Свет для Чернокнижника`\Light for the Warlock`\術士和他的聖光` [заморожено]

– А цветы просто божественны, Дима, – одними лишь глазами, заново перекинутыми на бархатистый по осязанию веточный сбор, я, шокированная необыкновенным даром, с трудами переплетала языком. – Неожиданно, правда? Тебе понравился мой выбор?, – отрешаясь метром в сторону, он выглядел приподнято настроенным, ибо как всеми нательными клетками расчувствовался, когда его заглотнул мой переданный ему восторг, – я не мог не заметить, как на ночной прогулке на сильной эмоции ты вскликивала что-то вроде «о Господи» или «боже», и.., – ненадолго притаился парень, – мне подумалось, что атеист или человек принципиально неверующий наверняка не стал бы использовать такие слова, – здесь было заметно: на сказанном его перебивает неудобство. – Решил сделать что-то символичное?, – сердцем клянусь, что от мужской усмотрительности и способа впечатлить, я оттаивала, растекаясь по запястьям льстивого негодника, что без моих ведомов подлецом совершалось и сейчас.. – Решил. Обстоятельства были за меня. *** И небо было нам с тобой открыто, нас свет весны один с собой забрал. и чем же голова моя должна забита, когда ты ручки наши посцеплял? Почти что исхудавшие на людей пути этих улиц были для нас пороком, совращающим двух на не затихающие разговоры и разноплановую эмоциональность и стали для нас с ним пленом, в который мы сдались по своей доброй воле. мы продвигались по плоскостям тротуаров, запуская неосмысленную беседу, так и не приступая к обговорению вечерних часиков, законченных поцелуйчиком: одними моментами поддерживающих губонек на углублении скулы близкой души – для этого не было всей решимости. раскинута решимость была по различным внутренним углам, пазл из отрывков которой нужно только понасобирать и кучнее совместить между друг дружкой, вслух упоминая: «Давай обговорим вчерашний поцелуй? Мы, вроде как, хотели сделать это».. разрешать этому слову быть позабытым и отложенным до понедельника какого-нибудь ноября следующей осени – кощунство, промывающее все преждевременно трогательные ясности наших взаимодействий омертвляющим оттенком розового , что, конечно, негуманно полезет к нам с ним плановым продвижением себя на фоне появляющихся на свет молодых симпатий, сцепляя свои когти на наших шейках.. в конце концов, инфантильные необговоренности проблем и ошибок, будто кладками кирпичей, заделанные общими удовольствиями и наслаждениями, сотворят из только начинающихся, восполненно здоровых отношений ядовитого монстра, последствием после себя откармливая ядами растущего абьюза и нас.. знаю, что загадывать наперёд – ну, такое себе, но выстраивая предстоящее, будущее, нам придётся помногу раз поддавать контролю всё, что мы творим в своём затрудненном настоящем.. и я переживаю. переживаю, что могу упустить свой шанс вместе с тем, с кем, в чувстве обереженности и надёжности, блестят мои глазки и, возводя в таблицы весь негатив моего опыта, что я часто прятала от фальшививших душ других, оголяется моё сердечко. чистосердечный замысел человека на тебя – это и есть кое-что нечасто нам встречное, но и является именно тем, что следует охранять до окончания своих дней.. и я хотела, хотела лишь попытаться, ведь всей своей сущностью не выносила пропущенную сквозь меня возможность, которая может и перемирить дисбаланс изнутри, и в корнях вывернуть недели скук и тягостей, переставляя меня на солнечность моей обтоптанной судьбы.. и я попыталась, попыталась же ведь!.. и я сказала, чуть ли не растоптанная в путанности не рассказанных рассуждений: – Дим, мы можем обсудить тот.. мой поцелуй вчера, да?, – я сгорала, с насилием над страхами произнося это и мгновенно стала пепельной горкой, когда для ответов мне его взглядишка перепрыгнул на меня.. – Мы же для этого здесь и собрались, разве нет?, – его неожидаемо прозвучавший тон, закалившийся своей ровностью, что будто и не