Мертвые пески

Пелена черных, густых красок укутала меня, скрывая всякое мирское от моих очей, оставляя наедине. Пожираемый самим собой в пучине бесконечного анализа и саморазрушения, я обращался к Нему — он здесь главный и по его воле мне приходится находится в состоянии столь мерзопакостном, что ни страх ни гнев не может потешить мое Эго. Усталость морила меня своим чувством некоторой отрешенности, что возникало всякий раз, как я открывал глаза. Я не был в сознании но чувствовал как этот уже до боли знакомый песок медленно окутывал мое тело, заключая в путы. Я чувствовал как мои отверстия, мой рот, нос, уши заполняет эта текучая субстанция. Жидкая и густая она проникала в меня, единясь с моей кровью и плотью, а всякая тварь сбежавшая из самой гиены огненной начинает ползать по моему теплому трупу. Но как и все мясо, что некогда составляло меня, оно обречено на погибель — хищные пески мертвой половины Саввии погружали меня в свои глубины. Это был конец моего путешествия, столь скучный и до безобразия очевидный…       Многим позже мне случилось очнутся напротив огромного, во весь рост, зеркала. Я смотрел на свое отражение, что лишь отдаленно напоминало меня. Старый, сгорбившийся мужчина, зловонная плоть которого безудержно слоилась, мертвыми кусками падая на землю. Его рот, свободный от куфии и губ расплылся в широкой, беззубой улыбке. Глаза безумца были пусты и лишь верхушка чего-то таинственного отражалась в них. Треугольное нечто, сокрытое пеленой этой, казалось, плотоядной, пустыни вселяло безудержный страх. Я попятился назад, наблюдая, как некто в зеркале постепенно исчезает, обращаясь в могильную пыль. А позже вновь появляется, проживая жизнь из раза в раз, повторяя ее в бесконечном цикле невероятной скорости. Младенец, юноша, парень, мужчина, старик и плита, эпитафия которой гласит лишь одно: «Время — тоже обман». Ни имени, ни года рождения или смерти. Лишь загадочные иероглифы, далеко уходящие за рамки привычного иероглифического письма людей того времени. Их запредельный внешний вид, казалось, выходил за рамки привычных нам трех измерений, являя некое иное, столь мрачное, что видение, если таковым это вообще можно назвать, лишь малая часть царящего там безумия и разврата.       Я бежал сколько мне позволяли мои скудные силы. Впечатленный таким откровением я принял решение, что наша экспедиция обречена на столь скорую смерть. Ее организаторы — Абу-аль Ватин и Хазар’ектаз ибн Фатип — смотрели на меня как тронутого умом. «Экспедиции в Мертвые пески требуют огромного количества бумажной волокиты… Твои опасения могут ее погубить» — таковы были их слова «безумцу с горящими от страха глазами и сбитым в своих потугах дыханием». Очень скоро мне удалось покинуть их, но Иаш-халаан, город на стыке двух миров, стал моим пристанищем на долгие годы. Ихвеи, тайная полиция местных земель, посвятили меня в таинство их службы и веры. В их глазах я видел глубокое уважение и преданность своему делу. Мне пророчили стать «хранителем мира» ещё с детства — верующие родители часто ходили в церкви где такие же безумные священники, что с особой любовью смотрели на мальчиков, напевали мне различные мотивы об абстрактном добре и зле. Лишь сейчас я понял, что их слова имели смысл.       Отныне я есть хранитель порядка и страж мира, что тяжелой рукой вершит свое дело, изничтожая потом и кровью каждую тварь, что проникает сюда, в Саввию и стремится куда-то далеко за ее пределы. Ведомые каким-то странным наитием они не обращают никакого внимания на копья и мечи, что рубят их некогда сильные и могущественные тела. Пока я знаю, что Сунахотеп остается в своем царстве, что ни один его слуга не проникает в запретные для оных земли, я могу спать спокойно. Но не ровен час, когда стены пошатнутся и то, что всегда было загадкой для всех, станет страшной явью…