Майская ночь

- Тëм, ты мне руки-то покажи... Опять весь измазался? Под тихий стук полночного майского дождя всё воспринимается по-другому. И голос звучит мягче, и кожа кажется прохладнее, влажнее, как будто тело её владельца забыли на балконе в одну из этих прохладных весенних ночей. И воздух пахнет землёй, хотя за окном асфальт, изкореженный временем, израненный, с застоялой водой в своих ямах. Город пахнет не весной, а именно что ночью. - Измазался. И чего?.. - Тëма устало опустился грудью на стол и вытянул руки, перепачканные углем, вперёд, стыдливо, запястьями к потолку, будто ожидая, что сейчас его будут бить по ним линейкой. Его подбородок с маленькой ямочкой-оспинкой (разодрал комариный укус, когда был мелким, ранка прошла, а след остался, как крошечное напоминание о его, Теминой, импульсивности) упёрся в клеенку с глупым узором ягод. Говоря, Тема не поднимал головы, продолжал упираться подбородком в твёрдую, надёжную поверхность, из-за чего его макушка смешно дёргалась, а непослушные волосы падали на лицо. - Всегда мажусь. Тебе-то что? Он исподлобья покосился на мужчину, сидевшего совсем рядом, и смешно наморщил носик, словно собирался чихнуть от угля, попавшего и на лицо. Мужчина привычным движением одернул край клеенки, стряхнул крупинки сахара со стола и едва слышно вздохнул. - Тëм, ну... Чего ты такой ершистый? - Да что ты всё... "Тема, Тема"... Пристал. Я ж тебя в каждом предложении по имени не называю, - он пару раз сжал серые от угольной пыли пальцы, скрестил руки и уложил на них подбородок, чтобы сидеть было удобнее. Глаза его, такие же серые, как следы угля, были самым тёмным пятном на его выразительном и невинно-мягком личике. - Ты вообще никак меня не называешь. А я, может, был бы рад... - мужчина тоскливо посмотрел в окно на майскую хмарь и потянулся, чтобы закрыть форточку. Имена и общение - больные темы для них обоих. И говорить, и не говорить об этом хотелось примерно одинаково. - Да оставь, жарко... - лениво отозвался Тема и, неосознанно облизнув указательный палец, стал деловито размазывать по глянцевой скатерти с ягодками угольное пятнышко. - Продует опять, знаю я тебя, - форточка жалобно взвизгнула под тяжёлыми руками, майский дождь притих, заглушенный старым оконным стеклом. В комнате почти сразу же стало душно и неуютно. Они молчали. Говорить было не о чем. Обоих занесло сюда, в эту старую хрущёвку на окраине города явно не от хорошей жизни, но ни причины, ни прошлое никто обсуждать не хотел. Всё, что их связывало, этих усталых, сонных и замкнутых людей, было здесь, на нескольких жалких квадратных метрах кухни. Здесь, среди тарелок со сбитыми краями, между яблок, завалившихся за микроволновку, между ягодами на дурацкой и совершенно безвкусной клеенке. - Тëм... - Ну, чего опять? Тема явно был слишком молод для этого всего. Ему бы пожить ещё пару лет с родителями в тепле и уюте, потом ещё три - в общежитии, чтобы закончить учёбу среди своих, таких же, как и он, а потом... Но Тема сидит здесь. Перепачканный, лохматый. Никому не нужный. - Что ты сегодня рисовал? Майская ночь всё меняет. В её дожде можно скрыть и дрожь в голосе, и тревогу в пересохших губах. Мужчина долго и внимательно посмотрел на молчаливого и задумчивого Тему, очевидно, думавшего над ответом, и потянулся за стаканом воды, чтобы хоть как-то занять руки. За все четыре с небольшим месяца с того момента, как Тема переехал в эту обшарпанную дыру, он впервые осмелился спросить его о рисовании - самом важном, что у того было. - Ничего, - буркнул Тема, продумав слишком долго для такого простого ответа, и