Лето. Лагерь. Любовь.

Второй день всегда стремительно набирает обороты, задавая скорость всей смене. Уже с утра вожатые спешат с новостями, вкрадчиво рассказывают план дня, устанавливают правила и читают с бумажки требования к пожарной безопасности. На памяти Миши только одна вожатая рассказывала эти правила сама, весело, с некой долей театральщины, развлекая двенадцатилетних детей на потеху всей округе. Теперь она ходит по лагерю и теми же театральными жестами гоняет вожатых работать. Андрей Сергеевич пытается приблизиться к идеалу, порой лишь подглядывает украдкой в листок, но выходит у него суховато и все еще по-армейски. Мишу даже передергивает пару раз, то ли от утреннего холода, то ли от строгой интонации. За официозными речами идет небольшой мозговой штурм. Скоро начало смены, надо себя показать, а значит, по плану — вечер визитных карточек. Тема в этом году заманчивая, русский фольклор вперемешку с готическими сказками. Назвать отряд нужно согласно тематике, и энтузиазмом лица старших ребят не блещут. Горшенёв так и вовсе решает, что обременять себя долгими размышлениями не собирается — без него всё придумается. Ему бы хотелось улизнуть, но пристальные взгляды Александра Валентиновича и Андрея Сергеевича слишком часто сходятся на его фигуре. Это даже нервирует, подобная реакция была ожидаемой — опрометчиво думать, что им в красках не рассказали про все его косяки, но настроя на проделки у него не было. Голова пустовала, из-за чего всеобщий мозговой штурм заполнял его мысли, как бы он ни сопротивлялся. «Не буди лихо, пока оно тихо», — вскользь мелькает у него в голове, и губы невольно расползаются в улыбке. — А че думать-то, ё-моё? — со смешком заявляет Миша, обращая на себя внимание. — Давайте назовемся «Лихо одноглазое», и дело с концом! Он вскакивает со ступенек домика и вальяжно прохаживается под взгляды сверстников. Те смотрят с разной степенью вовлеченности: кто-то зацепился за идею, кто-то принялся её оценивать, а кто-то так и продолжил пустыми глазами пялиться куда-то в сторону. — А девиз у нас будет: «Не буди лихо, пока оно тихо»? — не без иронии интересуется Андрей Сергеевич, складывая руки на груди. Такое вероломное совпадение даже оскорбляет, будто они друг у друга в головах копаются. От этого Миша обиженно на него фыркает. Под общий гомон название приживается, да и девиз тоже. Только участие самого Горшенёва не поощряется, с точки зрения его самого, ведь одна из девочек — та, что все Янкой называли, — предлагает в визитке отдать ведущую роль главному сумасброду лагеря. Он ведь и есть Лихо, если верить местным сплетням. Почему-то это идея всем нравится. В веренице предложений рождается общая концепция; кто-то уже обсуждает отрядный уголок, кто-то скачет вокруг Миши в попытках объяснить, что нужно показать на сцене, и всё это под хитрые и довольные взгляды вожатых. Весь процесс из туманного образа превращается в полный творческий хаос, где его тащат то в гримерку, то репетировать, то слова для сценки придумывать, и продыха нет до вечера. А в награду за мучения ему достаётся лишь новость про предстоящую вечернюю дискотеку.

