Дьявол во мне

Плохая привычка, всё ещё находящаяся в зачаточном состоянии, начала глубоко укореняться в его сознании. Сценарий всегда один и тот же: отель, достаточно дорогой, чтобы у токийской полиции не возникло ни шанса предъявить ордер на обыск владельцам из-за подозрений в укрывательстве общенационального преступника, а, порой, и его преступлений, но обладающий определённой сомнительной репутацией, чтобы о связях и местонахождении Ханагаки Такемичи знали нужные люди; время, на часах всегда красовалось пол девятого вечера, когда Такемичи открывал дверь забронированного номера; и, разумеется, обстоятельства. Они, по мнению Ханагаки, всегда были лишь нелепой случайностью, а, возможно, и контролируемой милостыней, подброшенной судьбой, способной стянуть несколько заблудших душ в одно место в опрометчивой погоне за тем счастьем, которое им, вроде бы, уже давно не было доступно. Счастьем, которое они охотно променяли бы на то, что, как они когда-то считали, имело большую ценность. Спасение Манджиро. Мир Хаджиме. Их отношения? Это не более чем тщательно охраняемый секрет, о котором и так все знали, тихий шёпот утешения, спрятанный в закоулках разума. Каждое слово и прикосновение, которым они обменивались, — часть бесконечно длинного сна. Они застряли в гипнагогии, в этом промежутке между сном и явью, когда всё казалось реальным, но в то же время являлось не чем иным, как сном. Осознанным кошмаром. Без осознанной отдушиной. Их отношения, хотя и недавние, но далеко не незнакомые. Такемичи не привыкать к запутанному лабиринту разврата; он знал все его уголки, все его тропы. Разврат витал в прокуренном воздухе бара рядом с главным офисом Бонтен, где Такемичи решился сделать первый шаг к их интимной близости, или в десяти метрах от магазинчика байков S.S MOTOR, где на Такемичи впервые после двенадцати лет молчания наткнулся Сейшу. Можно было рассматривать это как непроизвольное обстоятельство или же, как часто любил повторять Коконой, рассчитанную до мелочей удачу. Но Такемичи — не Коконой, и уж точно не безнадежный романтик, как Сейшу. Он не верил ни в прихоть обстоятельств, ни в невидимые нити судьбы. Его путь со всеми холмами, обрывами и поворотами не был продуктом какого-либо космического замысла. Наоборот, это просто дорога, вымощенная вытесанными булыжниками выборов, осмысленных и инстинктивных решений, неуклонно ведущая его к одной единственной цели. Спасению их всех. Его существование было продиктовано не звёздами, а логикой. Ведь если в этом мире существовал кто-то вроде Манджиро Сано, то должен был быть и кто-то вроде Такемичи Ханагаки. В тот конкретный день, — 31 июля 2018 года, — задание Такемичи пошло не по плану. Ему удалось прикончить предателя, но дело не обошлось без лишней траты времени и патронов. Несколько выбитых зубов, огнестрельное ранение жизненно важного органа — и это всего лишь плюс одно имя в книге воспоминаний, о наличии которой Такемичи будет рассказывать своим внукам. Такехиро. Так звали того мужчину — Такехиро. Такемичи закрыл глаза и мысленно пробежался по списку — болезненному каталогу из имён, каждой смерти, каждого последнего слова, сорвавшегося из уст каждого умирающего человека. Такемичи не верил, что имел право игнорировать темную реальность, в которой он был неотъемлемым игроком. К тому же, даже если бы он захотел всё забыть, то вряд ли его внутренний голос сделал бы для него такое щедрое одолжение. К его списку присоединился ещё один подонок, покоящийся теперь на шести футах под холодной землей. Еще одна жизнь, в лишении которой Такемичи сыграл важную роль. Эхо его утраченного потенциала с болью обсмеял его внутренний голос. Леденящее кровь напоминание о принятом Такемичи решении и его последствиях. Это был ещё один тяжелый камень, брошенный в бездонное озеро его вины перед собой и этим миром. Это ещё одна тень, заслоняющая его и без того беспокойную душу. Сейшу, с другой стороны, боролся с более приземлёнными проблемами. Новый поставщик бесследно исчез, оставив за собой лишь набор красных цифр в самом конце бухгалтерской книжки его мотомагазина. Сейшу был далёк от того, чтобы понести за это колоссальные убытки, но всё равно несправедливо. Это именно те типичные сложности честного человека, размышлял про себя Такемичи. После нескольких коротких стандартных фразочек и многозначительных взглядов, которыми они обменялись между собой, Такемичи швырнул докуренную сигарету в пепельницу. У них обоих было одно на уме: секс. Это путь к освобождению, убежище от их жизненных разочарований. Это их негласное соглашение, безмолвный договор. Такемичи не мог не улыбнуться той грандиозной шутке, в которую превратилась его жизнь. Ирония, казалось, занимала центральное место в драме его существования. Вот он, человек с подробным перечнем имён убитых им людей, находящий утешение в объятиях честного предпринимателя и механика, беспокоящегося о небольшой, по меркам Такемичи, сумме в бухгалтерской книге. Резкий контраст их жизней был почти поэтичен. Такемичи оказался во власти сюжета, причудливо отдающего чем-то средневековым.

