Майская ночь

Майская ночь всё ещё хранила запахи вчерашнего дождя. Пыль, прибитая ливнем, разбавленная водой, частично впиталась в почву, частично высохла на плотных листиках молодой сирени. Ржавые разводы на облупленных стенах хрущëвок уже растворились в крупинчатых сумерках, пара звёзд грустными брызгами блеснула над разлапистыми антеннами на старых крышах. Почему-то страшно хотелось чая. Мужчина замер около двери и задумчиво поковырял старые капельки краски, засохшие на её поверхности. Из широкой щели снизу сквозило, значит окно в комнате было открыто, несмотря на прохладу. Комната молчала, только ветки древнего клёна время от времени царапали оконную раму, шурша и поскрипывая. Мужчина осторожно постучал. - Чай будешь? - он только-только вернулся, уставший, запятнанный людьми за целый день общения. Его руки тянулись к груди чаще, чем обычно - болело так тянуще и остро, что не вдохнуть. Больше всего на свете сейчас хотелось по-быстрому выпить чай, чтобы очистить горло от всех слов, произнесённых за день, а потом просто запереться в душе, чтобы отмыть с кожи случайные толчки в метро, в автобусе, на улицах. - Тëм, я новый купил, тропический какой-то... А то ты чёрный не пьешь. Комната по-прежнему молчала, но теперь в её тишине отчётливо слышалось что-то стыдливое, неловкое, одинокое. Мужчина осторожно взялся за ручку цвета слоновой кости, дрожащую и шаткую, истертую до абсолютной гладкости, заляпанную углем, и бережно надавил, не решаясь зайти вот так просто, когда человек за стеной молчит. Поколебавшись ещё пару секунд, он все-таки отпустил ручку и с тихим, усталым и опустошенным вздохом поплелся на кухню, скользя по щербатому паркету тапками, найденными когда-то здесь же за диваном. Кухня стремительно ожила под его руками: газовая плита, покрытая копотью, защелкала под увесистым чайником, вода зашумела в трубах, зашуршал полиэтилен, неуместно яркий для потертой обстановки. Комнатка выглядела действительно убитой, словно долгие десятилетия её существования жизнь кипела исключительно в ней: за желтоватыми деревянными шкафчиками, полками с утварью, полотенцами, блюдечками и оставшейся от предыдущих жильцов мелочью не было видно стен, только кое-где проглядывал бежевый узор из роз, старомодный и неуместный. Порой ему хотелось купить больше утвари, чтобы спрятать эти неприличные и обнажённые куски стен, чтобы снова сделать кухню невинной и хозяйственной, но в череде дел пошлость торчащих роз терялась и вспоминалась только в такие задумчивые вечера, как этот. За шумом воды и чайника он не услышал стеснительного шороха в коридоре. Крашеная-перекрашеная дверь осторожно покачнулась, проехалась на петлях, тоже вымазанных краской, и открылась даже не вполовину, а где-то на треть - достаточно, чтобы оттуда могла показаться лохматая макушка Темы, который, казалось, плакал. Лицо его, обычно бледное, но налитое силой, сейчас было покрасневшим и осунувшимся, но это, впрочем, можно было списать на плохой сон. Добравшись до кухни настолько тихо, насколько это только было возможно, Тема устало прислонился к дубовому косяку. Маленькая вылазка напрочь лишила его сил. После тихого холода его комнатки кухня казалась слишком тёплой и полной жизни, несмотря на сырой воздух, сиротливо задувавший в скрипучую форточку. - Привет, Тем, - глухо послышалось где-то за углом, будто сами шкафчики приветствовали печального хозяина, наконец выбравшегося из своего тёмного склепа-комнаты и удосужевшегося посетить их обитель. Почему-то опять стало стыдно. - Чайник почти скипел, - мягко произнёс сосед, выныривая откуда-то из-за стеллажа с кастрюлями, поросшими нагарью. От сердца сразу отлегло, но заболело что-то другое, кажется, совесть. Тема мягко добрел до табуретки, шаркая шерстяными носками с лисичками, и бережно, по-кошачьи сел, напряжённо выпрямив спину и сжав худые коленки. Они не говорили со вчерашнего дня. Мужчина же вёл себя так, будто ничего не