***

Сколько бы лет Горшенев ни ездил в лагерь, дискотеки всегда были, есть и будут отстоем. Не в обиду Косте, но даже он не может идти против толпы, нелепо дрыгающейся в такт очередному хиту-однодневке. Девочки, как улей, жужжат прочь с ужина, в красках обсуждая, кто и что наденет. К большой радости мужской части отряда, они уже выросли из своих платьишек в яркий цветочек и теперь демонстрировали красивые ножки, прикрытые короткими обрезками ткани, именуемыми юбками, преимущественно клетчатой расцветки или же джинсами, облегающими конечности второй кожей. Красивые они, эти девчонки. Только не понять, хоть убейте, зачем все это? Миша не может не оценить их старания, видно, сколько трудов и косметики было потрачено, но для кого? Парней? Да эти лоботрясы пубертатного рассвета кроме открытых участков кожи ничего не видят и видеть не хотят. Но девушки кажутся красивее, когда не стараются. Когда у них милое гнездо на голове поутру или прекрасный румянец после бега через все поле, или ямочки на щеках от заразительных улыбок, или… А вот это всё не искреннее, поэтому не цепляет. — Ребят, все готовы? Если да, то стройтесь, если нет, то быстрее, — голос Александра Валентиновича звучит предсказуемо нудно. Вслед за этим, как гром после молнии, показывается Андрей Сергеевич. Такой улыбчивый, что тошно становится. Неужто старикам тоже захотелось кости размять? — Не толпитесь, вставайте по парам. Как стадо сбились, — в голосе вожатого появляются новые нотки, которые можно принять за растущее раздражение, что никак не вяжется с его выражением лица. Мише кажется, что пионерские лозунги нанесли Андрею Сергеевичу психологическую травму и теперь он пытается подселить её подрастающему поколению. Что странно, ведь он не путешественник во времени и не выглядит как старая учительница истории с совдеповской выправкой. — Кто шагает дружно в ряд? Пионерский наш отряд, — полушепот Миши вызывает смешок у Юры, закатывание глаз рядом идущих девчонок и вопросительный взгляд Андрея Сергеевича, у которого, оказывается, поразительно хороший слух. Миша вынужденно встаёт в конце колонны в пару своему одиночеству, надеясь, что по дороге можно будет потеряться или хотя бы свернуть в родимые дебри леса и сколотить себе скворечник, как предлагал Балу. — Горшенёв, я нутром чувствую, что ты уже думаешь, куда бы лыжи навострить! Ко мне иди, вместе пойдем, — своим призывом Князев вызывает дружный хохот. — Медляки я с вами танцевать не буду, раз подружку не нашли. После дня затишья население лагеря наблюдает за словесной перепалкой, затаив дыхание и ожидая нечто скандальное. «Прям как гиены, ё-моё», — мелькает в Мишиной голове. — Ногами быстрее шевели, шутник! — велит Андрей Сергеевич, и Миша, втянув голову в плечи, чтобы казаться меньше, старается послушно плестись рядом. Дети неровными колоннами тянутся к лагерному клубу, толпятся у входа и медленно заходят в душное и темное помещение. Оттуда с конца ужина громко играет музыка, ведь диджей и старшая вожатая бегут туда почти сразу. К ним обычно подтягиваются фотограф, педагог-организатор и парочка лодырей-вожатых. Иногда можно почувствовать, как со стороны леса тянется запах табака, будто никто не почует, как эта педагогическая кодла украдкой курит меж ограды и зданием клуба. Миша прекрасно всё это знает, он еще пару лет назад их всех там нашел — прятались, как школьники, и юрко убегали через черный вход. Ему тогда казалось, что это странно, сейчас он неловко трясет головой, чтобы отвадить мысли о том, что ему хочется такой же странной свободы. На территории лагеря свободней птиц и вожатых могут быть только сосновые шишки в полете на землю. Дети на танцполе быстро распределяются в круги по интересам. Они веселятся так, что любому вожатому