Лето. Лагерь. Любовь.

Среди тухленьких хвой, покрытых мхом и ржавчиной, по разбитой асфальтированной дороге плетётся старенький пазик, наполненный детьми. Он то и дело подскакивает на кочках, когда резко объезжает ямы, мотыляя своих пассажиров по салону. Миша выдыхает в сложенные на портфеле руки. Ещё чуть-чуть, и его вырвет. Ему плохо, хочется курить и поскорее выйти на воздух. Пазик наполнен точно такими же подростками, как и он. Только они, в отличие от Миши, более оживлённые. Что-то жужжат над ухом, громко кричат, вертятся туда-сюда и норовят то ли в драку полезть, то ли отдавить друг другу конечности. Кто-то рад новой смене, кто-то — красивым мальчикам в отряде. Кто-то уже ноет о том, что хочет домой и отправили их сюда на каторгу родители, хотя они выехали только двадцать минут назад. Много новых лиц, и все ужасно раздражают. — Ты как? — он чувствует, как чья-то ладонь несмело касается его плеча, привлекая внимание. Миша поднимает голову, утыкаясь мутным взглядом в обеспокоенное лицо вожатого. Он тут же убирает руку, а его прикосновение отдаётся по телу чем-то эфемерным. — Тошнит, — блекло отвечает Миша и облизывает сухие губы вместо того, чтобы послать его куда подальше или соврать, что всё нормально. Так было бы привычнее, но вожатый — молодой парень, может, на пару лет старше самого Миши, и он точно был ни в чём не виноват. — Это из-за духоты. Может, снимешь куртку? — миролюбиво предлагает вожатый, на что Миша тут же щетинится и недовольно хмурит густые брови. — Нет, — резко отвечает он, поджимая губы. Штормовку он точно сейчас не будет снимать. Вожатый легко считывает смену Мишиного настроения. Его лицо становится серьёзнее, с губ исчезает улыбка, а голубые глаза будто теряют в цвете. Он тяжело выдыхает, прикрывая глаза. Миша настороженно наблюдает за его действиями, готовый в любую секунду уйти в глухую оборону. Но тот его удивляет. — Воды будешь? — будничным тоном интересуется он и, получив еле заметный кивок, уходит в начало автобуса. Он перекидывается парой слов с другой вожатой-сопровождающей и возвращается с полуторалитровой бутылкой, которую тут же передаёт Мише. — Держи. — Спасибо, Андрей Сергеевич, — благодарит Миша, прочитав имя на бейджике, и скручивает крышку с горлышка бутылки. Становится чуточку легче. Комок тошноты и нервов уже не давит так сильно на горло, а в ушах перестает стучать кровь. Он пытается закрыть бутылку, но чуть было не обливается на очередной кочке. Андрей Сергеевич не торопит, смотрит каким-то понимающим взглядом, от которого становится только хуже. Миша возвращает на четверть опустевшую бутылку хозяину и снова утыкается лицом в сложенные руки. — Станет плохо — говори. — Угу, — отвечает Миша, не поднимая головы. Вернувшийся на своё место Андрей думает, что это пиздец. Весёлое начало смены выходит.