произошло. Будто каждый день ему показывают его портреты, каждый день произносят что-то важное случайно и в первый раз. Посуда в его руках довольно позвякивала сбитыми краями, чайник шумел под боком - всё вокруг было спокойным и счастливым лишь для того, чтобы скрыть его внутреннее беспокойство. Тема долго смотрел на напряжённую спину соседа, скрытую за широким полотном серой рубашки, испещренным складками после долгого рабочего дня. О чем он думает? Чего избегает? Вечерняя сырость схлестнулась с потоками кисловатого запаха неуместного в такой обстановке ананасового чая. Тема жадно повёл носом, вытянул щуплую шейку со следами угля, оставшимися со вчерашнего дня, пытаясь нащупать взглядом любимую чашку с динозавриком под руками соседа, но тут же потупился, скукожился и поджал под себя свои птичьи ножки, боясь наткнуться на чужой взгляд. Мужчина медленно повернулся, держа в каждой руке по чашке, источающей белёсый пар, сделал один осторожный шаг, достаточный для того, чтобы пересечь маленькую кухню, и бережно поставил чай на ягодную скатерть: чашку с динозавриком на ежевику, а свою, с эмблемой какой-то незнакомой компании, на колючий крыжовник. Май шелестел за окнами мелким дождём и молодой листвой. - Спасибо, - тихо буркнул Тема, сразу же прикладываясь губами к керамике и пряча за ней свой маленький шрамик на подбородке. Чай был обжигающе горячим и горьким, отчего мальчик обиженно поморщился, облизнул пострадавшие губы и потянулся за серебряной сахарницей. Иногда, когда денег не хватало на его вклад в общую еду, Теме приходила в голову мысль её заложить, но каждый раз его сосед пускался в долгие и терпеливые объяснения о том, что требовать с такого худощавого Темки столько денег это кощунство, да и вообще с него не убудет, если мальчик поест что-нибудь из его небольших запасов. Теме было стыдно принимать эти "подачки", но, судя по наличию сахарницы на кухне, он всё равно принимал их, каждый раз обещая себе, что больше никогда не пойдёт на поводу у чужого обаяния и своего голода. - Может тебе разбавить? А то спать опять не будешь, - обхватив чашку ладонями, мужчина с сочувствием и пониманием посмотрел на синяки под глазами Темы. Будучи обладателем точно таких же, он прекрасно понимал, что сну следует уделять особое внимание. Он устало поморщился, потирая большим и указательным пальцами раскрасневшиеся от дня за монитором глаза, потянулся к дряхлому подоконнику, откопал на нём капли для глаз и ловко воспользовался ими. Только после этого действия ему в голову пришла мысль о том, что хорошо было бы предварительно снять линзы, но было уже поздно. Да и какая разница?.. Тема молчал. По окну упорно шуршала ветка клёна, сотрясаемая потоками ветра, вода струилась по старой коре дерева, смывая с него застоявшуюся пыль. Какая разница, уснёт он или нет? Хоть с чаем, хоть без, хоть со снотворным. Все его мысли крутились лишь вокруг густого комка, встрявшего поперёк горла аж зимой, но обнаруженного только вчера. Как ему теперь быть? Как теперь быть?.. Рука Темы сжалась на мутном боку сахарницы с такими же пошлыми розами, как на кухонных обоях. Он ничего не слышал. Он ничего не мог. Он не слышал ни того, как ему долили холодного в чай, ни того, как снова зашуршали трубы, пропуская через себя потоки ржавой воды. Он не заметил исчезновения соседа из-за стола. Не заметил, как остыла его кружка. Как окончательно стемнело за окном. Только рубиновое пятнышко земляники на скатерти расплывчато маячило перед его затуманенным взглядом. Поднимать глаза было стыдно, говорить тоже, поэтому он просто затих, затаился, слился лицом с этими мерзкими выцветшими обоями и исчез, заставляя мир вокруг тоже исчезнуть. Очнулся он уже перед раковиной, пахшей сталью и моющим средством. Чай немедленно отправился туда, холодный и практически нетронутый. Бледные ананасовые струи стремительно стекли по серебристому дну и затихли внутри мойки. Кухня замолчала. Руки