Дурак ты, Гисборн!

В темной камере, тускло освещенной единственным факелом с той стороны решетки, было тихо, но радовался благословенной тишине Гай недолго. Робин, сидевший к нему спиной, сначала завозился, потом ухитрился развернуться почти боком, и началось: — Гисборн, ну какого дьявола ты полез не в свое дело? Тебе что, шериф мало платит? Или принц плюнул в жаркое? Рожа у него преотвратная, не спорю, но карьеру-то делать надо. А ты такое устроил... — Заткнись, Гуд, — не выдержал Гай, морщась от головной боли. Сейчас его раздражало все: лучи факела, сырая затхлость, невозможность сменить позу и даже запах Робина — запах чистого сильного зверя — едва заметно касающийся ноздрей. Вот же стервец лесной... — Не могу, — честно признался Робин. — Мне скучно. А спать неудобно. И до рассвета еще далеко. — Я тебе что, шут? — огрызнулся Гай. — Хуже, — голос Робина был таким же грустным, как и тогда в лесу. — Ты шут для них, вот что паршиво. Думаешь, кто-то оценит твою преданность? Шериф или принц? Ты дурак, потому что они за себя, и я за себя, и только ты между нами — за каждого. — Замолчи, — еле слышно попросил Гай, привалившись к стене и чувствуя лопатками ее сырость. — Потерпи уж до утра. Виселица — не худшая смерть. — Да? Для графа Хантингтона и рыцаря Гисборна? Голосом Робина можно было отравить всех крыс замка, и еще хватило бы на принца Джона с шерифом. Он прижался горячим плечом к плечу Гая, повернул голову, щекоча его шею короткими прядями волос. — Глупый Гай. Я сражался в Палестине, а ты берег их покой своей кровью и честью здесь, только вот умрем мы с тобой одинаково, — Робин говорил прямо в ухо, так тихо, что его дыхание было слышно лучше слов. — И нашу честь одинаково бросят под ноги подлым скотам. — Я предатель, — проговорил Гай, с трудом шевеля непослушными губами. — Не желая предавать никого, я предал всех. Я заслужил смерть. — Да что ж ты за болван, Гисборн? — рявкнул Робин. — Умереть тянет? Ну, так я тебе это устрою, и куда веселее, чем на виселице! Тот краем глаза уловил движение, но уклониться не успел, и на его плечо обрушились кандалы. Гай развернулся пружиной и вернул удар, мечтая добраться до горла Робина, говорившего то, в чем он сам себе боялся признаться столько лет. Да, он готов сдохнуть, лишь бы не выбирать между присягой и детской дружбой, но кому нужна его смерть, если и верность-то ничего не стоит? Кольцо, выдернутое их совместным рывком, вылетело из стены. Цепь осталась на руках Робина. Зарычав, Гай свалил противника на пол, распластался на нем всем телом и прижал его скованные руки своими. Два зверя, готовые перегрызть друг другу глотку — вот кем они были. Но почему... почему Робин не отбивается? Гай удержал последний удар, нацеленный в висок. Робин пристально смотрел на него, тяжело дыша и не двигаясь. Почему он не сопротивляется, черт дери? Гай на его месте ударил бы лбом в лицо, рванул зубами — это на турнире или в поединке правила, а в смертельной драке, как у них, все средства хороши. В драке? Гай вдруг понял, что Робин бил вскользь, задирал его, позволяя выпустить гнев и боль. А он! Что он едва не натворил? Резко выдохнув, Гай уперся локтями в пол, не торопясь отпускать руки Робина. Держать беспомощным эту ехидную заразу было странно и приятно. А еще почему-то мучительно стыдно, словно вместо врага под ним... Коротко всхлипнув, Робин ткнулся ему в плечо, подался навстречу всем телом, прижимаясь бесстыдно или невинно — Гай так и не понял. А потом его накрыл запах: сводящий с ума запах мужчины, самца, зверя, сильного, но побежденного и подчиненного им — и подчиняющегося — и в глазах потемнело. Честь и мораль остались где-то там, наверху, а здесь были только они. Он — и Робин, коротко простонавший ему в рот, когда Гай, перехватив его запястья одной рукой, второй властно приподнял голову за подбородок и накрыл