***

Из автобуса дети буквально вываливаются, пускай и весьма неохотно. Они забавно озираются, смеются и тянутся вереницей к воротам лагеря. Возле входа околачивается вожатый в темно-зеленой футболке, крутящий головой в разные стороны, словно китайский болванчик. Молодой парень с высветленным каре и темными бровями раньше ему не встречался. Честно говоря, Андрей тут никого не знал, в этом лагере он сам впервые. В руках у будущего напарника небольшая табличка, на ней ровными буквами написано «Первый отряд», и Андрей понимает, что вести детей нужно туда. — Детей принимай, коллега, — окликает его и сразу же тянет ладонь. — Андрей Князев. — Шура Балунов. Они пожимают друг другу руки и почти синхронно оглядывают шумных подростков, которые потерянно ошиваются вокруг них, теряются в толпах других детей разных возрастов, которые только приехали. От лагеря к лагерю суматоха первого дня не меняется. — Список у тебя? — Андрей смотрит на Шуру и без слов понимает, что тот только табличку при себе и имеет. Балунов чертыхается, хмурится и виновато мотает головой. За подобный косяк надо бы его лично отправить в методический кабинет на растерзание, но отчего-то Андрей решает сам туда сбегать, благо большое административное здание стоит прямо напротив входа. ДОЛ «Лесная сказка» — типичный лагерь 80-го года, поэтому потеряться здесь невозможно, Андрей в таких еще ребенком бывал. Методический кабинет он находит быстро, от входа — сразу направо, мимо умывальников и вешалок. Он только застывает на пороге, осматривает большое помещение со столами, выставленными буквой «п», стульями и развешанными на стенах грамотами и плакатами. Во главе стола сидит старшая вожатая. — Арина Игоревна, — приветствует Андрей начальницу, когда заходит в кабинет. Он делает это непреднамеренно сухо, от чего про себя чертыхается. Ловит короткий, лишенный каких-либо эмоций взгляд и неловко поджимает губы. Это, конечно, не первое впечатление, но прослыть скрягой на новом рабочем месте он не хотел. — Доброе, — отзывается вожатая, закопавшаяся в бумагах. Те хаотично лежали на столе перед ней, одновременно создавая атмосферу рабочего беспорядка и стойкой вселенской усталости. Она быстро прошлась по ним взглядом и ловко выкопала планшетку с закреплёнными на ней листами, чтобы в то же мгновение протянуть её Андрею. На бумагах ёмко значится список отряда из двадцати семи детей. Среди ровных букв, дат рождений и родительских номеров выбивается только одна строка, вызывающе подчеркнутая красным маркером: Горшенёв Михаил Юрьевич. — Арин. — М? — А почему у меня тут Горшенёв выделен? Его не будет или как? — Андрей удивленно вскидывает брови, заметив кислую ухмылку старшей вожатой. — О-о-о, Андрюшенька… — тянет она нараспев, откладывая в сторону бумаги, но голову на него так и не поднимает. — У тебя ещё новый вожатый — Балунов. У него всё и узнаешь. Так что вперед и с песней, Андрей Сергеевич, работы у нас непочатый край. Андрей тоскливо вздыхает и покидает администрацию. Солнце неприятно режет глаза, так что он спешит поскорее напялить солнцезащитные очки. Горе-напарник все так же стоит истуканом, задрав табличку повыше, то ли чтобы детям было видно, то ли чтобы сам Андрей его в этой толпе не потерял. Картина складывается: Шура работает первый год, типичный представитель неокрепших «вожатиков», пришедших за легкими деньгами и массой впечатлений. Второе обеспечено, первое — совершенно не про вожатых. Очередная головная боль для Андрея. Вооружившись списком, Князев начинает перекличку. Фамилии расположены в алфавитном порядке, поэтому до злополучного ребенка, подчёркнутого красным, очередь доходит довольно быстро. — Горшенёв? — Андрей обводит взглядом толпу подростков, собравшихся перед ним. Те завороженно на него смотрят, не разговаривают, хотя вокруг и без того достаточно шумно. Никто не отзывается, даже когда фамилию повторяют ещё раз. Знакомого мученика, которого по дороге укачивало, нигде нет. Закатив глаза, Андрей оборачивается к Шуре: — Где Горшенёв? Шура, уставившись в пол, поджимает досадливо губы и будто на жалость давит. Во взгляде так и читается просьба не рассказывать начальству о его косяках. Виноватые глаза только выбивают из Андрея тяжелый вздох. Хочется, чтобы непутевый напарник сказал хоть что-то. — Возможно, я знаю, где он, — признается-таки Балунов, неловко переминаясь с ноги на ногу. — Ну так ищи, — машет на него Андрей, — пока его кто-нибудь другой не нашел. Шура поспешно отправляется куда-то в сторону леса, оставляя Андрея один на один с кучей подростков, которым ожидание уже порядком наскучило.

