Лето. Лагерь. Любовь.

Невероятный перформанс в виде мальчишеского поцелуя замяли, ни Миша, ни Костя с Демьяном нагоняй не получили. Андрей Сергеевич лишь потратил добрые полчаса на несвязные объяснения с умалчиванием деталей. Пообещал, что это останется между ними, но впредь запретил такие эксперименты. Горшенёв, если честно, больше и не собирался, о чём и уведомил всех причастных. Романов теперь предпочитал на него не смотреть, а Меркулов слишком бесил своим самодовольным видом кретина, да и повторять подобный выкрутас во второй раз было бы уже странно. Тем более, когда Андрей Сергеевич теперь смотрел за ним в оба уставших глаза. Утро Андрея не задалось с самой ночи, когда на планёрке тянули темы выступлений к предстоящему Дню открытых дверей. Надо же было так опростоволоситься и из целой горы бумажек с различными видами самодеятельности умудриться своей же собственной рукой вытянуть театральную постановку. Поменять не вышло, да и выбора не было: по словам педагога-организатора, она была готова отдать это только первому отряду, как самым ответственным. Алина Александровна с видом злобного гения потирала руки, даже не пытаясь скрыть ехидство, а Андрей, в свою очередь, не понимал, с чего это его отряд стал считаться ответственным. Однако Алина только желала творческих успехов и радовалась такой удаче. Пожаловаться было некому, ведь весь старший педсостав от этой новости лишь довольно присвистнул и глухо посмеялся, не скрывая довольных улыбок. Вот и сейчас в голове только злорадный смех и звучит, пока Андрей Сергеевич вымученными глазами глядит на детей во время утреннего сбора. — Скоро день открытых дверей и ваши родители приедут вас повидать. А мы должны будем их удивить на вечерке. Горшенёв после этих слов из реального мира выпадает прямиком в пространственный вакуум; по собственным ощущениям, растворяется в океане отрицательной энергии и на каком-то метафизическом уровне желает перестать существовать. Он уверен, что эта вселенная неправильная, иначе тут не было бы такого ужасного «праздника». День открытых дверей подкрался совершенно незаметно: в этот раз Миша даже забыл, что каждый год на пару часов его отец может безнаказанно вторгнуться в этот прекрасный мир детства. Единственное место, где он чувствовал себя безопасно и свободно, где позволял себе больше обычного. И каждый год за пару дней до конца смены приходилось становиться покорным и шёлковым, несмотря на все жалобы, которые от кого-то да поступали. Даже если вожатые молчали из солидарности к бедному ребёнку, что ощутимо вздрагивал от одного вида грузной фигуры отца, то обязательно находились родители, чьих расписных детишек Горшенёв успел обидеть. Ощущать тоскливую, но приятную радость от близкого конца смены не получается, эмоции смазываются от предвкушения грубых фраз Юрия Михайловича. Он бы сам и не вспомнил про этот день, если бы сейчас об этом не упомянул Андрей Сергеевич, если бы он не заметил, как суетится руководство, как на территории лагеря всё чаще начинает мелькать директор. Было бы лучше, если бы хоть раз за столько лет этот проклятый день просто отменили. — Короче, нашему отряду нужно поставить театральную сценку. — Александр Валентинович неугомонный поток мыслей нарушает, обращает внимание отряда на себя и своего коллегу в надежде увидеть в детских глазах хоть что-то. У Миши этого чего-то для Шуры точно не запаслось, только тревога и затесавшийся страх. — Поэтому принимаются предложения. Он видит, как оба вожатых хмуро оглядывают детей, хотя по Балунову с его невыразительной мимикой и не скажешь — возможно, Князев за него одного отдувается. Они смотрят внимательно, желая увидеть какую-либо реакцию, а лучше — услышать пару вразумительных предложений. Тишина затягивается, из-за чего первым не выдерживает Андрей: — Ну ребят, хотя бы по школьной программе! Из толпы кто-то вдруг предлагает «Курочку Рябу», из-за чего по отряду проходит волна смешков. Идею быстро отклоняют — несерьёзно семнадцатилеткам ставить настолько детский материал. Одна из девочек выдвигает «Белоснежку», но её предложение не встречает энтузиазма, так как быть гномами никто не хочет, а целоваться на сцене с принцессой — тем более. Более начитанные