Осенний ритуал

      Твой родной дом — мшистая сырость болот посреди темени лесной глуши. Посреди или за её пределами, где колыбельной тебе служит убаюкивающий запах сгнивших деревьев. Непременно в пору умирающей природы и ослабленного иммунитета границы между нашим миром и миром потусторонним, — в осень. Осень — только твоё время, и я украл его у тебя; твои родные стихии — все четыре: влажный воздух и мутная зелёная вода, немного земли, что хоронит всё неживое и живое тоже, и совсем иногда — огонь лесной бури, которую разжигает только то, что тебе дорого. Алхимическая основа состоит из тебя, или же ты — из неё. Ты — философский камень и пятый элемент, ты — всякое трансцендентное существо, что является мне галлюцинацией и непременно отожествляется с тобой.       Осень — это пора только твоя, я дарю тебе осень; встаю на перекрёстке и прошу человека за свою душу подарить тебе это время года, вручить на твой следующий день рождения, — конечно же осенью. Ты — в начале, я — в конце. Мне никогда не дотянуться.       Осень…       Никому её не отдам для тебя.       Ты — природа. Ты — олицетворение печали пожухлой листвы октября. Ты — холодный ветер, морось жиреющей ночи, поглощающей с каждыми новыми сутками всё больше ненавистного дня.       Твоя природа никогда не будет красочной, яркой и цветущей. Она не будет радоваться следующему утру. Она будет печалиться, будет убивать других и желать смерти себе тоже, но продолжать жить эту жизнь. Она всегда будет с оттенком скверны, с запахом сырости и холодом пробирающего до костей безразличия. Я верю, я надеюсь, что она никогда не изменится.       Ты — персонаж мрачных историй Лавкрафта и По, ты — вечная любовь Пушкина, абсурд Хармса, метафизика Мамлеева, тайна Агаты Кристи, величие Мандельштама и драма Вертинского. Хотя, пожалуй, в большей степени драмой Вертинского стал я.       Воды болот неспокойные от дождя. Небо серое, и воздух — тоже серого цвета — кристально-ледяной, — я могу слышать эти звенящие скрипичные переливы, издаваемые плавающими землями, в моих ушах. Твоя фигура — вся в чёрном — на противоположном берегу мрачная, пугающая и такая самоуверенная... с горечью в глазах. Строгость твоего лица находится в идеальной гармонии с хаотичной внутренней энергией, и твоё большое красивое стареющее тело не вмещает её в себя. Она выливается каждый раз, она топит всё вокруг себя и дарит неживому миру волшебную гениальность, растворяющуюся в воздухе, которым дышу и я, а человечеству — свободу и честность ницшеанского сверхчеловека. Наверное, ты знаешь это. А я, пожалуй, слишком плохо знаю людей.       Похожий на сон и полупрозрачный: ты всего лишь придуманный мной образ. Тебя не существует, и тайны твоей нет, как и всего этого мира, в котором ты обитаешь. И тебя самого тоже нет. И никогда не было.       Я сбежал из реальности, урвал оттуда мрак и меланхолию лучших рассказанных тобой историй, жадно схватил твой набросок и поместил эти попытки собрать воду ситом безликими силуэтами с непроходящим шумом вместо ясности вида и взгляда здесь, в этом месте. Эти мёртвые деревья и пни вокруг — каждый седой волос от пережитых тобой трагедий; бесконечное одеяло зелëного сфагнума — корка твоей безустанно кровоточащей раны на беспокойном сердце; мутная вода — тайна твоей души, а небо — цвет первой встречи первой осенью в твой день, воспоминания о котором теперь живут во мне разрастающимся гниющим паразитом. Он жрёт мои органы, пьёт мою кровь, испражняется в мозг, но и жизнь во мне поддерживает тоже.       Невидимки-жерлянки воют голосами мензурированных труб Задара и говорят, что тайны и неправды в тебе гораздо больше, чем в слоях поросшего кувшинками нейстона. Бугаи предостерегают каждую живую душу в округе о твоих нечестности и безумии, но их работа бесполезна, предостерегать тут некого. А меня самого пугать бессмысленно. Я — всё ещё печальная драма Вертинского.       Изолированная экосистема живёт сама по себе, сама с собой, и никто ей не нужен. Она даже меня пускает нехотя, отторгает как инородное тело, потому что я тебе никто; я пёс, я пыль, я пустое место на чьей-то промежности.       Ветер продувает мои почки. Готов поспорить, я бы умер здесь, если бы вся эта иллюзия не была такой родной и для меня тоже.       Эта мольба Богу Болот когда-нибудь закончится. С каждым днём я буду молиться всё меньше, всё реже буду посещать это место, смотреть на твой образ и сломя голову, падая в бездну, переноситься в такие же придуманные грязные клубные туалеты, пропахшие мочой, спермой и амфетамином, и затхлые прокуренные квартиры, налюбовавшись таинственностью и возжелав грязи. В болоте тоже грязи много. Надеюсь, в тебе её ещё больше.       Меня уже не осталось. Я и сам скоро стану болотом. Стану сотни лет разлагающимся трупом в трясине твоей тени, но ты будешь жить, и твой образ будет жить.       Я похороню его заживо вместе с собой как ребёнка хоронят с его любимой игрушкой.       Отголоски плывущего через годы эмбиента теперь живут в моей голове и в каждом уголке этого места. Твоего силуэта тут нет, но есть твоя музыка и заикающийся голос. Ты витаешь здесь, ты сам — это место, ты сам — твоё обиталище, ты — его кислород. И мой тоже.       Ты — обитатель болот, незнакомый человек, а это — мой осенний ритуал, который я украл у тебя.