сухие горячие губы своими, такими же раскаленными. Однажды в юности они из укрытия наблюдали за молодыми волками, играющими на поляне, гордясь умением незаметно подкрасться к чутким животным. Волки дрались: не в шутку и не всерьез, а на грани, чувствительно цапали друг друга страшными клыками, однако не пускали их в ход по-настоящему. Потом игра кончилась. На поляне катался клубок из двух тел, сплетающихся то ли в схватке, то ли в чем-то ином. Взвизгнув, один волк застыл — второй, нависнув сверху, держал соперника за горло. И побежденный покорился: виляя хвостом, повернулся, опустил морду к земле, подставился, как самка. Было непонятно, покрыл его победитель или только насел сверху, кусая за холку, но и этого хватило. Робин обратил к Гаю лицо с лихорадочно блестящими глазами, и тот смутился до дрожи, пробормотал что-то и быстро ушел, почти сбежал. Но сейчас они не были детьми. И волк внутри Гая требовал добычи, взятой в бою. А Робин... Несомненно, Робин тоже вспомнил ту поляну. Потому что стоило прервать поцелуй, как он вызывающе глянул на Гая и медленно облизнул губы. Затем так же медленно напрягся под ним, выгибаясь навстречу и разводя под его телом колени. И мир сошел с ума. Гай задохнулся от мгновенного понимания происходящего. По-прежнему не отпуская запястий Робина — словно тот не мог освободиться, если бы захотел — рванул на нем рубаху, раздирая в клочья тонкий лен и шалея от пропитавшего ткань запаха. Да что же это такое! Все вокруг пахнет этой сволочью! С застежками штанов пришлось повозиться, но потраченное время искупилось раскрасневшимися щеками Робина, его закушенной губой и диким беззащитным взглядом. Гай сдвинулся, накрыл горячую шелковистую плоть ладонью, погладил, как себя. Нет, это было куда лучше, чем ласкать себя — остро, пронзительно сладко. И никакого стыда. Завтра их вздернут — что может иметь значение в эту последнюю, проклятую Богом и людьми ночь? Робин дернулся, закрыл глаза, что-то проскулил, но Гай растягивал удовольствие, наконец-то получив возможность наказать того за все — и разом. Дернул на себя его скованные руки и подумал, что хорошо бы эту цепь использовать по назначению. Прикинув варианты, Гай намотал ее себе на руку. Стало намного удобнее. Наклонившись, он провел губами по ключицам своей добычи, лизнул темный тугой сосок. Робин сдавленно ругнулся. Усмехнувшись, Гай прикусил комочек плоти — легонько — и опять лизнул. Дождавшись откровенного богохульства, перешел ко второму. И уже под откровенные подвывания спустился ниже, то жестко прикусывая кожу, то зализывая красные отметины. — Гай, сука! — простонал Робин, извиваясь всем телом, насколько позволял вес сверху. — А ты уверен, что я? — с усмешкой спросил Гай, понимая, что либо ему сейчас дадут по морде, либо... просто дадут. — Убью, — срывающимся голосом прошептал Робин, мотая головой. — Убью, паскуда. Ты что творишь, Гисборн? Хочешь, чтоб тебя попросили? Ну, так давай уже, тварь! Гай, опомнившись, рванулся сам, обхватил Робина за шею, вжался губами в мокрый горячий рот, даже не целуя — впитывая его собой, вдыхая, как тонущий человек ловит последний глоток воздуха. — Робин, — пробормотал Гай, с трудом отрываясь. — Ро-о-об... Я... тебя... ненавижу... слышишь? — и опять приник к его губам, отдаваясь невозможному, невыносимому желанию. Цепь соскользнула с руки, но и это было правильно, потому что обретенным ломтиком свободы Робин распорядился, вцепившись ему в плечи, то наглаживая их, то стискивая так, что синяков не миновать. Теперь уже сам изнемогая от промедления, Гай рвал пряжку пояса и шнуровку штанов, сдирал с себя белье, завидуя Робину, который в своем лесу совсем забыл, как положено ходить приличным людям — и хорошо-то как, что забыл... На одну тряпку меньше с него стаскивать. Тряпки, правда, и без того кончились быстро. Гай замер, не понимая, что