принимаются за «Облако в штанах», но после недолгих обсуждений выясняется, что кто-то не читал и непонятно, насколько это будет интересно. Миша школьную программу из принципа никогда не читал, от театра тоже был далёк, только редкие походы с бабушкой смутно вспоминались. Однако из всего перечисленного он для себя ничего любопытного не отметил. Всё или несерьёзно, или слишком мило и радужно. Он нашёл смелость предложить поставить хотя бы «Гензель и Гретель», поймав себя на мысли, что с такой историей с радостью вышел бы на сцену хоть в роли злобной ведьмы, обязательно переименовав его на ведуна какого, но как только Демьян вспомнил, что в конце ведьма мучительно погибает, а детей на гибель в лес отправили, все тут же отказались. Пришлось в Романова обиженным взглядом стрельнуть, но он его даже не увидел. Тут же глаза отвёл. — А может, «Маленького принца»? — подаёт голос Вера, всматриваясь в безучастные лица. — Отрывок, где людей поменьше. Кажется, едва заслышав заветное «людей поменьше», все разом соглашаются — явного желания участвовать всей оравой не было. Хотя и радости мало, потому что Андрей Сергеевич тут же предупреждает, что остальные будут помогать с декорациями, костюмами и музыкой. Миша хотел бы скорее декорации таскать, чем участвовать в детской постановке про какого-то принца. Ещё и маленького. Название его не вдохновляет, да и краем уха услышанные подробности не внушают доверия. Он быстро смекает, что повесть эта — очередная детская муть про всё доброе и хорошее, а от подобного его уже пару лет как брезгливо воротит. Но дёрнуло же кого-то предложить выбрать на роли тех, кто участвовал в обсуждении. Миша даже не успевает понять, кто был инициатором затеи, только по исходу резвого вытягивания имён из кепки изо всех сил надеется, что это Костян — тогда можно будет радостно ему врезать, ведь судьба распорядилась так, что именно Горшенёву из Лиха Одноглазого суждено перевоплотиться в Маленького принца. — Да почему я-то, ё-моё?! — в отчаянии вскрикивает Миша, выхватывая у Александра Валентиновича злосчастную бумажку. И правда написано «Миша», просто горькое совпадение. — Демьян, вон, больше подойдёт! На Мишино безнадёжное бормотание о несправедливости подобного способа распределения никто не обращает внимание, едва становится ясно, что остальных актёров всё устраивает. Остаётся лишь выть и недовольно рычать. Особенно когда в голове мелькает мысль, что именно Маленьким принцем ему придётся предстать на сцене перед отцом.

***

После очередной мучительно долгой и болезненной перевязки Миша чуть ли не выпрыгивает на спасительную свободу, не обращая внимание ни на фельдшера, ни на сопровождающего его вожатого, ни на ноющие рёбра и конечности. Стоя на террасе деревянного домика, он пытается полной грудью вдохнуть прохладный вечерний воздух, ощутить накатывающее облегчение от оставшейся пары дней, в которые ему предстоит посетить медпункт. Получается из рук вон плохо. Бинты на грудной клетке повязаны достаточно туго, да и рёбра на каждое движение отзываются болью, из-за чего в прогнозы насчёт ещё четырех перевязок как-то не верится. Синяки точно останутся, лёгкие ссадины — тоже. В голове всё набатом стучит его назначение на роль, а воображение в красках рисует картинки с гневным лицом Юрия Михайловича. — Далеко собрался? — сухо интересуется Андрей Сергеевич, пропуская в дверях маленького ребёнка и его вожатого; чуть было не сталкивается с беднягами в стремлении не упустить свое великовозрастное дитё, что скачет похлеще мелюзги из младших отрядов. У Миши от неожиданности аж ноги по ступенькам проскальзывают. Он нелепо машет руками в воздухе в попытке удержать равновесие, но, всё же устояв на длинных ногах, оборачивается на вожатого. Вопрос застаёт его врасплох, и у Миши заметно лицо вытягивается, тёмные брови взмывают вверх и тут же опускаются вниз, чтобы устремиться к самой переносице. Андрей Сергеевич сегодня выглядит каким-то донельзя задумчивым, хмурым, странным и на себя не похожим. Это Миша заметил ещё на ужине. Его взгляд ощущался даже в огромной толпе, ложился тяжким бременем и создавал ощущение преследования. Казалось, что Князев с любой точки лагеря его видит, даже сквозь