были какими-то непривычно слабыми. Очевидно, сказывалась усталость, тревога, мысли, скопившиеся где-то между мозгом и черепом и зудящие там со вчерашней ночи. Голова шуршала и шумела не хуже клёна. Зачем он это сделал... Вот зачем? Тишина ночи оказалась разрублена надвое в следующую секунду: чашка мягко выскользнула из практически бесчувственной руки, глухо ударилась о паркет и белесыми брызгами хрустко разлетелась во все стороны. Колючие керамические иголки смешались с древесиной, пожелтевший лак, защищавший когда-то пол от влаги, ощетинился десятками белых зубов. Тема попятился, не понимая, что только что произошло, и неосознанно поджал пальцы в протертых шерстяных носочках. Лисички с них непонимающе переглядывались с отколовшейся головой динозаврика. - Черт... - запоздало и едва слышно выдавил Тема, наконец понимая, что узенький проход между столом и столешницей был перекрыт. Перекрыт настолько, что нельзя было ни перешагнуть, ни обойти, ни пройти по осколкам. Тема беспомощно заозирался, всё ещё чувствуя себя заторможенным и ослабевшим после недавних мыслей. Казалось бы, что тут такого? Можно просто взять веник и подмести, мелкие осколки убрать мокрой тряпкой. Нет веника - можно позвать на помощь. Это ведь совсем просто, Тема знает его имя, да и тот наверняка ещё не спит, но... Как? Его затрясло. Веник стоит в коридоре - он только утром заметал уличную грязь. Выбора нет. Надо звать. Тема отчаянно ещё раз посмотрел вокруг, открыл рот, набирая холодный ночной воздух в лёгкие. Воздух болезненно распирал изнутри, сдавливая горло сильнее, чем когда-либо прежде. Ветер за окном издевательски свободно шумел. Тема схлопнул тонкие и сухие губы, поковырял уголки ногтей, отдирая старую кожу. Задышал носом так, что ноздри затрепетали. Почему-то вспомнились привычные и болезненные движения соседа - муторное потирание грудины и зажмуривание уставших глаз. Может он все-таки спит? Может его нельзя будить? С такими-то синяками... Но надежда, затеплившаяся в сердце, стремительно угасла: в соседней комнате пронзительно заскрипели пружины кровати. Может не по имени? Может просто "эй"?.. Неприлично. Нехорошо. Неправильно. "Сосед"? Кто ж так обращается... Тема потерянно шмыгнул носом. Клён громыхнул веткой в окно. Ну, хорошо, по имени так по имени. Главное быстро, не думая... Тема глотнул воздуха, открыл рот, вонзил колючие ногти в ладони, отчаянно сжав кулаки, но вместо имени произнёс какой-то жалкий писк и рухнул на колени, не отдавая себе отчёта. Кусок чашки хрустнул под его ногой, втыкаясь в тонкую кожу под клетчатой тканью домашних штанов. Динозаврик с кусочка неподалёку с напряжённой улыбкой смотрел в потолок, словно боясь взглянуть на Тему. Коленке стало подозрительно тепло. Сил хватило только на то, чтобы убрать ногу с осколка. Сдвинувшись чуть-чуть в бок, Тема привалился к жёлтым кухонным шкафчикам, вжался в твёрдые округлые ручки и зарыдал, практически не чувствуя боли в колене, но явственно ощущая тугую боль в горле, в лёгких, внутри. Болело всё. Болело глухо, тяжело, тягуче, болело физически, хотя не должно было. Тема только и мог, что тихо всхлипывать, заливая уставшее лицо потоками солёных слез, подвывая майскому ветру за окном. Влага и холод, казалось, просочились сквозь форточку и растеклись по полу, укутывая Тему в ледяной саван немого сочувствия. Май понимал его лучше, чем весь мир вместе взятый. Май понимал, потому и не мог не плакать. Квартира молча слушала отчаяние, царившее на кухне, доверху забитой вещами-мыслями. Квартира не могла понять всей этой дикости, ей по умолчанию положено быть домашней, спокойной и ласковой. Не ей принимать в себя сырость и уличную пыль, не ей ломаться под натиском цветов и травинок, не ей. Только где-то в глубине её прожорливого пуза, на скрипучей кровати, ворочаясь от бессонницы, молча вслушивался в плач кто-то безымянный. Кто-то, кто не имел имени, но был куда понятливее бестелесного мая.