и самому хочется хоть на пару минут забыть об ответственности, пуститься в пляс и танцевать так, как получается. Но вместо этого Андрей наблюдает за тем, как танцует его отряд, и радуется за него. Хотя музыка здесь, конечно, была так себе. Надо будет подойти к Косте и подкинуть ему парочку действительно хороших треков. В тишине между песнями вдруг раздаётся хлёсткая пощёчина. Удивлённый Андрей поворачивает голову на шум. Перед сценой в небольшом круге стояли его ребята и, по ощущениям Андрея, именно там произошёл какой-то конфликт. Он уже собирается было подойти, как замечает, что дети и без него разбираются. Вера раздражённо выговаривает какому-то парню с коротким ёжиком на голове. Девушки за её спиной чуть ли не копируют её позу и что-то периодически поддакивают. — Андрей Сергеевич, — доносится Мишин голос откуда-то за спиной, и Андрей от неожиданности вздрагивает. Суперспособность у Миши, что ли, такая — выскакивать, как чёрт из табакерки? — Что-то хотел? — спрашивает Андрей, краем глаза наблюдая за Верой. — Можно я пойду где-нибудь пошастаю? Желательно не здесь, — Миша мнётся и поджимает губы. Видимо, не привык у кого-то отпрашиваться и при этом получать положительный ответ. — Ключи от домика с Шурой передашь, — кивает ему Андрей и вытаскивает из заднего кармана связку. — Если тебя кто-то увидит, будешь до конца смены со мной за ручку ходить, как маленький. — Спасибо, — Миша чуть ли не сияет, забирая у него трофей. С лёгким озорством прокручивая звенящие ключи на пальце, Миша практически бегом вылетает из душного клуба, но у самого входа по невнимательности сталкивается с каким-то парнем, раздраженно щёлкающим зажигалкой. Личность выглядит весьма маргинально, но не Мише кого-то судить: гладковыбритый, одетый как типичный быдлан, в убитых гадах, к общению не располагает совершенно. Горшенёв извиняться не собирается — наоборот, с лёгкостью вступил бы в словесную перепалку, учитывая, что незнакомец дружелюбно настроен не был. Курить хочется больше. И гитару в руках почувствовать. Но лагерное божество сегодня настроено против Миши. — Смотри куда прёшь! — повысив голос, парень отталкивает Мишу от себя за плечо. Он недовольно скалится, будто собирается зарычать, как дикий зверь. — У меня, в отличие от некоторых, глаза не в жопе. — Чё сказал?! — взрывается было парень, но спустя секунду в его глазах мелькает осознание. — Погоди, ты ж этот… Король Шутов, во! Быдлан пихает Горшенёва по-дружески в плечо и расплывается в идиотской улыбке, будто надеется на одобрение кумира. Однако у Миши желания разговаривать нет, да и не хотелось иметь таких скверно выглядящих фанатов, что могут и оставшиеся зубы выбить. — Ага, — вяло отзывается он и, не обращая на него никакого внимания, направляется прямо к домикам.

***

Добравшись до обиталища, Миша идет в мужское крыло, где среди Юркиных вещей быстро отыскивает чёрный чехол гитары и вместе с ним выходит на улицу. Уже по знакомому маршруту, в обход и за ровным рядом домиков, он выдвигается к вожатской курилке. Надеется, что там никого нет и все вожатые в клубе, однако кто-то там всё-таки сидит. — Да не дрейфь, падай, — говорит ему светловолосый парень. На кого-то из вожатых мало похож. Лицо знакомое, но где он его видел, Миша не может вспомнить. — Тут главное старшей не попадаться на глаза, а так норм. — А почему вы не на дискотеке? — интересуется Миша, садясь на лавочку и распаковывая гитару. — Да я сдуру с диджеем цапанулся, так что пока стараюсь не отсвечивать, — хмыкает он и протягивает ему руку. — Я Влад, фотограф. — Миша, из первого отряда. — Наслышан. Молва о тебе по всему лагерю бродит, — с ухмылкой отвечает светловолосый. Из легенд о шалостях маленького беса, которые ему описывали во всех красках, уже впору