***

Певчие птицы шумно переговариваются между собой, окрашивая пением сосновый лес, протянувшийся на долгие километры вперёд. Миша задумчиво смотрит на кроны деревьев, за которыми почти не видно ясного неба, и выпускает горький дым изо рта. Он размышляет о птицах и думает, что хочет жить, как они. Птицы — они же, по сути своей, свободные существа. Они не ограничены в своих действиях. Во всяком случае, не так, как люди. Летают себе, щебечут что-то под нос, строят гнёзда и выращивают птенцов. И пускай в этом и есть что-то людское, всё равно они ощущаются чем-то волшебным. Птицы другие. Интересно, наверное, попробовать поменяться с ними местами. — Ястреб гордый! — неожиданно окликает его откуда-то снизу Шура. Миша опускает взгляд, рассматривая старого друга, ныне — вожатого. — Ты там долго куковать собрался? Тебя Андрей Сергеевич ищет. — Зачем? — Миша хмурится и как бы между делом спрашивает, пока целится в висящую на коре соседнего дерева белку. Белка юрко устремляется ввысь по стволу раньше, чем тлеющая сигарета успевает её настигнуть. Миша раздражённо цыкает и переводит взгляд на Шуру, всё ещё ожидая ответа. — Перекличку проводит. Ты в нашем отряде, кстати, и мы с ним — твои вожатые, — подчеркивает Балунов с такой деловитостью, что аж скулы сводит. — Какая радость, — не скрывая сарказма, отзывается Миша. Андрей Сергеевич вызывал у него чересчур противоречивые чувства, и встречаться с ним ещё раз Мише не хотелось. Он не хочет спускаться. На ветке, куда он решил забраться минут пятнадцать назад из спортивного интереса, было хорошо. И уж тем более он не хочет идти к вожатому с повинной. В том, что его ждёт показательная порка, Миша ни секунду не сомневался. Он уже это проходил, знает — из года в год обязательно находится какой-нибудь состоявшийся «взрослый», что решает попытаться его перевоспитать за двадцать один день. — Ты себе там скворечник ещё не построил? — раздраженно интересуется Шура, уставший стоять под деревом. Первый рабочий день, а он уже по всем фронтам провинился. Даже стыдно как-то. — Как раз думаю над этим. Спасибо за идею, — усмехается Миша, соскребая ногтем кору. — Ты, бл… — Шура вдруг осекается и поглубже вдыхает теплый июльский воздух. — Не хочешь, как нормальные люди, пойти в курилку? Он наклоняется к земле, и теперь с высоты Миша видит только яркое зелёное пятно вожатской футболки. Несколько лет назад он на дух не переносил эту форму. Она вызывала массу неприятных воспоминаний, а с возрастом служила скорее маркером, что общается он с редкостными подлизами и клоунами. — Тебя посвятили в тайну вожатской курилки? — картинно удивляется он. — Ага, разваленная лавочка и мусорка в кустах. Тоже мне, тайна. Спускайся давай! — разогнувшись, Шура, даже не целясь, кидает в него грязную шишку. Она прилетает не ожидавшему такой подставы Мише прямо в грудь. Балунов, тут же округлив глаза, начинает отступать, но почти сразу срывается на бег. Они знакомы не первый год, и уж кому, как не ему, знать все реакции Миши. — Ты охуел?! — взрывается Горшенёв, тут же соскакивая с ветки и ловко приземляясь на ноги. Земля пружинит, отдаваясь волнами электричества куда-то в икры. Миша пригибается, загребает несколько шишек и мчится вслед за предателем. Он быстро нагоняет Шуру, не ожидавшего, что тот действительно за ним побежит, и на бегу запускает шишки прямо ему в голову. Часть ударилась об спину, часть пролетела мимо, одна отскочила от затылка. Резко развернувшись, Шура поднимает с земли шишку и запускает её обратно в Мишу. Так они добегают до домиков. Шура, пытаясь оторваться от обстрела и преследования, отдаёт себе полный отчет в том, как убого он выглядит на фоне своих коллег и уж тем более в глазах детей. Миша, стремясь как следует отомстить нерадивому другу, даже