дайнскары | драбблы

Он не может встать с кровати из-за того, как сильно тянет низ его живота. Он проспал всю ночь, но совершенно этого не чувствовал. Будто и не ложился вовсе. Всё и больше и больше он походил на слабую человеческую женщину и оттого был отвратителен сам себе. Собственное ослабшее тело, что становилось всё беспомощнее с каждым днём, и к тому же… Самое худшее, что он испытывал за всю свою долгую жизнь — ощущение того, как чужеродная субстанция разрастается в его нутре. С каждым днём всё больше и тяжелее… — Ну, встал? Дайнслейф опёрся спиной о дверной косяк и скрестил руки на груди, внимательно смотря на Куникудзуши. Последнее, чего он сейчас хочет — отвечать на его идиотские вопросы. — А не видно? — сил хватило только на шипящий шёпот. — В том-то и дело. Не видно. Давно пора выдвигаться. Злость поднималась в Куникудзуши огромной кипящей волной. Неужели он действительно не понимает? Или, ещё хуже, намеренно игнорирует то, в каком состоянии находится его спутник? Куникудзуши начинает подёргивать от одного взгляда на него. От одних воспоминаний о той ночи. Никто из них и подумать не мог, насколько омерзительными будут её последствия. Пристальный ледяной взгляд нагоняет тошноту. Выйди. Выйди. Дайнслейф исчез в дверном проёме так же быстро, как он там и появился. Куникудзуши вздохнул от мимолётного чувства облегчения, и, приложив все оставшиеся силы, сел на кровати. Всё же смог подняться. Он старался не опускать голову. Не смотреть на свой живот, уродливо выделяющийся на фоне худощавого тела. Голова начала кружиться ровно в тот момент, когда босые ноги ступили на холодный дощатый пол. Он закрыл глаза, прикоснулся к разгорячённому лицу прохладными руками. Никак не отпускало. Хотелось исчезнуть из мира на пару часов. Хоть некоторое время провести в одиночестве. Не ощущая на себе взгляда, не желающего упускать ни единой детали его состояния. Чёрт. Он просто хотел как можно скорее избавиться от того, что находится у него внутри. Сунув ноги в сандалии, он медленно направился на крохотную замызганную кухоньку. Он сидел за маленьким столом и на фоне всего окружения казался ещё больше, чем обычно. К горлу снова, уже привычно подступила тошнота. — Уж думал, не дождусь. Еда? Куникудзуши молча уселся за стол, оказавшись напротив Дайнслейфа, и устремил взгляд на крупный шмоток старой паутины в верхнем углу. Не дождётся ответа. Не дождётся того, что Куникудзуши будет с ним разговаривать. — Кажется, я задал вопрос. Крепкие кукольные зубы заскрипели. Он предпочёл бы поразить Дайнслейфа молнией, чтобы прямо сейчас от него осталась лишь горстка пепла, но… невозможно. Руки сжались в кулаки, Куникудзуши почувствовал, как между пальцами затрещали мелкие электрические искры. — Я не голоден, — единственное, что он способен выжать из себя прямо сейчас. — Как знаешь. Тогда мы выдвигаемся. Не успел Куникудзуши и слова сказать, как Дайнслейф встал с мелкой табуретки, подняв этим резким движением столпы пыли. От этого тошнота только усилилась. Куникудзуши поморщился и зажмурился. Он чувствовал лишь отвращение. Этот старый дом насквозь пропах чем-то гнилым и затхлым. Под тёплым утренним солнцем Куникудзуши плёлся за Дайнслейфом следом, глядя в спину — будто стараясь прожечь побольше дыр в плотной чёрной ткани. А заодно и в плоти. Прежде они всегда ходили рядом, наравне друг с другом. Сейчас Куникудзуши еле переставляет ноги и заметно отстаёт. Сгибы тела болезненно ноют. В нос всё ещё бьёт тошнотворный запах пыли и старины. С каждой минутой ненависть и злости на весь мир охватывают его полностью. Он терпит, сжав зубы. Не желая унижаться ещё сильнее. Хотя… куда уж больше. От этих мыслей, ощущения того, как унижение и позор почти физически давят на него, идти становится ещё тяжелее. — Я хочу отдохнуть, — вырвалось у него, когда терпеть стало уже невозможно. Будь он человеком, его лицо было бы алым и по нему бы катились крупные капли солёного пота. Неожиданно, Дайнслейф резко останавливается и отходит с протоптанной тропинки в сторону, к груде камней, уже успевших прогреться под недавно взошедшим солнцем. — Садись, — он похлопал рукой по шершавой поверхности большого валуна. В глазах темнело. Куникудзуши уселся на камень слишком резко — живот отозвался очередным приступом тянущей боли. Дайнслейф лишь терпеливо ждал, когда ему станет лучше. Смотрел на согнувшееся пополам тело с некоторой долей заинтересованности. Куникудзуши хотелось провалиться сквозь землю. Руки закрывали его лицо, и он раздвинул два пальца, открывая обзор лишь на один глаз. Еле разомкнув пересохшие губы, он смог произнести лишь короткий, напоминающий отчаянную просьбу, приказ: — Не смотри. Он ощущал, что ему мало. Ощущал, что будь у него больше сил, он высказал бы Дайнслейфу всё, что скопилось в душе за месяца в унизительном положении. Куникудзуши тяжело дышал в свои ладони. — Я не принимаю возражений. В ближайшее время ты вырежешь то, что находится в моём животе. Иначе я сделаю это сам. Ясно? Даже от поросшего мхом валуна, ставшего им сидением, пахло всё той же гнилью и затхлостью. Никогда прежде Куникудзуши так не жалел о том, что его не может рвать.