делать дальше: ни в одном борделе ему бы и в голову не пришло учиться подобному. А это же Робин. Он, конечно, сволочь, но сделать ему больно — лучше самому убиться. Что там надо-то, масло? Черт, черт, тысяча чертей... — Слюной смочи, — хрипло посоветовал Робин, глядя на него из-под ресниц. — Сначала пальцы. И не торопись, ладно? Мог бы и не говорить. Гай скорее на виселицу заторопился бы. Наконец-то сообразив, что делать, он тщательно облизал пальцы, скользнул ладонью под готовно подставленные и раздвинутые бедра. Где Робин этому научился? И у кого? Жаль, что случай узнать вряд ли уже представится. А то бы Гай объяснил, как тянуть руки к чужому... врагу. Пальцы, даже мокрые, проникали в тугое кольцо плоти с трудом. Сначала один, потом второй... Робин тихонько шипел, запрокидывал голову, и у Гая противно потянуло в груди: если ему сейчас больно, то как — потом? Но Робин не отпускал его, в промежутках между длинными вздохами целуя, словно губы Гая были лекарством от боли. А потом стал насаживаться, все резче и быстрее, и Гай, глядя в пьяные глаза под мокрыми ресницами, понял, что пора. У него давно стояло, как ни разу в жизни: до боли, до тьмы в глазах, до исступленного желания засадить уже хоть кому-нибудь. Изо всех сил сдерживаясь, он вытащил пальцы, погладил ими вздыбленный член Робина, обласкав и скользкую головку, и нежную венку по всей длине, и поджавшиеся яички. Потом плюнул на ладонь и, как мог, постарался смазать слюной все, что тому предстояло принять. Встав на колени между разведенных и согнутых ног Робина, Гай осторожно толкнулся внутрь. Еще раз, и еще... Пока Робин, простонав, не приподнялся, позволяя, нет — умоляя о неизбежной боли. А она была. Втискиваясь в невозможно горячее и тесное, восхитительно сладкое и тугое, Гай видел слезы на щеках Робина, но остановиться уже не мог. Он бы сейчас и под лезвием меча не остановился, только сцеловывал эти соленые дорожки, шепча что-то непонятное даже самому себе, потому что нельзя же шептать такое, будучи в здравом уме. И толкался, толкался до самого конца, понимая, что так — не выйдет ни с одной женщиной. И вообще ни с кем не выйдет, потому что больше ему никто не нужен. Потому что он, оказывается, всю жизнь хотел этой соли на губах, быстрых горячих и глубоких медленных поцелуев. И задыхаться, лаская языком чужой язык, когда твоя плоть в теле единственно возможного человека на земле — тоже хотел. Сжимая плечи Гая, Робин сам рвался навстречу, принимая и отдаваясь, дрожал под ним, всхлипывал, не разрешал отодвинуться, отстраниться, дать передышку. И было в этом что-то неизмеримо развратное, как у прожженных шлюх, и столь же неизмеримо чистое и нежное. Словно их тела вплавлялись друг в друга, прорастали плотью в плоть и душой в душу. Гай, ощущая дурманное, пьяное и болезненное наслаждение Робина, как свое, уже не сдерживался, вонзаясь в бешеном ритме, которого хотели оба. Так что и накрыло их разом: гортанным криком — одним на двоих, и неизвестно чьим — или общим — тихим стоном, обрушившимся миром, что качался вокруг то ли золотыми звуками, то ли звучащими волнами. Потом они лежали рядом, сплетясь, как пара змей, вжимаясь друг в друга, дыша смешавшимися запахами тел. Робин что-то сказал, и Гай удивленно поднял голову. — Не вовремя, — терпеливо повторил Робин. — Знал бы, не затевал бы это сейчас. А все твоя дурацкая честь, непременно требовавшая меня спасти. Разве с тобой хоть что-то бывает вовремя и правильно, Гисборн? Он поднялся и торопливо оделся, прислушиваясь к чему-то в коридоре, швырнул Гаю штаны, мельком глянув на скомканные изодранные рубахи. — Одевайся, несчастье мое! Гай, который уже сам уловил странные звуки в коридоре, поспешно натянул штаны. Кто бы там ни был, не светить же тем достоинством, которое не совсем рыцарское. Тело сладко ныло, голова кружилась, и хотелось одного: завалиться хоть бы и на проклятую сырую солому, прижать к себе Робина, запустить пальцы в короткие соломенные волосы, чтобы не вырвался. А дальше... Что бы он сделал дальше, Гай так и не додумал. Дверь распахнулась, и в камеру ввалилась давешняя пара, ухмыляясь мерзко, как черти в преисподней, заполучившие толпу епископов. Отперев решетку, здоровяк кинулся снимать цепи с запястий Робина. Сарацинка, поигрывая ножом, голодной волчицей глянула на безоружного Гая. Тот закусил губу: калечить вздорную девку не хотелось, драться с Робином и его волкодавом — тем более. Но ведь сейчас кинется, мерзавка! А он хорош. Болван, воистину болван. Поверить, что свора Гуда его предаст — видимо, он на самом деле слишком много времени провел с шерифом. А Робин, сбросив цепи, улыбнулся весело и торжествующе, обнялся со здоровяком. Правда, тут же охнул: то ли ему стража помяла ребра, пока тащила в темницу, то ли Гай приложил... Совесть Гая не мучила, было лишь горькое отвращение к собственной глупости: все зря. Гуд спокойно выбрался бы и без его помощи. Прижавшись к стене и обернув ладонь куском цепи, он бешено зыркнул на сарацинку, которая предусмотрительно отступила на шаг. Руку ему словно обожгло: совсем недавно он точно так же держал цепь, связывавшую Робина. Гай стиснул зубы. Не вовремя, значит? А если бы его дружки явились чуть раньше? Наверное, решили бы, что вожака насилуют... Губы Гая сами собой растянулись в нехорошей кривой улыбке. — Джон, Джак, оставьте нас, — велел Робин. Те беспрекословно подчинились и вышли в коридор, прикрыв за собой решетку и дверь. Робин шагнул к Гаю, взглянул на него в упор. — Идем со мной. Тебе здесь не место. — Мое место рядом с тобой? — Гай усмехнулся непослушными губами. — А меня спросить ты не забыл? — Вот и спрашиваю. — Поздновато спохватился, Гуд. Он смотрел в прищуренные зеленые глаза, понимая, что сегодня в этой камере поимели как раз его. Не в зад, правда, а в душу. Гай-то был уверен, что Робин считает эту ночь последней, что ему тоже тоскливо и страшно, и что он сотворил все это из-за отчаяния — а чертов граф Хантингтон просто развлекался в ожидании подмоги. — Хорошо повеселился? Надул всех: принца, Вейзи, о себе уж и не говорю... А теперь уходи, пока стража не набежала. Внутри, выжирая последние остатки тепла, росла и ширилась серая ледяная пустота. — Дурак, — с непонятной злостью бросил Робин, не двигаясь с места. — Они же тебя повесят. — Надо же, как тебя, оказывается, заботит моя участь, — тихо рассмеялся Гай, не отводя взгляда от потемневшей и прилипшей ко лбу прядки, обветренных распухших губ, темных кругов под глазами. Похоже, Робину было куда паршивее, чем он хотел показать — и это радовало. — С чего бы? Разбойничьим главарям личный шут не положен. Или ты вспомнил о своем происхождении? — Гай, не дури. — Мне — можно, — процедил Гай, понимая, что вот-вот сорвется. — Я же признанный болван! А вот тебе лучше убраться поскорее, пока все тихо. — Гай... — Пошел вон! А если снова скучно станет, позови кого-нибудь из своих волкодавов. Тебе же все равно с кем... Первый удар пришелся справа в челюсть, второй — сразу за ним — под дых. Согнувшись, Гай судорожно хватал ртом воздух и третий, сцепленными руками по затылку, конечно, пропустил. Наклонившись, Робин деловито связал ему руки цепью и свистнул. Влетевшие в камеру Джон и Джак замерли в недоумении. — Джон, забери его. — Зачем? Ножом по горлу и все... Робин ожег его яростным взглядом. — Да понял я, понял, — буркнул Маленький Джон, взвалив на плечо бесчувственное тело. — А золото кто понесет? Ты на ногах еле держишься, Джак не дотащит. — Я лучше золото брошу, чем его, — хмуро отозвался Робин и, опираясь на стену, похромал в коридор. Джак кинулась к нему, подставила плечо, а Джон выругался, искренне сочувствуя жертве пыток шерифа. Истинную причину его странной походки