радуется, что по сравнению с Балуновым, вожатым старшего отряда, он выглядит более устрашающе. Полезно, пусть все боятся. — Всё, брейк! — объявляет Шура, силясь отдышаться, и выставляет перед собой руки в защитном жесте. — Всё? Старый стал? — смеётся Миша, хотя у самого дерёт лёгкие после их догонялок. Миша тянется к ещё одной шишке, как вдруг ловит на себе хладнокровный взгляд Андрея Сергеевича. Приходится с самым невинным видом выкинуть шишку в мусорку, прекрасно осознавая, что здесь его фарс уже не прокатит. Миша такой взгляд очень хорошо знает и чувствует на себе постоянно. На него так смотрит только один человек. По спине пробегают мурашки, а синяки на рёбрах начинают неприятно ныть, напоминая о себе, побуждая неловко потереть бока. Миша гулко сглатывает, взглядом ища пути отступления. Глаза нервно, предательски бегают; про себя чертыхается, что зрительный контакт сохранить не выходит. — Горшенёв, ещё раз свалишь куда-то без моего ведома — будешь деревья нумеровать, — говорит Андрей Сергеевич тихим, вкрадчивым голосом, а Миша глупо моргает. Что это ещё за наказание такое? — А пока иди вещи разбирай. Твоя кровать первая у стены. — Деревья нумеровать? — переспрашивает Миша с нервным смешком. — Подождите, то есть, если я вас предупрежу, то в теории могу где-нибудь потеряться? — Нет, — отрезал Андрей Сергеевич, — но, может быть, наказание будет мягче. — Шишки считать? — интересуется Миша и делает шаг назад, едва заметив в голубых глазах раздражение. Андрей Сергеевич даже губы недовольно кривит; того гляди, если прислушаться, можно рык разобрать. — Иди и не мозоль мне глаза. Хотя бы до обеда, — просит вожатый, чуть успокоившись, и Миша понимающе кивает. Он ловит на себе какой-то обречённый взгляд Шуры, пинает попавшуюся под ноги шишку и взбегает по ступенькам в домик. Перед входом, как прилежный ребёнок, разувается и заходит в комнату, рассчитанную на десять человек. Один из парней тут же испуганно прячет одноразовую электронку, попутно чуть не выронив её из рук. — Тьфу! Напугал, — ругается он же. — Ты в курсе, что с одноразками тут палят как нефиг делать? — сообщает Миша, взглядом цепляя упомянутую вожатым кровать. На ней уже развалился какой-то парень, поэтому Горшенёв, особо не церемонясь, падает прямо на неё, спихивая часть вещей в сторону. — Эй, я здесь сплю! — Ничё не знаю, — небрежно бросает Миша, заводя руки за голову. — Мне Андрей Сергеевич сказал, что я. Иди у него спрашивай. — Тебе надо — ты и спрашивай! — Мне норм, — почти философски отзывается Миша. — Не я же на полу спать буду. — Так это ты тот самый Горшенёв? — интересуется парень, заставив-таки обратить на себя внимание. Шатен, длинные волосы собраны в хвост, футболка с логотипом «Гражданской обороны». Миша вдруг ловит себя на мысли, что они подружатся. — Ага. Михаил, можно Миша. Фамилию уже знаешь, — протягивает он руку. — Юра. Злобин, — тот пожимает её в ответ. В процессе бессмысленного скидывания вещей в шкаф Миша знакомится с Юрой ближе. Оказалось, что Злобин вполне интересный, творческий и самобытный парнишка, а самое главное — с гитарой. Он еще что-то про друга рассказывал и про то, что приехал он в лагерь в первый раз в жизни, однако всё это не вызвало в Мише такого интереса, как наличие музыкального инструмента. Он, несмотря на свою любовь к созданию проблем, музыку любил. Вслух никогда бы в этом не признался, но возможность поиграть на гитаре никогда не упускал. Впрочем, возможность эта выпадала крайне редко, оставляя Мишу с гитарой один на один в самые темные времена. Первый день заезда течет нарочито медленно, словно мед из бочки. После заселения происходит небольшое знакомство, а затем начинаются какие-то глупые игры, которые за столько лет уже начали раздражать. Спасибо хоть, в снежный ком