***

Нежный и почти любящий. Такемичи никогда не думал, что будет использовать эти слова для описания чего-то столь плотского, как секс. Мягкое придерживание бёдер, переплетённые пальцы рук, приглушённый голос, ищущий согласия, спрашивающий разрешения. Это казалось почти абсурдным, учитывая обстоятельства и, уж тем более, пережитый Такемичи опыт. Это смешно. Несмотря на то, что движения Сейшу внутри него были тем самым долгожданным развлечением, они так же приносили с собой мысли, которые грызли его и без того прогнившее существо. Сейшу добрый, заботливый, знакомый. Сейшу слишком хорош для него. — Хочешь, чтобы я пригласил Хаджиме? Сейшу оторвался от его шеи и встретился глазами с расфокусированным взглядом Такемичи. Его движения замедлились, а руки крепче сжали талию. Ни один из них прежде не решался заводить разговор об их совместном прошлом или туманном будущем. На самом деле, в начале, они оба вели себя друг с другом словно незнакомцы. Зато их умы были потеряны в мире, далеком от той реальности, которую они демонстрировали. Присутствовала определенная радость от встречи с кем-то знакомым. В жизни Такемичи было так мало постоянства, что любое подобие стабильности было утешением. По крайней мере, у них с Сейшу была общая история. — Не надо всё усложнять, Такемичи. Слова, возможно, прозвучали резче, чем рассчитывал Сейшу, но Такемичи воспринял их спокойно. Он забирал жизни, претерпевал нечеловеческие боли и его справедливо можно было называть адвокатом Дьявола. Что такое резкие словечки по сравнению с этим? Если учесть все его прошлые деяния, то у кармы был слишком длинный список проступков, за которые Такемичи следовало расплатиться. Возможно, Такемичи был идиотом и, в глазах Сейшу, никогда не мог сравниться с блеском Хаджиме или даже с природным остроумием самого Инуи. Не стоило слишком зацикливаться на этом. Это бесполезно. Это просто секс. Это выход. Та самая удобная близость. Мягкая натура Сейшу Инуи предполагала наличие в его секретной личной жизни кого-то вроде Такемичи Ханагаки. Вот, что такое пластичность. Сейшу знал, как приспособиться к обстоятельствам и отыскать то, в чём Такемичи нуждался больше всего. Для Такемичи это что-то вроде последнего шанса на нормальность. Он думал, что использовал этот последний шанс слишком много раз, чтобы в нём остались силы на что-то по-настоящему действенное. Мог ли Такемичи винить себя в этом? Чтож, секс с Сейшу имел куда меньше последствий, чем долгосрочное общение с Манджиро (каждый разговор с которым являлся прямым напоминанием о том, что Такемичи больше не мог повернуть время вспять, по крайней мере, не через рукопожатие с Сано) и предлагал куда больше возможностей для побега, чем пьяный ступор или наркотическая эйфория. Его единственным страхом было то, что он мог стать зависимым от этого конкретного вида утешения.