никто из них не заподозрил. Гай очнулся от боли в голове и жуткой тряски: лошадь принц выделил разбойникам ту еще. Проклятая кляча шла неровной рысью, и болтаться в седле привязанным к чьей-то спине было совсем не весело. Сначала Гаю показалось, что он умер, и черти закономерно тащат его душу в ад. Но почему на лошади, душа же легкая? И почему его душа так болит всем телом? Окончательную точку в сомнениях поставил до отвращения знакомый запах черта, к которому его привязали. Да, все-таки он в аду. С этой мыслью Гай снова провалился в темноту беспамятства. Принц Джон печально изучал потолок спальни. Веревки на руках и ногах не давали шевельнуться, кляп — издать хоть звук, а до рассвета было еще далеко. Негодяи! Мерзавцы! Ни одна живая душа не ценит, что он уже сделал и еще сделает для этой несчастной страны. Воры! Разбойники! Ну, ничего, история все расставит по местам. Потомки назовут эпоху, когда он жил, его именем, а чертов братец канет в безвестность, не говоря уж о всяких Робинах Гадах! Или Гудах. Принц измученно застонал сквозь кляп, думая, что не дай бог кто-то узнает об этой истории. Может, повесить на всякий случай шерифа? Чьи-то руки бережно поддерживали его затылок, а к губам прижималось холодное и мокрое, приятно пахнущее травяным отваром и ягодами. Гай глотнул, смочив пересохшее горло. — Ты не мог его полегче стукнуть? — шепотом выговаривал кто-то кому-то над его головой. — Почти труп довез. Проще было там прикончить. — Джак, умоляю, сделай хоть что-нибудь... — Добить из милосердия? — До-бей, — с трудом ворочая языком, попросил Гай, сообразив, где оказался. — Хвала Аллаху, всемилостивому и милосердному. Вот это череп! Как у быка! — И мозгов примерно столько же, — подтвердил ненавистный голос. Гай застонал, мечтая, чтобы все обернулось дурным сном, и опять потерял сознание. В следующий раз просыпаться оказалось легче. Боль в голове и шее притупилась, лежать было удобно и тепло. Повернувшись на бок, Гай почувствовал щекой пушистый мех и осторожно приоткрыл глаза. Шкур на постель разбойники явно не пожалели, не иначе, о вожаке заботились, чтобы графские бока не намял на кочках. Вместо куртки Гай обнаружил на себе рубаху, судя по размеру, с плеча Маленького Джона, причем на удивление чистую. Гай сдвинулся еще немного и увидел Робина. Тот сидел у изголовья, привалившись к стене и положив руку на рукоять кинжала. Словно почуяв взгляд, он вскинулся, по-звериному мгновенно переходя от сна к бодрствованию. — Верни меня в замок, — пересохшим ртом велел Гай и отвернулся. — И не подумаю, — оскалился Робин. — Ты же сам сказал, что я могу развлекаться с тем, с кем захочу. А ты — моя законная добыча. Он сел перед Гаем, запустил пальцы ему в волосы, бесцеремонно запрокинул голову, а потом и вовсе лег рядом. — Сволочь ты, Гуд, — беспомощно выдохнул Гай. — Тебе золота мало? — Мне всего и всегда мало, Гисборн, ты же меня знаешь. Ловкие жесткие пальцы пробрались под рубаху, погладили грудь, потеребили соски. — Гуд... не... смей... — Да? По-моему, за тобой должок, Гисборн. Я же бессердечная сволочь, мне все можно. Зажмурившись, Гай дышал знакомым звериным запахом, понимая, что сделать все равно ничего не выйдет: куда ему сейчас против Робина, да еще и в лесу. От этой мысли было стыдно и сладко, хотелось ни о чем не думать, и чтобы проклятые руки, блуждающие по всему телу, и дальше творили, что захотят... — Не надо, Гуд, — прошептал Гай, собрав остатки воли. — Прошу. В следующий миг его рот накрыли твердые губы, внутрь настойчиво толкнулся язык, бесстыдно исследуя каждый уголок. Чуть позже ладонь уверенно легла на пах, сжимая и поглаживая сквозь ткань. — Расслабься, Гисборн. Расслабься и получай удовольствие. Насмешливый голос словно окатил Гая ледяной водой. Дернувшись, он сбросил руки Робина, отстранился, вжался в стену. Лес? Разбойники? Да