посмотрел зло, недовольно, явно не радуясь вторжению в его личную жизнь. - Рисовал и рисовал. Его палец заскользил по контуру клубники, обвёл несколько крупных черешен и застрял на чересчур рельефной ежевике. Тема, может, и показал бы то, над чем он трудился весь вечер, но именно любопытство соседа его остановило. Желание поделиться, в его представлении, как и желание что-либо сделать, должно было быть искренним, моментальным и бесповоротным, а не вызванным чьей-то просьбой, даже если просили не нагло, а бережно. - А я тебе своё покажу. Хочешь? Тема поднял глаза и недоверчиво посмотрел на соседа, словно тот его обманывал. Его спина слегка напряглась, ноги в старых тапочках поджались под стул, как пружины. Слишком много слов для одного вечера. Слишком много интереса к его бессмысленной жизни. - Я пишу, знаешь? И фотографирую иногда. Но это всё так, для себя, потому что себе ведь тоже надо что-то делать... Если душа просит, - мужчина терпеливо положил руку к себе на грудь, показывая, что вот она, душа, есть, на месте, жаркая, нуждающаяся, как почва, иссушенная палящим солнцем. Говорить так много было странно и непривычно, обычно их разговоры дальше обсуждения квартплаты и общей кухни не заходили. Они оба настолько привыкли молчать, что даже голоса их иногда звучали ломко, потресканно, будто они и вовсе никогда в жизни ни с кем не разговаривали. Рука на груди сжалась в кулак, костяшки неловко проехались по рёбрам - сердце опять болело. Тема устало передёрнул плечами, будто пытаясь сбросить с себя неловкость. Он мог бы давно уже уйти. Закончил бы работы, лёг бы спать, а не сидел бы здесь, на кухне, стараясь не думать, что именно такое помещение являлось ему в страшных снах, когда он был маленьким. Из-под оконных рам в кошмарах обязательно лезли корявые пальцы, раздирая старую древесину и отколупывая кусочки краски с наличников. Тема на всякий случай украдкой посмотрел на окно. На подоконнике только скопилась дождевая влага и уже начала впитываться в старые доски. - Да не... Перебьюсь, - Тема вздохнул, прерывая слабую попытку мужчины на сближение. Вздохнул, мазнул взглядом по запотевшему стеклу, конденсат на котором уже начал собираться крупными каплями. Едва различимые окна точно таких же хрущёвок слабо горели за толщей мелкой мороси и смотрели Теме в ответ. Ночь тонула в запахе сырости и едва начинавшей цвести сирени. Тонула, отчаянно пытаясь утянуть за собой любого, кто посмотрит в неё дольше, чем на пару секунд. Тема молча отвернулся от окна, встал, прошел мимо соседа, стараясь того не задеть, и, скрипя паркетом, нырнул в свою комнатушку за дверью с криво прилаженным шпингалетом. Вернулся он спустя пару минут, когда его сосед, оставшийся один на один со скатертью с аляповатыми ягодами, уже начал убирать чашки со стола, подумав, что Тема просто устал и больше сегодня не вернётся. Но Тема вернулся. Вернулся, приволочив крупный лист бумаги чайного цвета с грязным-грязным наброском, в котором сперва мало что можно было разобрать, и бросил лист на стол, совершенно не беспокоясь ни о сырости, ни о липких пятнах на клеенке. - На. Смотри. И он смотрел. При ближайшем рассмотрении оказалось, что весь лист был заполнен сумбурными зданиями с кучей колонн, балконов, окон, здания заползали друг на друга, пачкая всё вокруг штукатуркой, лепниной, протыкая чужие стены балясинами, шпилями, крестами. Хлипкая хрущёвка своей угловатостью удивительно гладко перетекала в церковь, в которой едва-едва угадывался дух не то Исаакиевского, не то Казанского собора, окраины и пригороды перетекали в центральные