***

Сегодня погибли ещё двое. Мужчины и их семьи. Такемичи виновен в смерти только двоих. Остальных, женщин и детей, прикончил Санзу. Они погибли, потому что ты беспечное и бесчувственное чудовище, Ханагаки. Но только не с Сейшу. Такемичи прекрасно осознавал в какого монстра превратился. Он боролся с чёрным импульсом в течение многих лет. И бо́льшую половину из них держался молодцом. Но это были пустые старания. Он больше не был Героем. В этом-то и заключалась горькая правда. Все эти годы беззаботного разыгрывания роли Героя теперь казались ему ребяческими. Герой. Такемичи даже не знал, что это означает. Он так глубоко погряз в криминальной среде, что идея искупления казалась фарсом. Но ты же этого хочешь, не так ли? Такемичи ненавидел этот ворчливый голос в своей голове, вторивший его самым глубоким, невысказанным желаниям. То ли это чёрный импульс разговаривал с ним, то ли его изуродованная совесть. Такемичи цеплялся за веру в то, что если он воздержится от озвучивания своих мыслей вслух, то они так и останутся нереализованными. Это наказание, которое Такемичи избрал сам для себя. Это мантра, которую он повторял каждый раз, когда прошлое возвращалось, каждый раз, когда фрагмент его прежней жизни всплывал на поверхность самым неожиданным образом. Такемичи не был Героем, и идея притворяться им казалась абсурдной. И все же, несмотря на мрачную реальность своего существования, он не мог не жаждать искупления. В мире, где он жил, второй шанс был так же неуловим, как утренний туман. Такемичи приходилось держать свои стремления взаперти, невысказанными и непризнанными, тихими шепотками в темноте. В нём не осталось добра. Это был Ханагаки Такемичи, — уважаемый руководитель Бонтен, — самой страшной преступной организации в Японии. Пять лет он провел в её чреве. Пять лет безудержного хаоса и всех мыслимых и немыслимых преступлений против человечества. Такемичи всё так же не имел достаточно физической силы и, возможно, иногда чувствовал недостаток ума, но он с необычайным рвением компенсировал свои изъяны безжалостностью. Его необузданная жестокость стала почти такой же легендарной, как и миф о том, что он когда-то там называл себя Героем. Эта безжалостная жилка, совмещённая с его нетипичной для преступника храбростью — или, возможно, чистой глупостью — создали мощную и ужасающую комбинацию. Если бы Такемичи встретил себя в молодости, то четырнадцатилетний Ханагаки возненавидел бы взрослого себя с первого же взгляда. Нынешний Ханагаки Такемичи обладал множеством титулов, но среди них не было званий ни Героя, ни хорошего человека. В конце концов, Ханагаки унёс больше жизней, чем спас. Глубоко в своем сердце он понимал, что это цена погони за Манджиро Сано, который запер Такемичи в самых тёмных и глубоких безднах ада. Это цена веры в то, что Манджиро Сано всё ещё достоин спасения. Сначала Такемичи безвольно следовал за Манджиро, питаемый наивной надеждой на то, что и в этот раз получится. Ведь однажды-то удалось (пусть и не без огрехов). Счастливая улыбка уже сверкала на лице двадцативосьмилетнего Манджиро. Затем Такемичи плёлся за ним, потому что Манджиро был последним знакомым ему человеком, за которого можно было уцепиться в этом неведомом мире — до тех пор, пока не появился Сейшу. Такемичи никогда не мог по-настоящему понять демонов, которые мучили Манджиро. Не мог до тех пор, пока не настала эта новая реальность. Чем больше пуль он выпускал, чем жёстче становились его методы, чем чаще он поддавался беспричинному насилию, тем меньше мёртвые преследовали его во сне. Их голоса, их последние слова, их пустые взгляды постепенно исчезли из его кошмаров. Они сменялись какофонией его собственного голоса, мелодией его своеобразного безумия. В этом мире бесконечного хаоса он был чудовищем, торговцем смертью. Он давно отказался от надежд стать спасителем. Теперь он был просто Ханагаки Такемичи, человеком, запутавшимся в запутанной игре на выживание. Такемичи посмотрел на часы.

20:59

Сейшу всегда был до ужаса пунктуален. Ухмылка заиграла на губах Такемичи, когда он подумал о реакции, которую вызовет его любимая шалость. Такемичи выдохнул облако сигаретного дыма в сторону двери, позволяя ему заполнить комнату. Он упивался мыслью об удивлении, которое отразится на лице Сейшу. Простая, подростковая выходка — это короткий момент легкомыслия среди бури.