играть не заставили. Миша совсем не горел желанием запоминать двадцать шесть имен. Нет, он не ставит себя выше других, просто не нравятся ему эти сверстники. То и дело поглядывают на него искоса, будто товар на витрине оценивают. У кого-то в глазах читается отвращение, у кого-то они пустые и отрешенные, кто-то явно нарывается на драку, раз, стоит лишь посмотреть в ответ, усмехается и отворачивается. Изображать заинтересованность долго не получается, в какой-то момент все имена ускользают из памяти и вот Миша никак не может вспомнить, как зовут девочку напротив него. Её высветленные яркие волосы торчат в разные стороны, словно солома. Она ему улыбается и отчётливо имя своё проговаривает. Тома. Все равно потом забудет. За играми время тянется немного быстрее — все еще скучно, но окружающие пейзажи невольно вызывают чувство приятной ностальгии. Вон на том заборе он в попытке его перелезть порвал штаны от кармана до пояса, хотя это лучше было и не вспоминать; там, за душевой, он нашел ежиное гнездо и еще некоторое время наблюдал за маленькими ежатами, пока мама-еж не стала на него фыркать и рычать; на крышу той старой полуразвалившейся беседки он залез в прошлом году, когда новенький вожатый хотел его отвести в методический кабинет; на ту трухлявую сосну вдалеке он забрался, чтобы во время вожатского сафари позлить диджея в аляпистом костюме попугая. Все эти воспоминания по-особенному греют где-то под грудью, жаль только, что приказной армейский тон рушит всю атмосферу. Андрей Сергеевич разговаривает с детьми так, будто они приехали не в лагерь, а на военные сборы, призывает быстро построиться на обед. Дети стекаются, разбиваются на пары и по двое становятся в ряд. От обыденности этих действий, приправленных напускной военной выправкой, сводит скулы. Миша встает с Юрой, цепляется за него как за единственного адекватного человека из всех. Шура же предатель, он теперь тоже вожатый! В обеденной суматохе ничего нового не происходит, и это так сильно давит, что шум в голове сплетается со звоном стаканов и ложек. Миша без энтузиазма ковыряется в своем супе, то и дело бросая хитрые взгляды на хлеб. Идея в его голове обретает явные очертания почти моментально. — Пс, Юр! — Миша толкает его в бок. Содержимое его ложки выливается рядом с тарелкой и тот досадливо поджимает губы. — Давай спиздим хлеб? — Зачем? — тут же спрашивает Злобин, едва наклонив голову набок. — Ё-мое, да весело это! — Миша смотрит на него, как на тупого, и заговорщицки добавляет. — Можно ежиков приманить. Юра мнется, виновато смотрит куда-то в сторону вожатского стола, потом на Мишу, потом опять на стол и наконец успокаивается, уставившись на суп. — Андрей Сергеевич запретил выносить еду, — тянет он неуверенно. — Увидит же. Да и там на входе вожатая какая-то стоит. Миша тут же задирает голову и убеждается — правда стоит. Но не какая-то вожатая, а старшая. Точно не вариант. Еще оставит до конца обеда дежурить, карманы потом от крошек до конца смены не вычистишь. — Скучный ты, — от досады окончательно теряется аппетит, поэтому Горшенёв тут же встает и уходит с тарелкой на раздачу. По возвращении в корпус их сразу гонят на сончас. Миша думает, что взрослые вечно врут и недоговаривают, называют все по-другому, только чтобы дети ничего не поняли. Иначе он объяснить не может, почему послеобеденный сон, длящийся два часа, называют часом. Ужасное вранье и самое скучное времяпрепровождение. Спать ему не хочется, участвовать в бессмысленных разговорах о девочках из отряда — тоже. Их лица даже не осели у него в памяти. А обсуждать свою жизнь… Ему и рассказать-то толком нечего. Кому какая разница, в каком районе он живёт и чем занимается? Благо его в разговор никто и не увлекает — можно отвернуться к стене, надеть наушники и