районы, а толстые грязные линии, расчертившие и испоганившие всю плавность переходов домов, рождали в своём переплетении грубую и жестокую карту линий метро. Тема свысока смотрел на то, над чем он трудился не первый вечер, не скрывая свою злость. Зачем он принёс, зачем он вообще это сделал? Слишком искренне, слишком дорого, слишком важно... Хотелось потянуться за чайником, повинуясь секундному желанию, и опрокинуть кипяток на бумагу, чтобы вода съела и смазала все линии, все детали. Хотелось распахнуть окно, чтобы сквозняк ворвался в комнату, разворошил непослушные волосы и сырым ветром забрал этот несчастный лист себе, чтобы больше никто и никогда его не видел. Но рука, никогда не державшая в себе ничего более близкого к художеству, чем простой карандаш, бережно легла на край листа, стараясь не зацепить витиеватые линии, и нежно, невесомо отодвинула работу от её создателя, чувствуя его настроения. Тёмные глаза мужчины забегали по рисунку, оглаживая то, что нельзя было потрогать, прошлись по тонким улочкам, по водосточным трубам и вдруг замерли, узнавая в двух изощрённых окнах свою копию. Руки задрожали, едва сжимая мятые края рисунка (долго работал, таскал с собой на занятия, наверное, рисовал на улицах, вот и помял). Как этот вечно надутый, вечно угрюмый, молчаливый, тихий мальчик смог уместить портрет в какофонию домов и улиц? Как?.. - Это... - мужчина запнулся, ещё раз окинул взглядом безликую массу смятых домов, рождавшую в себе живое и настоящее лицо, украдкой посмотрел на своё отражение в блестящем боку чайника и осторожно поднял глаза на Тему, словно боясь его спугнуть. - Я?.. - Да там же написано... - Тема смущённо ткнул серым пальцем в угол картины, где косые буквы сплетались в название, и неловко шмыгнул грязным от угля носом. - Ты. "Виталий Преображенский в перевитии улиц Петербурга. Уголь. Весна 2017 г." - Ты где мою фамилию откопал?.. - мужчина неверующе потянулся к надписи, но вовремя остановился. Он и так позволил себе слишком много для одного вечера. - Да ладно... Ты главное посмотри как хорошо, Витя и в перевитии... - Тема тихо усмехнулся, растягивая неподатливые губы в подобии улыбки, но тут же замолчал под внимательным взглядом соседа. Дождь тихо застучал, заполняя кухонную тишину. Мужчина долго и внимательно изучал Тему, излучая волны непонятной грусти, потом опустил глаза на рисунок и совсем затих, уставившись на балкон, рождавший линию его волос. - Ты впервые назвал меня по имени, - наконец выдохнул он спустя долгую минуту молчания. Тема стыдливо потупился, ссутулился под тяжестью чужих слов, болезненно и отчаянно ухватил кусочек воздуха, пытаясь сказать что-то своё, невысказанное. Покусал иссохшиеся губы, помялся ещё секунд десять и, не выдержав, подхватил чайный лист со стола и стремительно вышел из комнаты. Мужчина же ещё долго сидел в одиночестве на кухне, будто не понимая, что смотрит не на тонкие линии водосточных труб, а на кричащие ягоды на старой скатерти. Он долго вытирал крошки со стола, мыл стаканы с щербинками, поправлял отсыревшие полотенца. Долго слушал дождь, высунувшись в майское окно. Долго мок под водяной пылью, сыпавшейся с чугунного неба. Долго смотрел в грустные глаза хрущёвок, зная, что где-то за ними плачут в ночи соборы. Зная, что где-то за его спиной, в своей комнате, за дверцей с кучей слоёв краски и старым шпингалетом тихо-тихо плачет мальчик, не сумевший побороть свои слабости в эту сырую майскую ночь. Дождь шёл всю ночь - непростительно долго - и закончился только к обеду, оставив после себя только вездесущую сырость и угольную серость.