If only

Акутагава честно не помнил большую часть времени, когда он… Ну, знаете, когда он вроде как умер. Он прекрасно понимал, на что шел, защищая этого тигра, бесполезного мальчишку, которого его Дазай-сан отметил, как избранного. Акутагава кристально ясно осознавал, что делает, подставляя шею под резкий и профессионально точный взмах чужого меча. Меча, обагренного кровью сотен тысяч, если не большего числа людей. Да, Акутагава мог бы соврать, что сделал все это, отдал жизнь только для того, чтобы Дазай-сан хотя бы заметил его тень за ослепительно ярким светом Ацуши и других имён, но Рюноске… О, вполне возможно, он перерос одержимость человеком, который привел его, мягко держа за руку, в мир, полный злобы, а потом скинул прямо в раскрытую широко пасть демонов и зверей, которые только и ждали теплой и свежей плоти, которую было бы так весело терзать тупыми клыками. О, Акутагава помнит все те взгляды с расширенными зрачками, будто от наркотиков, всех тех людей, которые проводили пальцами по его голове, нащупывая скальп, прикидывая, куда лучше ударить, чтобы вырубить, утащить в свое логово и сожрать, запивая кровью новой жертвы. Акутагава был в тихом ужасе от взглядов и иногда даже касаний, которые прямым текстом говорили: «овечка попала в лапы волков». И Акутагава с самого начала знал, что ему нужно стать тем же волком с колотыми клыками и взглядом, полным ненависти, лишь бы не проснуться однажды от прикосновений к шее и рукам, которые моментально подарят резкую боль. О да, то, как Дазай в самом прямом смысле бросил его на растерзание всем этим бродячим псам? То, как он оставил Акутагаву одного бороться за выживание в этом гнилом месте? Ох, проводя с Дазаем все больше времени, Акутагава понял, что это было очевидно и ожидаемо. Потому что Дазай был буквально ребенком этой тьмы и гнили, и отвращение в нем плескалось вместе с ненавистью вместо крови. Ему было совершенно плевать на чувства других, он искал только выгоду в людях, которые не являлись его. Акутагаве не повезло родиться тем, кого Дазай-сан принимал за пыль и грязь под ногами. О, но разве мог Дазай-сан принимать его за нечто настолько значительное? Нет-нет, он видел в Акутагаве даже не пыль, ничтожную, но всё-таки незаметную, а вещь, неразумную зверушку, которую утопить даже жалко. Но даже псов бродячих, которых он ненавидел, Дазай любил больше, чем Акутагаву. Так было всегда. С первых лет в Мафии Акутагава вроде как даже смирился, видя постоянно отношения Двойного Черного, где Дазай-сан, несмотря на уколы-насмешки, все равно общался с Чуей-саном как с равным. А потом Дазай-сан ушел, оставив после себя только запах бинтов, пропитанных кровью, и Акутагава мог только локти кусать, так и не получив признания, так и не став в глазах этого жестокого, темного человека тем, кто заслуживал перестать быть не более, чем зверьём, неспособным к обучению. Акутагава был растерян, напуган и зол, он мечтал днями и ночами отыскать того, чье признание он ждал столько лет. А потом Дазай засиял, сменив свой чернильный костюм, делавший его похожим на олицетворение смерти, на бежевый плащ. Заменив Акутагаву, чья способность чернее ночной тьмы поглощала пространство, на какого-то… Мальчишку! Акутагава не признается, что у него мелькала надежда на то, чтобы Дазай в самом деле изменился. Что он возможно… Наконец сможет признать его, как равного. Даст ему шанс показать себя? Но его мечты разбились в который раз, стоило Дазаю просто появиться перед ним, заговорить и дать понять, что Акутагава все ещё в его глазах даже не пёс без семьи и дома, а вещь, игрушка, которую выбросить не составит труда… О, это так интересно и жутко, ведь Дазай-сан в самом деле не страдал особо перед тем, как Акутагаву выбросить за ненадобностью. Но и на этот раз Акутагава смирился, пересилил себя в который раз за эту вечность, за кошмар длиною в жизнь, чтобы просто… О, он сам не до конца понимал, что хотел сказать всеми этими поджатыми губами, словами, что он так и не произнес вслух… Он мог бы перестать гнаться за солнцем, которое Дазай-сан захотел присвоить себе, но Акутагава… Он так поступить не мог, он слишком устал ждать и надеяться, даже когда надежда давно выцвела и раскололась на мелкие кусочки, больше похожие на пыль и песок. Акутагава хотел, возможно, уже себе доказать, что он достоин жизни и всего остального, чего Дазай-сан никогда не подумал бы ему дать. А потом в нем что-то щёлкнуло, стоило увидеть их главного врага, стоило ему осознать, что если не его жертва, то тигр умрет. Как Акутагава мог променять Дазай-сана на какого-то там Очи Фукучи, когда тот предлагал стать своим учеником? Акутагава без каких-либо сожалений послал ублюдка в преисподнюю, чтобы потом подставить шею и дать тигру возможность действовать, возможность выжить и как-то… Помочь всему миру? Акутагава закрыл глаза, думая, что делает это навсегда, без каких-либо сожалений. Может, единственное, о чем он думал, было нечто, похожее на: «вот бы Дазай-сан похвалил меня хоть раз». Хм, момент, когда он открыл глаза, излечившись, оказываясь, от чертового вампиризма? Ох, он почувствовал лишь боль и усталость от неизвестного количества времени, которое он провел в качестве машины для убийств. (Дазай-сан оказался прав, говоря о том, что Акутагава не способен испытывать жалость, что он может лишь убивать и быть послушным псом, который ждёт сигнала хозяина, — заткнись, тупой голос). А потом такой же усталый и потухший Чуя-сан рассказал, что помнил: все, какого-то чёрта. О, Акутагава не хотел знать. Если бы он прислушался к интуиции, которая вопила, что ему не понравится услышанное, то его сердце не разбилось бы в который раз. Но Акутагава лишь замер в слепом блаженстве, когда Чуя упоминул вскользь Дазая. И о да. Лучше бы Акутагава в самом деле не знал. Лучше бы он не видел, будто вживую: как какой-то там Сигма, который захлёбывался под водой (Акутагава смог бы продержаться дольше), как пытался всплыть на поверхность, которая горела очень ярко, а потом… А потом Дазай-сан просто… Спас его? Жизнью затем пожертвовал, чтобы спасти того… Того, кого даже дня целого не знал? Акутагава заплакал бы, будь в его сердце меньше кинжалов и шипов, если бы Дазай-сан не приучил его к тому, чтобы вечно держать маску спокойствия и безразличия. Но ни у него, ни у Чуи-сана слез не было — они высохли давным-давно, когда Дазай предал из обоих ещё в самый первый раз. О да, от этого было чертовски больно, Акутагава уяснил. Больнее даже, чем осознавать, настолько одержимость Дазая Ацуши бестолкова. О да, сердце Акутагавы сжалось от боли, когда он осознал, что Дазай-сан, тот, кого он так жаждал и боготворил, променял его на кого-то другого снова. Именно поэтому Акутагава нашел лишь единственный честный по отношению к себе (в первый и последний раз) выход — он сбежал, как его наставник бывший наставник когда-то. Сбежал, чтобы начать новую жизнь вдали от боли и разбитого сердца. Он не удивляется, когда тигр (Ацуши, его зовут Ацуши, — внутренний голос говорит с придыханием) следует за ним. Ох, может, он удивляется только самую малость?

[И опять упала на пол Переклеенная ваза, Вроде понял абсолютно все, Но, блять, С какого раза?]