стены, а когда смотрит, совсем не моргает. И Мише почему-то впервые становится нужно и важно знать, чувствовать, как Андрей Сергеевич за ним наблюдает. Может, порой даже взглядами пересекаться. И все эти ощущения хотелось списать на банальный страх предстать перед ним конченым идиотом. Пускай и за столько дней он уже должен был стать для него таковым. — Так… ну, это… в домик? — он пытается собрать мысли в кучу и под внимательным взглядом снова плывёт, сам не смотрит в ответ. Надеется, что не краснеет ушами, но отчётливо чувствует, как их самые кончики горят и точно не от тепла уходящего солнца. Горшенёв себя мысленно по щекам бьёт, чтобы взять себя в руки и вновь найти смелость в глаза посмотреть. Андрею Сергеевичу с этим точно легче, ведь видно — он всё так же с него голубых глаз не сводит, внимательным взглядом уставившись. — Прогуляться не хочешь? — с той же задумчивостью спрашивает Князев и тут же легко улыбается, окончательно приковывая мечущийся взгляд. Улыбка поджатых губ расслабляет, привычный вид придаёт. — Так щас же дискотека? — как-то неуверенно спрашивает Миша. — Че, Андрей Сергеич, музыка уже не заходит? Князев тут же усмехается, панибратски закидывает Мише руку на плечо и медленным шагом устремляется подальше от злополучного запаха стерильных бинтов и спирта, которыми пахло даже крыльцо. И Миша такого жеста даже не пугается, наоборот, руки у вожатого тёплые и сам он на ощупь приятный — кожей на загривке чувствует, из-за чего непроизвольно прижимается навстречу. Вдыхает посильнее воздух, но запаха не ощущает, уж слишком далеко от него чужое тело, а приникнуть носом к плечу было бы неуместно. — Вообще-то, Мишаня, я другую музыку предпочитаю. Потяжелее. — Потяжелее чего? — язвительно хмыкает Миша. Честно, в голове даже не возникает мысли, что именно выдаст Андрей Сергеевич, но из-за долгих дней, проведённых в лагере, кажется, что ничего толкового. — Ну, знаешь… пост-панк, например. Горшенёв вдруг останавливается, замирает как вкопанный и ушам своим не верит. Удивлённо моргает несколько раз, будто Андрей Сергеевич — это плод его воспалившейся фантазии. Не может такого быть, чтобы рядом с ним всё это время ошивался человек с таким роскошным музыкальным вкусом. Становится даже стыдно, что всё это время он о нём так плохо думал, стыдно, что с самого начала не разглядел в Князеве человека интересного, со схожими увлечениями. Точнее, и не пытался, но время ещё есть, так что Миша в лучших своих традициях ощущает порыв докопаться. Андрей Сергеевич не останавливается, идёт куда-то в сторону курилки, ближе к забору и лесу, а Горшенёв его нагоняет, заинтересованно в лицо ему заглядывает и даже наклоняется немного, чтобы совсем близко рассмотреть. Всё ещё не верит, пытается понять, не издёвка ли всё это едкая. — Чё, реально? — Ради собственного спокойствия Миша вновь пытается убедиться в правдивости происходящего и, получив в ответ короткий кивок с самодовольной ухмылкой, тут же досадливо губы поджимает. — А чё вы всю смену-то молчали?! — Мих, а ты и не спрашивал. Горшенёв пропускает упрёк мимо ушей, не желая сейчас погружаться в пакостное чувство вины за собственную упёртость. Да, не спрашивал, но как вообще с такими вопросами подходить к вожатым? Они же взрослые, с бухты-барахты не спросишь. — Слушайте, раз уж вы такой шарящий, чё мы тогда этого «Маленького принца» ставим, ё-моё? Не «Суини Тодда», там, или ещё чего помрачнее! Они оба усаживаются на скамейку в курилке и Миша предвкушает, что Андрей Сергеевич сейчас ещё и закурит (особенно радостно будет, если поделится), однако тот только выуживает из кармана цветастую одноразку с приторно-сладким привкусом персика. Уровень очарования внутри Миши на добрые пару секунд спадает, хотя что-то трепещущее в груди хочет простить Князеву такую пошлость. Какой нормальный мужик предпочтёт эту тошнотворную дрянь нормальным сигаретам? — Потому что негоже пугать со сцены мелюзгу и родителей всякими маньяками, — тут же парирует Андрей Сергеевич сдавленным от пара голосом, выдыхает ароматные колечки и Горшенёв смотрит на них заворожённо, только нос машинально морщит. — Мы в лагере. Да и у «Маленького принца» большой художественный потенциал! Миша переводит