21:00

Дверь распахнулась, открывая насупившегося Сейшу. Его взгляд быстро сфокусировался на сигарете, зажатой между пальцами Такемичи. Это была та самая версия Ханагаки, к которой Инуи привык со временем. Человек, которого он когда-то знал, изменился, но это естественно — люди меняются. Игривая аура, даже намёк на озорство, окутывали Такемичи. Сейшу не думал, что это плохо. Напротив, он находил некоторое утешение в том, что Такемичи удалось сохранить легкомыслие после стольких лет. Однако привычка курить — это то, без чего можно было и обойтись. Заметив неодобрение Сейшу, Такемичи одарил его небольшой улыбкой, тонкой и дразнящей, которая могла бы остаться незамеченной, если плохо разбираться в нюансах поведения Такемичи. — Здравствуй, Сейшу. — Тебе действительно следует бросить курить. Ленивое движение губ и улыбка Такемичи стала шире, веселье танцевало в синих глазах. — Заставь меня. Сейшу в ответ подошёл ближе и вырвал сигарету из руки Такемичи. Он погасил её в пепельнице. Такемичи захихикал. — Ты хочешь, чтобы я ушёл? Правда, Такемичи? Особенно после того, как две недели назад ты скулил и хныкал подо мной, как течная сука? Ухмылка Такемичи не дрогнула, когда он встретился с бледно голубым взглядом Инуи. — Не говори так, будто сам не желаешь это повторить. Такемичи встал с кресла и сделал несколько шагов вперед. Он остановился на мгновение, чтобы убедиться в том, что Сейшу последовал за ним в спальню. Оказавшись там, он развернулся у изножья кровати и ещё раз улыбнулся. Закрыв за собой дверь, Сейшу посмотрел на Такемичи с мимолётным выражением беспокойства на лице. Тем не менее, его голос был ровным, когда он спросил: — Плохой день? — Это так очевидно? — Ты всегда куришь, когда что-то случается. — Ничего особенного, — Такемичи покачал головой. Кончики его пальцев пробирала дрожь. — Всего-лишь несколько безумных голосов в голове призывали меня покончить с собой. У тебя тоже такие есть. Сейшу хмыкнул как никогда мелодично. Такемичи съёжился. — Чувствуешь себя тоскливо? — спросил Инуи небрежно лёгким тоном. Тревожная дымка полностью растворилась вокруг него. Лицо Такемичи вытянулось в удивлении. Он поднял ладонь, чтобы погладить Сейшу по щеке, но тот увернулся. — Я не один такой. Такемичи потянул Сейшу вниз на матрас за воротник его рабочего комбинезона. Они встретились губами, как только Инуи удобно устроился между ног Ханагаки. Сейшу слишком быстр в движениях. Он расстегнул рубашку Такемичи, почти вырвав пуговицы. Такемичи был бы не против, если бы Инуи удалось сорвать его одежду одним движением, как фокусник, но что-то всегда останавливало. Сейшу подцепил молнию на брюках Такемичи, когда шустрые пальчики нырнули в его светло-русые волосы. — Такеми... — Сейшу не успел закончить предложение. Он прижался губами к губам, слепо пытаясь всё-таки раздеть парня до конца. — Войди в меня. Сейчас. — Но... Сейшу посмотрел Такемичи прямо в глаза. Он не считал, что это правильно ведь... Ханагаки вообще растягивал себя или нет? — Вставь свой член, Сейшу. — Но ты не... — Плевать. Слова Такемичи тверды, взгляд наполнен необычной решимостью. В грубой, неотшлифованной свободе Сейшу появились первые трещины. Возможно, сегодня лучше и правда плыть по течению. То есть туда, куда прикажет Такемичи. Искупление, возмездие — это такие высокие термины, за которыми пряталась надежда и даже воскрешение. — Сделай мне больно, если хочешь. Просто... Сейшу вставил головку внутрь Такемичи и дрожь пронзила всё его тело. Он делал всё возможное, чтобы её унять, например, пытался облегчить дискомфорт лёгкими и нежными поглаживаниями чужой поясницы или зафиксировал узкий таз, чтобы набрать размеренный, неспешный ритм толчков. Сейшу подозревал, что часть его всё ещё скучала за тем Такемичи, который был в средней и старшей школе, но и не мог отказаться от того монстра, в которого Ханагаки превратился с годами. Ритм его сердца непроизвольно ускорялся, когда Такемичи находился в непосредственной близости. Дело даже не в общем прошлом; это более глубокое влечение, возможно, неразрывная собачья преданность. Иногда сложно смириться с мыслью, что человек, когда-то такой знакомый, таил в себе настолько разрушительный потенциал. Потому что, когда Сейшу смотрел на Такемичи, его сразу же охватывал некий диссонанс. Маленький и податливый. Легко поддающийся желаниям и прихотям Сейшу. Но дикий и требовательный, когда дело стремительно шло по пизде. Такемичи никогда не был искусным бойцом и оставался таким по сей день. Сейшу думал, что мастерство этого человека возросло только тогда, когда он научился обращаться с огнестрельным оружием. Несоответствие тонкого, хрупкого тельца Ханагаки Такемичи, избравшего тьму, уж слишком резко противопоставлялось высокому и крепкому на вид Инуи Сейшу, облюбовавшему путь механика, отказавшегося когда-то от потенциальной преступной жизни. Сейшу сильнее толкнулся внутрь Такемичи и услышал как тот сдавленно промычал в подушку. Он увидел маленькие кулачки, сжимающие простынь. Сейшу хотел прошептать Такемичи какие-то слова утешения, но вряд-ли сегодня от них будет польза. Возможно, Такемичи расплакался бы, горько напомнив Сейшу о том, кем он был когда-то и кем, в глубине души, остался до сих пор. Руководитель Бонтен не мог позволить себе проявление эмоциональной уязвимости перед подчинёнными, не говоря уже о своих высокопоставленных коллегах. Признание витало где-то на краю их сознания. Но ни Сейшу, ни Такемичи не были готовы к таким откровениям. Ещё нет. А, возможно, никогда.