плевать! Сознание, мутное от недавнего забытья, стремительно прояснялось, будто промытое яростью. Добыча? Ах ты, мразь... Уже открыв рот, чтобы грязно и витиевато пройтись по родословной Хантингтонов до седьмого колена, Гай осекся. Перед глазами встали дорожки слез на щеках Робина, припухшие искусанные губы, мокрые ресницы... Какое уж тут развлечение... Значит... Они похожи больше, чем оба готовы признать, а если бы он, Гай, позволил сделать с собой такое, то захотел бы отомстить. Ладно, раз Робин вытерпел, то и он сумеет. Не оставаться же в долгу. Оно того стоило. Повернувшись на живот, он уткнулся лицом в шкуры и замер. На душе было не просто паршиво: невидимые кошки рвали ее на куски, разбрасывали кровоточащие ошметки во все стороны. И очень хотелось умереть. Вот прямо здесь и сейчас. Потому что жить дальше было решительно и совершенно незачем. В замок ему дорога заказана, а для Робина он — не то заложник, не то забава. И хорошо, что теперь все ясно. Ясно, резко и остро, как входящий в сердце нож. Гай стиснул зубы, стараясь не шевелиться, когда ладонь Робина легла ему между лопаток и медленно поползла вниз. — Гисборн… — окликнули его тихо и странно неуверенно. — Гай... — Ну что тебе, Гуд? Начнем все заново? Что ты там говорил насчет попросить? Давай, делай, что хочешь... Губы не слушались. Выпалив несколько слов, Гисборн вцепился зубами в рукав, чтобы не зарычать от ярости. Или не заорать от стыда и отчаяния. Лучше бы было просто больно — боль-то он терпеть умеет... — Гай... Дурак! В голосе Робина тоска мешалась с чем-то неопределяемым, совсем на него непохожим. — Ты что, правда решил, что я тебя заставлю? Силой? Ты... Ты, конечно, дурак, но чтоб настолько... Ладонь исчезла со спины, а сам Робин — спрыгнул с кровати. — Мои глубочайшие извинения, сэр Гисборн! Простите, что вел себя столь недостойным образом! Право же, мне и в голову не пришло, что в моей шутке вы заподозрите покушение на вашу добродетель. Разумеется, я никоим образом не собирался ограничивать вашу свободу! — Не собирались, значит, ваша светлость? — ясным и смертельно спокойным голосом поинтересовался Гай, садясь на постели. — Так я могу идти? — Да на здоровье! Бери любую лошадь и выметайся! Хоть к своему шерифу в замок, хоть к черту на рога! Чтоб тебе... Не договорив, Робин зло пнул сундук и вылетел из хижины. Гай, почти наслаждаясь непреходящей ясностью мыслей, медленно и аккуратно оделся, натянул обнаружившиеся в углу сапоги, вышел из хижины, лишь слегка покачиваясь и щурясь, а в целом чувствуя себя превосходно. Разве что в глазах чуть темнело, да раздражал постоянный звон в ушах. Впрочем, оседлать клячу ему это нисколько не помешало. И выехать с поляны, примерно определив, в какой стороне замок — тоже. Кобыла шла все той же дрянной рысью, солнце припекало, птички распевали омерзительно весело. Солнце тоже вроде было на месте. Гай подумал, что пора бы ему выбраться на тракт, но тракта все не было, зато разболелся затылок, а по телу пошел нешуточный озноб. Похоже, по голове ему прилетело сильнее, чем он думал. Хотя что удивительного, это же Гуд. Чертов граф Хантингтон, бывший крестоносец, правая рука короля Ричарда, благородный, мать его, разбойник, легенда Англии, защитник справедливости и кто он там еще... Зовет Гая болваном, а сам даже прибить по-человечески не может. Думать о Робине было легко и приятно. Гаю казалось, что теперь он понимает про них двоих все-все, только вот объяснить это он не смог бы даже под страхом виселицы. Но понимал — все! А потом он отпустил повод и сполз с седла, еще успев подумать, что так тоже неплохо, лишь бы уже все закончилось... — Трижды тупой потомок облезлой ослицы, чьи мозги сожрали навозные черви! Дубовый пень, лишенный коры и сердцевины! Замени себе голову чугунным котлом, полным прокисшей каши, и пойми, насколько это лучше твоих мозгов! Да