составлять сборники и издавать массовым тиражом как официальный мерч лагеря. Владу больше всего нравится история о том, как некий Миша — хотя все прекрасно понимают, что конкретный — торговал жвачками в форме сигарет за реальные деньги и продавал детям из младших отрядов. Ну разве не гениально? Он делает последнюю затяжку и окидывает взглядом нового знакомого. Тот сидит и не знает, куда себя деть — похоже, не просто помузицировать пришел, видно, как жадно табачный дым вдыхает. Влад посмеивается, туша сигарету о бортик мусорки. — Ладно, не буду тебе мешать. Он уходит чуть ли не бегом. Возможно, правда мешать не хочет. А может, просто чтобы его не увидели рядом с курящим подростком. Ему-то тоже по шапке прилететь может. Мише, если честно, фиолетово, есть у него компания или нет, но Влад показался ему забавным. Суетливый какой-то. — Бля, что б рубануть?.. — настроение подвешенное, хочется отвлечься. Тело, взяв гитару, действует на автопилоте. Рука ложится на гиф, лаковый корпус деки приятно холодит кожу даже через слой футболки, вызывая мурашки. Миша уже поймал родство с инструментом, хотя ещё не сыграл ни одного аккорда. На пробу перебрав струны, он подтягивает колки, и следующий звук выходит кристально чистым. Пальцы выставляют первый аккорд наугад, без цели сыграть что-то конкретное, и вскоре всё превращается в музыкальную импровизацию. Миша чувствует, как немеет запястье, но абстрагируется от ощущения, растворяясь в переплетении звуков. Мажорный бой в начале плавно переходит в минорный перебор, и это такая очевидная метафора жизни, что Горшенёв не может удержаться от горькой ухмылки. Мозоли на пальцах притупляют боль, но фаланги начинают краснеть и опухать, но уж лучше это, чем саднящее чувство, растекающееся по спине и рукам. Эта боль хотя бы оправдана, она получена как результат того, что заставляет жить. Жить в этот конкретный миг. Тупой попсы с дискотеки в этой части лагеря почти не слышно и звуки вечернего леса служат ему аккомпанементом — ему не нужен ни нож, ни арбалет, чтобы чувствовать себя его хозяином. Что-то конкретное играть не хочется и потому, что лесу это не нужно. Как всё-таки божественна и проста природа. Сейчас Мише просто хорошо и спокойно наедине с собой и музыкой. Утихомирив метавшуюся душу, Миша аккуратно убирает инструмент в чехол и закуривает, молясь, чтобы никто не решил в эту самую минуту заглянуть на огонёк. Пришло время возвращаться обратно в палату больных неизлечимой болезнью, имя которой попсятина. Хабарик летит, как обычно, мимо, но следы преступления следует замести, иначе казнят.

***

Утро третьего дня начинается слишком спокойно, чтобы быть правдой. Андрей пьёт растворимый кофе три в одном, скроллит ленту в телефоне, хоть интернет в лагере и не очень хорошо ловит, и периодически затягивается мятной электронкой. До официального подъёма детей есть ещё минут тридцать точно, но чужие будильники хорошо слышатся через тонкие стены. Повезло Андрею с отрядом. Ну, или почти. Шура тихо хмыкает под шелест вожатского дневника, а следом Андрею прилетает сообщение. Он тихо ржёт над очередным мемом с волком и чуть было не давится кофе, когда слышит громкий девичий визг из соседней комнаты. Пару секунд они с Шурой играют в удивлённые гляделки, и Андрей, горестно вздыхая, на правах старшего идёт разбираться, что случилось. — Чего орёте, как свиньи резаные? — распихав внушительную толпу из сонных парней, собравшихся у входа в комнату, Миша попадает в святую святых — комнату девочек. Он заливается хриплым смехом, когда видит их, забравшихся на кровати и схватившихся друг за друга. Весь пол в комнате был усеян крупными улитками, которые попали сюда непонятно как. За ночь они исползали почти весь пол и теперь на деревянных досках