***

Такемичи сидел в кресле у окна в своем гостиничном номере, одетый в бесплатный махровый халат отеля. Его волосы всё ещё влажные после душа. Сейшу неторопливо потягивался, широко раскинув руки, в центре кровати. Он смотрел в потолок пустым взглядом так, как будто это единственное захватывающее зрелище в комнате, как будто он только что не вытрахал из Такемичи саму жизнь, не довел его до грани безумия. Горько-сладкая улыбка украсила губы Такемичи, когда он спросил: — Как дела у Дракена? Сейшу изобразил, что не расслышал вопрос, поскольку его глаза сонно закрылись. Он перевернулся на бок, и, приоткрыв один глаз, посмотрел на Такемичи. — Всё в порядке. С магазином тоже. Может, ты как-нибудь заедешь в гости? Такемичи полностью проигнорировал приглашение. — Думаешь, он когда-нибудь сможет найти себе кого-нибудь другого? В его голосе чувствовалась смесь вины и любопытства. Сейшу был знаком с этой интонацией. Уже слышал ее однажды, когда Такемичи спрашивал о Хаджиме две недели назад. — Нет, не похоже, — ответил Инуи, его слова зависли в воздухе. Они никогда не произносили её имени вслух. Такемичи казалось, что это запретное слово ни за что больше не сорвётся с его губ. Он любил Эмму так, как будто она была частью его семьи. Любил её так же, как любил Манджиро. И без колебаний отдавал ту же любовь Дракену. Поэтому, когда очередные воспоминания о неудачах картинками расплывались в памяти, Такемичи не мог до конца осилить острую головную боль. Ханагаки Такемичи не Герой — уж точно нет. Герой не допустил бы, чтобы такая судьба постигла кого-то, кого он считал своей семьей. Иногда по ночам ему снилась Эмма. Он видел её золотистые локоны и нежные, мерцающие глаза. Мягкие руки гладили его по голове, когда он сидел на коленях возле её могилы. Такемичи презирал эти сны, потому что они напоминали ему о его неудачах, и о хороших людях, которые верили в него, которых он подвел. Он знал, что Эмма простила его. Простила Дракена. Простила даже Майки с Изаной. Она простила их всех, но Такемичи не мог не задаться вопросом, почему он до сих пор не простил себя самого? Порой ему снился Кисаки. Жестокое, смертельное столкновение грузовика и тела четырнадцатилетнего подростка. Искривлённые конечности и широкие, голубые глаза, смотрящие на него с ужасом узнавания. Загорелая кожа и светлые волосы, окрасившиеся в красный, треснутые очки, отброшеные куда-то в сторону после столкновения. Такемичи спрашивал себя, успел ли Кисаки увидеть тот ужас, который отразился в его собственных глазах? Он задавался вопросом, знал ли Кисаки, какую боль причинила Такемичи его смерть, и как он скорбел по нему, по своему врагу, даже зная, что Кисаки этого не заслуживал? Возможно, если бы Кисаки был жив, и увидел Такемичи сейчас, то больше не стал бы называть его Героем. Потому что Такемичи не был таковым. Не тем Героем, которого представлял себе Кисаки, даже если это слово было пропитано ядом и сарказмом. И затем, реже, но не без этого, Изана мерцал в его сознании. Ему восемнадцать, его тело изрешечено пулями. Багровая кровь слилась с цветом его униформы. Серьги в стиле игральных карт ханафуда — символ, который теперь выбит на грудине Такемичи навечно. Манджиро хорошо справился с сохранением памяти об этом