Мертвые пески

      Этот день, как и другие до него, не предвещал ничего плохого. Палящее солнце до и после нас раскаляло ненавистный песок. Наша колонна медленно следовала за проводником в недра таинственных ужасов и мрака. Многие из нас переживали — большинство сдалось на половине, еще треть от оставшихся стали жертвами обстоятельств… Те немногие что уцелели уже давно сошли с ума, ведомые лишь жаждой познания нашей конечной цели. На их глазах умирали товарищи, родственники и знакомцы. Пустыня в которой нам доводилось обитать не только пожирала наши силы, но еще и надежду. Мы не разговаривали ибо наши уста заняты чем-то омерзительным. Наше сознание переполнялось картинами столь мрачными, что едва-ли их можно было воспринимать всерьез. Но тот ужас, что обдавал наши тела, когда мы вспоминали почему мы их видим, расставлял все точки над и. Двум из нас посчастливилось стать безвольными марионетками палящего солнца и омерзительной сухости — они уже давно ничего не чувствуют. Не просят еды, воды, лишь целыми днями повторяют эти до скрежета в зубах надоевшие молитвы и проповеди. Иногда нам, оставшимся в сознании и, насколько это вообще возможно, здравом уме, кажется, что смрад гниющей плоти есть итог их столь долгих стараний.       Минуты пути тянулись часами — обернувшись назад я увидел наше прошлое пристанище, хоть мы и шли порядка 15 минут. Лишь время служит той единственной единицей, что не поддается здешнему искажению — в его существовании я не просто уверен, я осведомлен. Наблюдать, как младенец растет за секунды, обращаясь через пару минут в груду гниющей плоти, наблюдать как стремглавая птица обращается в эмбрион и падает на жгучий песок, являя вместо себя разбитое яйцо с субстанцией столь отвратной, что лишь не от мира сего способны сдержать рвотные позывы. Опустив руку с часами я вернулся в строй — натяжение веревки служило напоминанием о том дне, когда мы потеряли 4-х за пару минут. Нечто, взрывающее песок своей тупой мордой без всякого звука уносит в глубины пустыни тела. Мне лично довелось видеть этот акт — это исполинское существо, не имеющее тени и тела в привычном понимании слова, взрывает пустынную гущу, оставляя за собой шлейф мерзопакостной черноты. Трогать ее мы не рискнули — хворь бы погубила нашу экспедицию. А достигнув своей жертвы она лишь на долю секунды касается его, как тот обращается в тварь ей подобную, вгрызаясь в пылающую черным нечто землю. Ни звука, ни ветра… Ничего.       Самый младший из нас, кажется, на краю той самой пропасти между сознательным и бессознательным. Он медленно бредёт позади, его веревка всегда натянута, а когда она ослабевает то каждый из нас оборачивается. И тогда мы наблюдаем, как он падает на колени, прижимая свое изуродованное местными ночными тварями лицо к песку. Смех сотрясает многодневную тишину, отчего каждый из нас говорит по слову — не больше, нужно экономить силы. И лишь теряя сознание он приходит в себя, поднимаясь и молча следуя вперед, постепенно отставая и возвращаясь на свое прежнее место. Казалось, так было всегда — обман коих теперь тысячи в наших головах. Мы были уверены в том, что знаем его с самых пелёнок, но имя и его происхождение было для нас тайной. Едва-ли кто-то из нас уверен в том, что юноша был с нами с самого начала, что его уродство есть правда и что он настоящий. Нам приходилось много раз видеть и ощущать ложь — города, страны, поселки, таборы и чувство блаженства от столь приятных капель воды.       Сегодня мы прошли четверть от вчера, хотя завтра пройдем лишь позавчера. Это уловка ненавистной нами пустыни — расстояние здесь не имеет никакого смысла. Ты будешь идти столько, сколько она считает нужным, видеть то, что она разрешит… Жить столько, сколько можно. Семеро из нас легли спать, хотя в караване, не считая проводника, нас всего четыре. Иллюзии, созданные больным рассудком. Те трое, что стали нашими новыми «верийцами» — мало отличались от нас. Скудная одежда, спасающая от палящего солнца, рюкзак, веревка и куфия. Лишь отсутствие жизни в их глазах выдавало сущность происходящего. А понимая, что они раскрыты, те молча уходили, оставляя нам мешки да фляги. Пустые, разумеется — в этом они копировали нас полностью. Первый разжег костер из мешков, второй уже вылавливал живность. Проводник же стоял на небольшом возвышении, наблюдая за далекой, мрачной луной и белоснежным небом. Первые месяцы мы удивлялись, лишь позже привыкли к такому порядку. Я закрыл глаза в молчаливом безразличии к пище. Завтра мы должны достигнуть Иаш-халаана — уже третьего на этой неделе. Обычно он попадается не чаще раза в пол месяца, но в этом году частота изменилась. Не сказать, что мы огорчены такой новостью — нам все равно. Иаш-халаан, место райских блаженств, еды и питья, красивых дам и сильным мужчин… Потертый временем он все еще встречает гостей с молчаливой гордостью. В зеркалах мы видим настоящее — как новые экспедиции собираются, желая погрузится в таинства Саввийской пустыни. Громогласный рев Иарх’гьяра содрогает сухой воздух. Светящиеся энтузиазмом лица, радостные улыбки и высокие амбиции… Все это разобьётся о скалы Мертвых песков и лишь тогда они поймут, что уже погибли.