есть ли у тебя вообще мозги, Робин Локсли? Гай, медленно выплывающий из беспамятства, даже удивился, расслышав в конце этой тирады не свое имя. Как-то привык уже, что главный и единственный болван — всегда он. Женский голос с сильным от волнения акцентом продолжал поливать Робина такой отборной и вычурной бранью, что Гай заслушался и неосторожно открыл глаза. — Да возблагодарит сын его родителей милосердного Аллаха за столь крепкий череп, — фыркнула сарацинка, отходя в сторону. — Оставляю вас втроем: тебя, его и вашу общую глупость. Все равно ему нужны носилки, а не лошадь. И она уехала. Гай слышал удаляющийся топот копыт. Снова прикрыв глаза, он молчал, искренне считая, что говорить не о чем. Робин подошел, сел рядом, коснулся подложенной под голову Гая свернутой куртки, поправив рукав. — Гай... Гай молчал. Ему до смерти надоело чувствовать себя дураком, а это, похоже, был единственный способ поумнеть. — Гай, ты как? Гай молчал. Лежать на спине было неудобно — солнце светило прямо в глаза, — и он перекатился на бок, при этом отвернувшись от Робина. — Знаешь, а ведь это она меня привела, — дрожащим голосом продолжал тот. — Сказала, что с головой у тебя в любой момент может стать неладно. А у меня, мол, ее и вовсе нет, раз тебя отпустил. А я... Гай, ты меня слышать не хочешь? Я сейчас заткнусь, обещаю. Ты, конечно, дурак, но куда тебе до меня. Гай молчал, слушая и осознавая, что стал, похоже, свидетелем небывалого явления: Робин пытается извиниться. Делать это он не умел совершенно, но старался. И еще, судя по звонкому отчаянному голосу, ему было плохо. Может, даже, не лучше, чем Гаю. Но язык совсем не ворочался сказать ему, чтоб перестал. Зачем эти ненужные извинения? Пальцы Робина легко коснулись волос Гая, погладили макушку, скользнули к шее, замерли на плече. — Гай, Джак сейчас приведет ребят с носилками. Отлежись, ладно? Если не хочешь меня видеть, я и заходить к тебе не буду. Ну, почти. Мало ли что тебе понадобится. А потом уйдешь. На нашем графстве свет клином не сошелся... Он замолчал. Просто сидел над Гаем, едва заметно поглаживая его плечо, и вряд ли сам замечал это. Гай уже набрал воздуха, разлепил пересохшие губы, как Робин снова заговорил. — Я же не виноват, что ты такой дурак. Вечно лезешь между молотом и наковальней, совсем не можешь о себе позаботиться и ничего не замечаешь. Вообще — ничего. — А ты решил меня наставить на путь истинный, Гуд? — спросил Гай совсем не то, что собирался. — Я... Да ничего я не решил! Ты невозможен, Гисборн! Робин дышал тяжело и рвано, будто долго бежал. — Угу, — согласился Гай. — Это потому, что я дурак. Ловлю тебя, ловлю и все никак не поймаю. Может, наоборот попробуем? — Э-э-э... это как? Слушать ошалевший голос Робина было невыразимо приятно. Гай усмехнулся. — Теперь ты будешь меня ловить. А поскольку ты умный, то поймаешь быстро... — Я тебя уже поймал, — растерянно напомнил Робин. — Точно. Я и забыл, — задумчиво согласился Гай. — Все-таки хорошо, что хоть кто-то из нас двоих умный, правда? — Ты... издеваешься? Гай замолчал, глубоко дыша насквозь пропитавшим весь мир запахом. Ладони Робина осторожно легли ему на плечи, да там и остались. И это было так правильно, что сказать по этому поводу тоже было нечего. Чуть повернувшись, Гай лег на спину, глянул вверх. Его светлость граф Хантингтон в изгнании уставился в землю и нервно кусал губы. — Робин, кто тебя... научил всему... этому? — Никто, — буркнул тот. — Не смотри на меня так! В Палестине я всякое видел... и слышал. Но чтоб мне провалиться, если... — Ладно, я понял. Я дурак, да? — Еще какой, — усмехнулся Робин, а затем бережно переложил голову Гая с куртки к себе на колени и запустил пальцы ему в волосы. — И это я тебя поймал, а не ты меня, Гисборн. Не забывай об этом! — Ты поймал, ты теперь и мучайся, Гуд, — усмешкой на усмешку ответил Гай.