человеке. Отбелённые светлые волосы, порой отсутствующий или наоборот слишком безумный взгляд, до жути похожий на его сводного брата, множество внутренних демонов, разъедающих душу. У Такемичи странный зуд в руках и пустота в голове. Та самая пустота, которую хотелось чем-нибудь заполнить, будь то сигареты, наркотики или его ворчливый внутренний голос. Такемичи почувствовал беспокойство. — Как Майки? Такемичи думал — знал — Сейшу спрашивал не о Манджиро. — Хаджиме в порядке. В нём нет чего-то действительно нового. Разве что теперь он вкладывается в золото. Честно говоря... Моё предложение остается в силе. Я всегда могу взять его с собой, если тебе со мной наскучит. Сейшу вздохнул. — Нет... Воздух донёс до Такемичи тихий шёпот: ...я не думаю, что ты мне наскучишь. — Я спросил, потому что в прошлый раз в беспамятстве ты много трепался о Майки. Он успел тебя отыметь или ты до сих пор сопротивляешся? Такемичи вытянул ноги вперёд. Он не мог до конца определить бестактный это вопрос или нет. Если бы не магазин байков, то Сейшу определённо вёл бы переговоры с террористами. — Нет, не отымел. Меня пугает мысль о том, как он довел себя до того же состояния, что и... — Такемичи замолк, не зная стоило ли рассказывать Сейшу о том, что он уже видел однажды версию Манджиро Сано в роли руководителя Бонтен. Куда более яростную и поглощённую чёрным импульсом. Однако теперь черного импульса в нём не было, но Манджиро всё равно превратился в жестокого ублюдка. — Не важно. Это я виноват. Не знаю, был ли он влюблён в меня вообще. Такемичи сделал паузу и засмеялся. Бессмысленные мысли приходили к нему в самые неподходящие моменты. Любовь? Почему ты о ней упомянул? Кому нужна любовь в таком возрасте и в такой ситуации? Такемичи нужна. Множество раз. И Сейшу нужна. Иначе бы он не приходил сюда по первому же зову. Вот только Такемичи не хотел признаваться себе в этом. Ни перед парнями из Бонтен, ни даже перед Сейшу. Никогда перед живыми. Предательский голос в голове приходил к нему со словами, с которыми Такемичи не мог не согласиться. У него отыщется хотя бы капля любви к каждому руководителю, несмотря на глубину их морального разложения. Партнерство, дружба и секс. В глубинах всех этих великих понятий была любовь. — Ты хочешь поговорить об этом? Такемичи прижал колени к груди и полностью отвернулся от Сейшу к окну. Он оценивал неоновую сетку, развернувшегося перед ним ночного города. — Нет... — Такемичи уже давно не слышал своего голоса, говорящего в таком тоне. — Но, спасибо, что спросил. — Ты когда-нибудь представлял, какой была бы его жизнь, если бы тебя в ней не было? — спросил Сейшу. Такемичи не нужно было это представлять. Он знал какой была бы жизнь Манджиро, если бы Такемичи никогда с ним не познакомился. Со слов самого Сано, его жизнь оборвалась бы спустя несколько лет после того, как он с грохотом шлёпнулся с лестницы, играя с игрушечным самолётиком. Такемичи хмыкнул. Возможно, он в какой-то мере и причастен к разложению души Манджиро в этой временной петле, но есть кое-кто беспощаднее него. Это Шиничиро Сано. И его бесконечная вера в любовь. — Уж как-нибудь сложилась бы. В конечном счете, все мы рано или поздно приходим к точке невозврата. Я же, пытаюсь дожить до конца хотя бы одну из своих