сотрясался в волнениях перед свиданьицем с девушкой временем до этого и даже не наследил на парнишьей мимике, убивал меня, – я ощущал, как бури неспокойства поднимаются внутри меня без всякой на то причины. Т/И, я мог узнать в них тебя, – после этого он заткнулся, скорее всего, технично раздумывая над продолжением своей реплики и её ладах и всё-таки заговорил.. говорил без давления, точно ребенком любопытствуясь, – что тебя в этом так напрягает, Т/И? я ведь чувствую, что ты не только смущаешься таких разговоров, но и, вероятнее, побаиваешься их. Его немного запрокинутая макушечка, опускающая чёрные клоки вниз, будто б прибрежными волнами, что после колыхнутся по направлениям воздушка, и отцветших свечений глазки, чей блик исчез, только оказалось пущено напоминание темы, щиплящей на большой и открытой, по своим окраинам уже гниющей ранке лишь крупицами соли, в секунду пропадающих на этой, беспокоющей день по дню, язве.. и в глазах его прокрадывалась безутешная боль.. боль за меня, ведь он видел всё это на рассвете в одноголосье моего прошлого и, контуженный моими чувствами в те сезоны года, был возможен не стерпеть людей, что допускали такое ко мне. он это знал, но нужна ему была полная информация, что он мог бы слышать только от меня.. и я это понимала. я и хотела отмаливать его за то, что он высвобождал меня хотя бы от пыли, наседшей на грузах за моей спиной, и хотела убить его за то, как он без сознания копается во мне. – Я.., – заступила в обсуждение я, – я просто не привыкла обговаривать проблемы, хотя понимаю, что это нужно, что это важно, что без этого всё, рано или поздно, но пойдёт по пизде, – но я в миг остановила себя, озвучивая умертвенно улыбающееся: – Прости за выражение, – и эта наигранная мною неозабоченность, я редкостно утонченно чуяла, разбивала его ещё сильнее. – Извини, Дим, правда, я не хотела делать тебе плохо.. просто.. да, были у меня взаимоотношения, где обиды не обсуждались, а накапливались, делая вид, что они забыты и отпущены, были и забывались, закапывая меня, что их помнила – рвался мой голос, – взять хотя бы мою семью. они ругались, чуть ли не матеря меня не без более обидных слов, когда поутру они могли продолжать улыбаться мне и снова ласково меня называть, будто ничего не случилось, будто они в очередной раз не сорвались на мне!, – мои кричания, чьим дитём стал ослабевающий плач из-за всего того, что скопилось за эти денёчки, и того, на что я не искала в себе усилия, чтобы отпустить, слышала вся улица.. а он просто смотрел. он смотрел на меня без отрывности, а его пытки за мою тропинку жизни, что он потребил в себя снова так же, как при том самом восходе солнца, пускали его тёмные брови легко совместиться на переносице.. даже ураганные ветерки сейчас не шелохнули бы его, и даже наиболее жестокие грозовые молнии не напугали бы, когда перед ним своё давненько ушедшее горе оплакивала глупая девчонка, которая печалила себя о том, что уже истекло в её повседневных хлопотах.. когда перед ним текла слезами та, которую хотелось зажимать в объятиях, чтобы просто её успокоить. Он вырвался со своего места и тут же захлестнул меня всеми положительными флюидами, что бросали его с каждой новопрожитой минутой моего слезящегося пекла по румяным щекам, вот только его тело примкнуло ко мне и обняло.. его сложность – разжать содрагающиеся зубы для того, чтобы вновь обрести дар речи, моя – хоть чуть двинуть руками для взаимности его действу за счёт моего нахождения в ужасной пораженности: дивила меня его внезапность, что в тех же размерах меня и осчастливила.. – Всё уже прошло, слышишь? не плачь, Т/И, не плачь, – он шептал, – ты же помнишь, что твоя боль теперь и моя боль? помнишь, что твои слезы теперь и мои?, – мужская пятерня перебирала пряди моих локон, – и всё это теперь будет пережито нами вместе.. и одна ты в этой хуйне, в этом ломающем человека дерьмище больше не останешься.