в свете солнца можно различить отчётливые дорожки из слизи. Миша смеётся до тех пор, пока плечами не ощущает нависшую над ним тень. — Что здесь происходит? — спрашивает Андрей Сергеевич, обращаясь ко всем сразу, будто кто-то способен дать ему хоть какой-то ответ. Остановившись взглядом на Мише, вожатый чуть ли не взрывается. — Горшенёв! Миша последовательно обводит взглядом комнату, в которой одни предатели. Смотрит то на улиток, то на девочек, то на злого вожатого, и думает, что жизнь к нему несправедлива. Хоть с пеной у рта доказывай, всё равно же не поверят — он ещё и как истукан стоит посреди места преступления. Отлепив ближайшую улитку с пола, Миша аккуратно гладит её по панцирю. — Это щас прозвучит безосновательно и подозрительно, но даю свой сколотый зуб, это не я, — криво улыбаясь, говорит Миша и, проталкиваясь через толпу, выходит в коридор. Он смотрит на вожатого жалобным взглядом, но оправдываться не спешит — по взгляду видит, что бесполезно. — Я Вас у вожатской подожду. Вместе с Александром Валентиновичем. По пути в вожатскую Миша со злости пинает стену. Тупая боль бьет по пальцам и становится совсем досадно. День сегодня точно не его. — Шу-у-ур, — тянет он, опираясь на дверной косяк. Дверь неспешно открывается, и вот в проеме возникает второй вожатый. — Что ты натворил? — ни капли не удивлённый его поведением, спрашивает Александр Валентинович. — Да почему я-то сразу?! — раздражённо восклицает Миша, но эмоции его быстро меняются, и уже с милой улыбкой он добавляет. — Протяни руку. — На кой? — однако руку всё же вытягивает. Ни капли не жалея, Миша сажает толстую улитку прямо в центр ладони, наслаждаясь перекосившимся лицом вожатого. Александр Валентинович тут же стряхивает её на пол, неестественно кривя лицо. — Мишань, доиграешься же! — Да ну не я это! — Ты вполне на это способен, — не соглашается Шура. — То есть, ты мне не веришь? Шура ему не отвечает, лишь многозначительно смотрит, приподняв густые брови. Его выражение лица считывается сразу же правильно, и Горшенёв недовольно и обреченно вздыхает. — Да, пизд… — Миша затыкается, как только чувствует, как крепкая рука пихает его в вожатскую. Князев особо не церемонится, заталкивает обоих в комнату и резким движением усаживает Горшенёва на стул. — Андрей Сергеевич, если вы меня убивать надумали, то я себе место присмотрел, — он внимательно заглядывает в лицо вожатого и прикусывает губу, когда понимает, что тот шутку не оценил. — Ну а вообще, это не я. — Не ты?! — переспрашивает Андрей, явно сдерживаясь, чтобы не сорваться на яростный крик, и по одному только взгляду Миша видит — не верит. Почему-то от этого было обиднее всего. — Ну, раз не ты, то поможешь девочкам убрать комнату. Брови Миши удивлённо взлетают вверх. Он кусает губу до крови, лишь бы не высказать что-то едкое в сторону вожатого, но вместо этого только ловит брошенную Александром Валентиновичем тряпку и молча уходит из комнаты. Горшенёв сразу идет к девочкам в комнату, стараясь на них вообще не смотреть, чтобы не видеть сердитые глаза. Доказывать что-то кому-то бесполезно, бесполезно и надеяться, что они сейчас встанут и начнут ему помогать. Скорее на носочках ретируются из комнат. Смотрят подозрительно в надежде, что тот побыстрее справится с беспорядком и они смогут привести себя в порядок хотя бы до завтрака. Миша досадливо поджимает губы, собирает улиток в тряпку как можно быстрее, чтобы избавиться от прожигающих до костей взглядов. Ему некомфортно, он чувствует молчаливую злобу каждой из девочек так отчетливо, что горло давит до кашля. Будто избитый волк, он только смеха не слышит, одни шорохи и недовольные вздохи. Лучше бы осуждали вслух, лучше бы закатывали глаза и отворачивались. Лучше бы оставили его одного.

