая битва не поможет им получить желаемое. Отец не вернется. От мыслей внутри горько и яростно.       Заставить себя сосредоточиться исключительно на достижении цели удается с большим трудом. Михаил не отступает. Говорит себе, что это единственное, что он умел идеально делать всегда. Игнорирует понимание, что в этот раз цель определена самостоятельно, что нарушает базовую потребность следовать приказам отца. Необходимость подчиняться ломается настолько легко, что это вызывает множество вопросов. Но искать ответы немедленно, значит проиграть будущее. Михаил задействует силу, чтобы определить точное местонахождение Люцифера в данный момент. Они и не пытались прятаться друг от друга, в отличие от Гавриила. Знали, что им суждено встретиться и сойтись в битве. Не искали встречи раньше времени. Но теперь это придется изменить.       Люцифер находится в маленьком городе. Недоумение, чем тот мог его привлечь, исчезает, когда полученные воспоминания дают подсказку, что именно в Карфагене Люцифер призвал Смерть. Михаил готов лететь, но останавливается, когда понимает, что во время поиска вскользь видел душу, которую узнает где угодно. Душу своего истинного сосуда. В голову приходит мысль, что где Дин, там и Сэм. Затем понимание, что Винчестеры явно оказались там не случайно в то же время, что и Люцифер. Михаил рассматривает различные варианты действий. В итоге выбирает ориентиром для прибытия не яркую сущность брата, но душу Дина. Уверенность в том, что беседа с Люцифером не сложится, если не убрать оттуда Винчестеров, располагает. Михаил летит. Оглядывается на месте.       — Нет, — Дин качает головой, а в его голосе звучит обреченность. Михаил сужает глаза и рассматривает раненую девушку, которая сидит у стены. Кто она, он не знает, но без труда понимает, что она с Дином и важна для него. Один измененный взгляд на рану дает понять, что она смертельная. Михаил ловит пока расплывчатую мысль, что если оказать Дину услугу сейчас, это может пригодиться для налаживания отношений в будущем. Желание воевать с Винчестерами, после обретения знания, как все может быть, отсутствует. Михаил чуть хмурится. Принимает решение. — Джо, — с глубоко затаенной болью и без тени надежды обращается к девушке Дин. Берет паузу. Без уверенности повторяет: — Нет.       — У тебя есть план получше? Или вообще хоть какой-то план? За дверью адские псы, Дин. Их натравили на нас, — девушка говорит воинственно и уверенно, несмотря на то, что ее явно терзает сильная боль. Михаил невольно ощущает уважение. — И эти твари не отстанут от вас, не дадут…       — У меня есть план, — вмешивается Михаил. Дин и Сэм оборачиваются мгновенно. Женщина, которая сидит возле девушки, вскакивает на ноги и тянется за оружием. Михаил перемещается перелетом. Здравая мысль, что показать отсутствие враждебности, это хорошее начало, побуждает действовать. Пальцы на миг касаются лба девушки. Та пытается уклониться, но сил ей не хватает. Изумленно распахивает глаза, когда рана заживает. Недоверчиво ощупывает свой бок. И снова. — Думаю, так лучше.       — Ты ангел, — почти обвинительно бросает Дин. Упрямо вздергивает подбородок. Михаил отвечает прямым взглядом. Отмечает, что от Дина исходит настолько мощная волна облегчения, что ее ощутил бы даже обычный человек. — И что тебе здесь надо?       — Мне? — Михаил приподнимает брови. Демонстрируемая Дином наглость раздражает и восхищает одновременно. — Исходя из того, что я увидел, помощь была нужна вам. И я архангел, Дин, — поправляет Михаил и небрежным щелчком отправляет ярящихся снаружи адских псов в Ад. — Давно нам стоило встретиться лицом к лицу.       — Михаил, — уверенно утверждает Сэм, хотя в его взгляде и таится неверие. Явно невольно отступает на шаг назад. Дин крепче сжимает руку под курткой. Михаил смотрит сквозь ткань. Узнает легендарно известный кольт. Мысленно морщится. Убеждается, что Винчестеры здесь из-за Люцифера. — Если ты думаешь, что Дин согласится из благодарности… — агрессивно продолжает Сэм.       — Я думаю, что девушка уже была бы мертва. Очевидно, ее смерть вас бы огорчила, — Михаил умышленно не позволяет Сэму закончить. Тот поджимает губы, но явно задумывается. Михаил переводит взгляд на Дина, который почти достал кольт. Размышляет, продолжить разговор или сразу отправить всех по адресу, который легко нашелся в мыслях Дина. Останавливается на том, что может позволить себе побеседовать еще несколько минут. — Не стоит, Дин. Лишь пятерых в целом мироздании нельзя убить из этого кольта. Я вхожу в список. Как и Люцифер. Если вы собирались попытаться убить его, то я бы посоветовал вам этого не делать.       — Засунь свои советы в свою нежную белую задницу, — огрызается Дин, который явно злится из-за собственной беспомощности. — Как ты вообще здесь оказался? Какого хрена тебе от нас надо? Зачем ты исцелил Джо? Думаешь, мы поверим, что ты хороший парень?       — Если ты так настаиваешь, я могу вернуть все обратно, — Михаил сужает глаза. Ярость будит не столько отсутствие благодарности со стороны Дина, сколько глубокое пренебрежение, которое тот явно демонстрирует. — Я не обязан тебе ничего объяснять, — тон невольно холодеет. Михаил концентрируется на намерении переместить всех присутствующих людей в одну точку. — Вам не стоит здесь задерживаться.       — Эй, какого хрена ты творишь? — грубо спрашивает Дин, когда пальцы складываются для щелчка. — Только посмей…       — Автомобильная свалка Бобби Сингера, верно? — уточняет Михаил, чтобы переключить внимание на необходимую долю секунды.       Ловит непонимающий, подозрительный, но и удивленный взгляд Сэма. Ощущает растерянность девушки и женщины, которые держатся друг друга. Смотрит Дину в глаза и щелкает пальцами. Помещение пустеет в тот же миг. Михаил задействует силу вновь и сканирует город. Скользит равнодушным взглядом по жнецам. По пустым зданиям и брошенным на улицах машинам. Узнает в одной из них Импалу. Отправляет ее следом за людьми, не желая оставлять Дину и Сэму лишний повод вернуться. Сжимает губы, когда вдруг видит ангела и демона. Через мгновение узнает Кастиэля. Почти отправляет следом и его, но останавливается, когда осознает, что своими руками собирается вручить Винчестерам билет обратно. Быстро убеждается, что демон не обладает силой убить Кастиэля. Смотрит дальше.       Люцифер окружен целой толпой демонов. Михаил без труда узнает Смерть, который почти освобожден. Устремляется в полет, легко делая его бесшумным. Останавливается на значительном расстоянии от места проведения ритуала. Понимает, что опоздал, когда демоны начинают падать на землю один за другим. Освобождение Смерти само по себе не кажется проблемой. Михаил знает и помнит, что тот единственный из всадников безупречно справедлив и весьма мудр. Проблемой представляется настрой Люцифера, который собрался превратить Смерть в своего раба. Михаил наблюдает, как свет поднимается словно бы из самых недр Земли, рассеивается над поверхностью и являет взгляду сухопарую фигуру. Взгляд останавливается на оковах, которые охватывают запястья всадника.       — Ну, здравствуй, Смерть, — удовлетворенно, почти торжественно произносит Люцифер. Ехидно добавляет, когда тот прожигает его взглядом: — Рад, что ты принял мое любезное приглашение и почтил своим присутствием наш мир.       — Я — раб капризного ребенка в припадке истерики, — Смерть бросает слова в пространство, словно бы ни к кому не обращаясь.       — Ты… — начинает Люцифер, который мгновенно исполняется злости и сжимает руку в кулак.       — Довольно, — роняет Михаил, когда перемещается очередным перелетом достаточно близко к Люциферу. Смерть переводит взгляд на него. Смотрит изучающе и будто бы даже чуть удивленно. Словно заведомо знает то, о чем Люцифер еще и не догадывается. Михаил гонит странные мысли и щелкает пальцами. Оковы осыпаются пылью. Смерть вскидывает подбородок. Приподнимает брови. Настолько незначительно, что от человеческого взгляда движение бы ускользнуло. — Я прошу тебя не держать зла на моего брата. Он не ведал, что творит, — смиренный тон дается нелегко. Но Михаил держится за уверенность, что им не нужна ссора с тем, у кого есть власть пожать не только их, но и самого Бога. — Прими мои извинения и ступай с миром.       — Михаил, — зло выплевывает Люцифер. Смотрит практически с ненавистью. Сейчас, когда верить в необходимость исполнения завещанной воли отца больше не получается, это ранит. Сильнее, чем можно себе позволить. Горечь внутри становится невыносимой. — Что ты здесь забыл, братец? Перепутал ненароком время и место встречи? Если ты не заметил, мы не в Канзасе.       — Нам надо поговорить, Люцифер, — Михаил выдерживает ровный тон. Не позволяет отразиться в нем ничему из того, что терзает сущность. Смотрит Смерти в глаза. Не находит в них ответа и уточняет: — Мы договорились?       — Я стар, Михаил. Уж и не упомню, кто старше, я или ваш отец. Я видел то, чего не видели даже вы, — размеренным тоном говорит Смерть. От него веет чувством собственного достоинства, которое не нуждается в подчеркивании. Вызывает уважение и желание добровольно склонить голову. — Меня сложно удивить. Но ты сегодня преуспел. Что же, пусть будет по-твоему. Пожалуй, проведаю для начала Чикаго.       — Кто тебя просил вмешиваться? — почти шипит вопрос Люцифер. В его голосе мешаются абсолютная ярость и почти детская обида. — Я тебя сюда не звал. И раз уж пернатые не хотят марать ручонки, делая необходимое, то приходится самому.       — Ты должен кое-что узнать, Люцифер, — Михаил не видит смысла вступать в спор или оттягивать момент истины. — Это важно.       — Мне плевать, что ты… — Люцифер замолкает, когда Михаил касается пальцами его лба и передает вереницу картинок. Хочет убрать свою горечь, но не преуспевает. Тысячелетия порознь не разрушили полностью связь между ними. Пестуемая, но так и не выпестованная до конца ненависть друг к другу не мешает делить эмоции на двоих. И это рушит враждебность. Михаил сжимает руки в кулаки. Пытается не позволить им обнять Люцифера и притянуть к себе. Больше никогда не отпустить. — Что это такое? — резкий вопрос заставляет стряхнуть желание, которое затуманило сознание на миг подобно наваждению.       — Будущее, — лаконично поясняет Михаил. Не испытывает сомнений, что Люцифер понял все и сам. Тот смотрит куда-то в пространство и все плотнее и плотнее сжимает губы с каждым проходящим мгновением. — То, каким оно может быть. Станет, если мы не остановимся. Я не позволю этому произойти, Люцифер. Даже если ты действительно желал битвы, я уверен, что после увиденного ты и сам понимаешь необходимость ее не допустить.       — Неужели, Мишель? — оскорбительное прозвище неприятно задевает. Михаил считает ниже своего достоинства это показать. Вспоминает Гавриила, который упрямо отказывался величать его и Люцифера иначе как Майки и Люси. Вновь переживает одновременно свое и чужое воспоминание о том, как Люцифер убил Гавриила. Невольно задается вопросом, откуда об этом знал будущий он, если не присутствовал при этом. Слабо вздрагивает, когда понимает, что воспоминание было случайно увидено будущим им в сознании будущего Люцифера перед его гибелью. Замирает, когда в полной мере понимает, что брата он все-таки убил. Упускает момент в реальности, когда на лице Люцифера застывает маска холодного превосходства, и он с вызовом бросает: — Плевать я хотел на твою жуткую киношку. Встретимся на кладбище Сталл.       — Что? — Михаил резко абстрагируется от воспоминаний и мыслей. Смотрит на Люцифера с недоумением. Думает, что тот, возможно, понял не все. Неверяще спрашивает: — Ты по-прежнему желаешь битвы? После того как видел, к чему она может привести?       — А ты струсил, братишка? — улыбка Люцифера неприятная, как и взгляд. Михаил ощущает непривычную растерянность. На самом деле не понимает, почему Люцифер не желает отступаться от идеи битвы, зная теперь, что она не вернет им отца, даже если состоится. — Не желаешь очутиться в клетке? Не парься. Я позабочусь о том, чтобы Сэм вел себя как примерный мальчик. Кстати, куда это подевались Винчестеры? Ты их часом нигде по пути не встретил?       — Я отправил их подальше отсюда, поскольку желал побеседовать с тобой. Люцифер, дело ведь не в Сэме, — Михаил хмурится. — В любом случае я уверен, что в той ситуации из будущего было что-то еще. Ни одному человеку, даже такому выдающемуся как Сэм Винчестер, не под силу взять верх над архангелом. Но сейчас речь идет не об этом. Мы надеялись, что если наша битва состоится, отец вернется. Но ты же видел, что…       — И это твое извинение, Мишель? — Люцифер перебивает. Сверкает глазами. — После всего. Или ты позабыл? Я был сыном. Братом. И у меня был старший брат, которого я любил, даже боготворил. И однажды я пришел к нему и умолял поддержать меня. Но он… Он пошел против меня. Назвал меня монстром. Чудовищем. А потом он сверг меня с Небес. За то, что я был не таким. За то, что жил своим умом. Знакомая история, Мишель? А теперь, когда твой мирок, построенный на культе личности старика, развалился на куски, ты заявился ко мне и делаешь вид, что все чудесно.       — Люцифер, я просто пытаюсь… поступить правильно, — осторожно начинает Михаил. Понимает, что поведение Люцифера продиктовано обидой. Не понимает, как ее погасить. Ищет слова, но те словно разбегаются в стороны и ускользают. — Я…       — О, само собой, Мишель, — вновь перебивает Люцифер. Его голос сочится ядом. — Ты. Вечно ты. Ты примерный сын. Ты послушный песик папули. Ты лучший старший брат. Ты главный в стаде пернатых овец. Знаешь, у меня есть чудная идея, дорогой брат. Иди-ка ты в жопу. Вместе со своей праведностью и дурацкими картинками.       Михаил невольно моргает, когда Люцифер исчезает с места, выплюнув последнюю фразу прямо ему в лицо. Незнакомая ранее растерянность одолевает. Сейчас Михаил не понимает, почему был уверен, что окажется достаточно одного разговора, чтобы образумить Люцифера. Но понимает, что его нужно найти раньше, чем он натворит глупостей сгоряча. Губы вдруг трогает дрожащая улыбка, когда Михаил вспоминает, как часто раньше искал Люцифера по всей вселенной после их стычек, которые случались регулярно. Только теперь все иначе. Улыбка пропадает. Михаил оглядывается с так и не ушедшей растерянностью. Думает, откуда начать поиски. Позволяет взгляду обойти Землю. Но Люцифера не находит. Размышляет долгое мгновение, пока не доходит до мысли, что стоит проверить Ад.       Невозможность сделать это, находясь на Земле, приводит к пониманию, что в измерение придется наведаться. Необходимость не вызывает воодушевления. Но потребность закончить разговор с Люцифером не оставляет выбора. Михаил признает, что дело не только в ней. Встреча лицом к лицу столько времени спустя разбудила воспоминания и вызвала недопустимо много эмоций. Михаил цепляется за мысль, что сейчас главное прояснить ситуацию до конца и достичь договоренности, и летит. Ад встречает холодом. Тронный зал, кажется, почти не изменился за пару тысячелетий, которые прошли с того момента, когда он его видел. Михаил отмечает это равнодушно. Но ощущает множество эмоций, как только замечает Люцифера. Тот стоит неподалеку от трона. Смотрит холодно.       — Мы не закончили разговор, — Михаил понимает, что непроизвольно выбрал соответствующий взгляду Люцифера тон только после того, как фраза звучит. Менять что-либо уже поздно. Михаил вспоминает, что раньше они отражали настроение друг друга постоянно. И как часто это становилось проблемой, если кто-то из них был зол или обижен. — Люцифер… — на порядок мягче пытается продолжить говорить Михаил, но закончить не успевает.       — Тебе надо, ты и говори, Мишель, — в голосе Люцифера насмешка на грани презрения. — Я тебя сюда не звал.       — Это надо нам обоим, — терпение дает сбой недопустимо легко. Как всегда и бывало рядом с Люцифером, если тот задавался целью вывести его из себя. — Неужели ты действительно не понимаешь, что я пытаюсь до тебя донести? В битве, которую мы считали предначертанной, теперь нет смысла.       — Знаешь, что я понимаю, Мишель? — вопрос звучит опасно, и это не предвещает ничего хорошего. Михаил невольно подбирается. Люцифер медленно идет к нему. — Тебе плевать на меня. Всегда было плевать. Ты меня предал. А теперь ты пытаешься…       — Это неправда, — Михаил не хочет дослушивать. Отказывается верить, что Люцифер может так думать на самом деле. — Я любил тебя. Или ты забыл? Я практически сам тебя вырастил. Я заботился о тебе так, как большинству людей и не снилось. И я люблю тебя до сих пор. Но ты…       — Говоришь, любишь, Мишель? — Взгляд, тон, жесты Люцифера, — все говорит о том, что он преисполнен ярости и обиды. Он замирает буквально в шаге. Смотрит пристально. В человеческих глазах видится глубина вечности. — Может, еще и готов это доказать?       Михаил не успевает найти нужные слова, когда Люцифер неожиданно с силой толкает его в грудь, заставляет впечататься спиной в стену и впивается в его губы грубым поцелуем. Разум не подсказывает нужную реакцию. Поцелуй — это что-то плотское и низменное. Слишком человеческое. Что-то, что никак не лепится к Люциферу. Это заставляет думать, что это просто уловка. Михаил знает, что должен понять, для чего она. Пока еще не поздно. Люцифер никогда не видел границ, ослепленный яростью, и вряд ли научился это делать. Но мыслить здраво не получается. Дело не в поцелуе, на который Михаил так и не реагирует. Дело в том, что Люцифер слишком близко. Впервые со времен ссоры. Он может ощутить его как себя. И это путает мысли. А потом всю сущность внезапно пронзает невыносимая, ослепительная боль.