многочисленных жизней. Такемичи услышал как Сейшу поёрзал на кровати. Сейшу честен перед собой. Он честный человек с честной работой. Он воплощение искренности – человек правды. Его профессия являлась отражением его характера. Он идеален, на него можно положиться или сослаться в любом разговоре с общими друзьями или потенциальными знакомыми. Сейшу представлял из себя того человека, которым Такемичи сам хотел быть (и у него почти получилось; однажды). Такой была бы его жизнь, если бы он никогда не встречал ни Манджиро Сано, ни Шиничиро Сано. Он был бы человеком, живущим обычной жизнью, борющиймся с обычными проблемами и обстоятельствами. Но Такемичи никого не винил за тот путь, по которому он шёл. Он достался ему, пусть и случайно, но с ясным осознанием и принятием всех ужасных последствий. Пусть даже принятие пришло и не с первого раза. Он уже давно не ребенок, который будет винить кого-то другого, если что-то пойдёт не так. — Однажды я сбежал. От Манджиро. Такемичи повернулся обратно к Сейшу, который уже сидел у изножья кровати. — Это случилось во времена формирования Свастики Канто. Майки... — Такемичи запнулся, но быстро поправил себя. — Манджиро... говорил о том, что ему важно доверие. Особенно после всех тех многочисленных несчастий, которые постигли его родственников. Он даже признался мне в любви... Не знаю почему, но меня это здорово испугало. И... я сбежал. Исчез на несколько лет, пропустил начавшее своё цветение безумие Манджиро, его восхождение в роли лидера Бонтен. Тогда я уже догадывался, что если не Манджиро, то Хаджиме. Если не Хаджиме, то Какучо. Если не Какучо, то Харучиё. По крайней мере, один из них в конце концов нашел бы меня. Роппонги, Шибуя, Синдзюку. Всеми этими районами управлял Бонтен. А я... так никого и не спас. Даже спрятаться не смог. После смерти я наверняка не был бы в безопасности. Особенно после смерти. Манджиро просто так меня бы не отпустил. Не после того, как сказал «люблю». Такемичи размышлял, а мог ли Инуи искренне верить в то, что любит его. В конце концов, Такемичи уверен в своей привязанности к Сейшу. Что же касается природы этой их «связи», то он избегал вникать в неё слишком глубоко. Погрузившись в криминальный мир организованной преступности, Такемичи с удивлением обнаружил один аспект своего прежнего «я», от которого он, казалось бы, избавился давным давно, — своё сердце. По какой-то необъяснимой причине Такемичи всё ещё обладал им, но лишь в присутствии Сейшу. Оно билось не только ради того, чтобы напомнить о сострадании и человечности, которые Такемичи когда-то имел. Поднявшись с кресла, Такемичи пошёл к Сейшу. Он бросил мимолётный взгляд на часы.

22:58

Беспечный вид возвратился на лицо Такемичи. — У меня есть время до полуночи, так что... могу я сегодня поспать в твоих объятиях? Губы Сейшу растянулись в заботливой улыбке — такой, которую, по мнению Такемичи, он не заслуживал. Инуи протянул ему руку. Он переплел их пальцы и прижал Такемичи спиной к своей груди. И только тогда, в полусне, Ханагаки уловил тихие, но искренние слова когда-то беззаботного и охочего до прикосновений молодого человека. — А я хотел бы, чтобы ты спас меня, Мичи. Ты ведь всё ещё можешь... спасти меня? Привычный мир погас, и Такемичи открыл глаза.