***

Распорядок дня был успешно сорван и первый отряд на зарядку так и не попал, благо успели накрыть на завтрак. Андрей уже предвкушает, как будет нелепо оправдываться перед старшей вожатой, как только она заприметит его перед началом линейки. Они в колонне стоят первые, как самые старшие выводят весь лагерь на главную площадь с флагом у Шуры в руках, сложно не заметить. Дети стоят ровно по парам, тянутся вдоль аллеи ровным строем. Шеренга простирается далеко, в конце еле виднеется Саша Леонтьев с флагом вожатского отряда. Ему вообще не хватило места, чуть ли не за административным зданием стоит, окруженный самыми маленькими подопечными. Солнце приятно греет и утренняя прохлада быстро сменяется липкой духотой, от которой при малом дуновении ветра кожу обжигает холодком. Музыка уже звучит из колонок. Костя стоит почти в самом углу лагерной красной площади, чтобы не бросаться сильно в глаза, Владик уже вовсю бегает вокруг отрядов, фотографируя то счастливых детей, то вожатых, натягивающих улыбки, едва завидев объектив камеры. Арина Игоревна, пересекая площадь и пританцовывая под громкую музыку, уже шагает к первому отряду. Её глаза скрывают темные очки, отсвечивают ярким перламутровым блеском, так что о намерениях можно только догадываться. И даже несмотря на широкую улыбку, Андрей Сергеевич воодушевлен не был. — Чё, первый отряд, как зарядка прошла? — тут же спрашивает старшая, подойдя ближе, и улыбается. Она оглядывает обоих, потом и на Горшенёва посматривает, что так кстати стоит в колонне первым. — Я бы сказал, склизко и медленно, — отзывается Князев, и Шура рядом с ним прыскает со смеху. Арина лишь хмурит темные брови и отмахивается, уходит куда-то дальше по отрядам, проверяя готовность. Видимо, решает оставить этот вопрос до планерки, что к лучшему. Андрею сейчас надо расслабиться, забыть на время об инциденте, о Мише, и войти в нормальную рабочую колею. День сегодня обещает быть насыщенным. Музыка становится громче. Фанфары и радостный смех детей заливают лагерь на многие километры, охватывают немалую территорию звуками праздника, просачиваются меж деревьев и даже в самом дальнем углу хозяйственной части уже все рабочие в курсе — начинается. К небольшой лагерной трибуне подходит педагог-организатор, Алина Александровна, и Миша видит, что в руках у неё планшетка и микрофон, а значит, сейчас прозвучат открывающие слова. — Просим отряды выйти на красную площадь для участия в открытии четвертой лагерной смены! Дети во главе со своими вожатыми тянутся к площади ровным рядком. Миша не любил открытие, но каждый раз озирался как в первый: вот развевающийся флаг лагеря с годами стал к нему ближе, вот старшая вожатая впопыхах бежит к импровизированной сцене, кажется, ругаясь по дороге, вот дети сбиваются из колонны в тройки, чтобы побыстрее увидеть действо. Ещё ничего не началось, все только выстраиваются вокруг площади, и зеленые майки мелькают перед глазами всё чаще. Вожатые ещё расставляют детей, как уже слышатся знакомые мотивы. Короткий гитарный риф знаменует начало вожатского танца и участники выбегают к середине, выстраиваясь в несколько линий, оставляя в середине Арину Игоревну. Из Мишиной груди вырывается смешок: с годами ничего не меняется, эти «педагоги» с трудом запоминают движения, надеясь, что старший педагогический состав им все покажет, а они будут лишь повторять. Их таких стоит почти тридцать человек — построившись в ровные линии, они начинают двигаться под музыку, и всё выглядит слаженно. Искренние улыбки вожатых приятно греют где-то у сердца, а Андрей Сергеевич танцует не хуже старшей вожатой. Он стоит в первой линии, совсем близко, и размашисто вскидывает руками, тянется в такт, погружаясь в водоворот эмоций. Мише нравится смотреть, как тот отдает себя незатейливым движениям. Справа от танцующих стоит Шура, машет флагом под музыку, а на другой стороне размахивает вторым его тёзка, контрастируя с ним в росте. Дети вокруг уже начинают повторять движения, часть — неловко и с ошибками, а старожилы лагеря и вовсе не нуждаются в помощи педагогов. Вся эта атмосфера вызывает приятную эйфорию, и улыбку на своем лице Горшенёв не сразу замечает. Когда танец заканчивается, вожатые под музыку бегут за флагом, тянут к детям руки и отбивают «пятюни». Миша ладонь не протягивает, решает, что улыбки достаточно. Как только шествие заканчивается, все «зеленые майки» сбиваются в кучу, тяжело дышат, пытаются перевести дух, а Алина Александровна гордо объявляет о предстоящем посвящении в вожатые. Их просят выйти вперед, и в ровном ряду оказываются и Шура, и Андрей. Миша же смотрит, не отрываясь, то на Князева, то на знакомый ярко-зеленый вожатский галстук, что старожилы-вожатые ловко повязывают на новичков. Он утопает во всем действе, пропускает половину имен в представлении педагогического коллектива и даже забывает со всеми прокричать девиз своего отряда. В чувства его приводит недовольный толчок в бок от Юры и два громких женских голоса, чьё эхо разносится по всему лагерю: — Четвёртая смена объявляется открытой!