монотонно перебирать тексты в заметках телефона. Стихи собственного сочинения и незатейливые рассказы-страшилки Миша хранил за сложным цифровым паролем, заметку назвал «Список продуктов», чтобы точно никто не полез смотреть. Да и он никому не показывал, только иногда читал вслух младшему брату. Его стихи — это что-то личное, чего он даже под дулом пистолета никому бы не показал. Слова постепенно складываются в рифмованные предложения, и на остаток дня Миша погружается во флегматичный транс. И полдник, и беготня по лагерю, и ужин проходят мимо него, сплетая мысли в клубок старой, износившейся пряжи. Даже сам себе он объяснить не может, почему его душа сегодня не лежит к фарсу и проделкам. Наверное, таков побочный эффект от вечного пристального внимания Андрея Сергеевича. Интерес к происходящему появляется только в концертном зале лагеря, где их ровным рядом усаживают на вечерку. Сегодня в программе театральное знакомство с вожатыми, погружение в смену и прочие развлечения, которые Мише за столько лет уже претили. Выудив из кармана телефон, он уже думает вновь погрузиться в стихи, но моментально получает от Александра Валентиновича — то есть, Шуры — скромный подзатыльник. Тот стоит прямо у него над душой, а значит, придётся послушно смотреть, как вожатые в клоунских нарядах делают вид, будто они артисты МХАТа. Все это действо кажется Мише унылым: вот на сцену выбегают все «актёры», снова танцуют вожатский танец, потом звучит громкая речь от педагогического организатора, затем — от старшей вожатой, только директора опять нигде не видно — слишком он важный, чтобы появляться на людях. Потом свет окончательно гаснет и под музыку на сцену выходит… Андрей Сергеевич? Миша его не сразу узнает — на нем масса грима, огромная цветная рубаха и шапка с бубенцами. На сцене он смотрится так органично, что приходится шумно сглотнуть. Смена «Сказки Скомороха», и главная роль — у него.

***

Остаток вечера проходит для Андрея на позитивной ноте. На кураже у них с Шурой даже не возникает проблем с тем, чтобы раздать второй ужин и уложить детей спать. Прежде, чем отправиться на планёрку, Князев ещё и успевает в каждую комнату зайти, пожелать всем спокойной ночи и проверить подозрительно тихого Мишу. До начала планерки в помещении каждый раз стоит шум: вожатые обсуждают детей и прошедший день, прерывая эмоциональные рассказы шутками разного качества. Андрею вожатские сборы нравились, они означали, что можно не притворяться до жути серьезным и быть собой, посмеяться в своей компании и не бояться, что какое-нибудь лишнее словцо услышат дети. — Так, давайте начинать! — громко оповещает Арина Игоревна, оглядев всех присутствующих. Вожатые, словно дети, ровно усаживаются за столом, и только диджей Костя остается стоять около стола с чайником. — Сразу по численности, потом отчёт. Первый отряд? — Двадцать семь детей. Все доехали, всех расселили, — Андрей подбирается на стуле и вдруг замечает на себе удивлённые взгляды собравшихся. Сначала ему кажется, что он что-то не то сказал, но потом понимает, что дело в другом. — И ничего не случилось? — старшая вожатая не сводит с него пристального взгляда, нервно крутит ручку в руках. Андрей мотает головой. — А Горшенёв? — Ну, он на перекличке сбежал, а потом тихим был. Кто-то от таких новостей аж закашливается. В комнате повисает напряжённая пауза, пока Костя не начинает посмеиваться. — А вы с Шурой его точно не убили? Может, он тихий, потому что с утра уже в лесу труп лежит? — кто-то даже в голос смеётся. — Да нет, лежит спит. Могу у Шуры спросить, он проверит. Вожатые переглядываются, смотрят то на Андрея, то на Арину, то друг на друга. У кого-то в глазах читается шок, у кого-то — зависть. — Да ну, бред какой-то, — ровным голосом подытоживает Саша Щиголев.