на Князева взгляд и скользит им по лицу, замечает, как в голубых глазах вспыхивает желание что-то рассказать. Чувствует, что интересную тему нащупал, и нестерпимо хочет развить, послушать, чем же в ответ поделятся. Убедит ли он Мишу в важности скучной наивной сказочки? Такого интереса к окружающим людям Горшенёв ещё не испытывал, и он расстилается в груди томящимся желанием с азартом проследить, как будет меняться лицо вожатого в процессе рассказа, чтоб досконально запомнить каждую эмоцию, каждое слово. Записать, зарисовать, пускай у Миши всё это и получается крайне скверно. Андрей Сергеевич в лучах закатного солнца, что бьются сквозь ветви сосен, кажется таким живым, ярким и интересным. Даже родным. — И какой же? — Миша косится на него и, сам того не замечая, улыбается. Особенно, когда Андрей Сергеевич на секунду замирает, будто обескураженный тем фактом, что ребёнку его мнение интересно, а потом для храбрости затягивается от электронки и направляет взгляд светлых глаз куда-то поверх крон исполинских сосен. — Ну, как же… это художественное произведение, — констатирует он очевидное, вызывая у Горшенёва тихий смешок; он хмурит тонкие брови и тут же увлечённо продолжает. — У каждого произведения есть смысл, и не важно, детская это сказка или страшилка. Сказки тоже бывают жуткими, даже детские. И вообще, крайне поучительными. Всё ведь не так однозначно, там и темы одиночества и смерти как начала чего-то нового поднимаются. — Да ну? — Миш, ты чё, в школе не читал, что ли? — Князев на секунду поворачивается к нему, смотрит насмешливо и Миша впервые находит это не отталкивающим, а крайне завораживающим. Кивает спешно, желая, чтобы тот продолжил поскорее. — Много потерял, между прочим. Ну, вот смотри… Я это вижу так, что Маленький принц одинок и умирать совсем не хочет. Он ведь друга обрёл, новые миры повидал. Но он одинок и печален, он видит в смерти возможность начать с нуля и сделать всё правильно. — Андрей Сергеевич тяжело вздыхает. — Счастливым стать. Может, сам автор через книгу хочет это своё желание до нас донести. Миша озадаченно хмурится в попытках понять, но, вспоминая часы, проведённые за чтением сказки, не видит в ней того, о чём так увлёченно рассказывает ему Андрей. — Это как? — он чешет неловко затылок; в голову только дурацкие вопросы и лезут, будто всё его естество силится чужую мысль не спугнуть. — А вот так! Любой автор хочет через творчество свои мысли и чувства передать. Вот ты творец? — спрашивает Андрей Сергеевич будто с претензией, и ответ есть единственно верный. Миша коротко кивает, желая невзначай поделиться с ним. Да, творец. В одиночестве и в зарытых под глупыми заметками текстах. — Вот и я тоже. Стихи пишу. И хочу через свои стихи с кем-то разговаривать, эмоции и чувства доносить. Может, даже слова какие, которые тяжело прямо сказать. Миша и сам задумывается. Вспоминает с уроков литературы заумное слово, которое их учительница на уроке называла. С последней парты не слышно, там обычно что-то интереснее заумных терминов звучит, и сейчас он никак не может из головы нужное выцепить. — Метафора? — Нет, Мих, аллегория. — Андрей Сергеевич ухмыляется, шумно вдыхая персиковый пар, и Миша от всего этого насупился, как воробушек. Не угадал. — Ну, или же иносказание. — И получается… ну… иносказать? — уточняет Миша робко, забавно шею тянет, желая вновь и вновь в горящие голубые глаза заглянуть. Больше услышать, каждое мгновение запомнить, а ещё лучше послушать, что же там Андрей Сергеевич пишет. Своим он делиться не будет — уже в голове зреет мысль, что стыда не оберётся, — но человек, что так увлечённо вещает о смыслах, всякую чушь не сочинит. Князев, будто чувствуя интерес (а может, просто по Мише отлично он виден), шарит по карманам и из джинсов смятый листок вытаскивает. На нём напечатан план дня, ещё началом смены датированный, а на другой стороне круглым почерком расположились ровные строки. Он Мише листок протягивает и внимательно смотрит. Тот робко бумагу из рук берёт, не веря своему счастью, и тут же принимается читать. Тёмными глазами от строчки к строчке скачет, перечитывает, всматривается, игнорируя грамматические ошибки. — Я это утром написал, как светать стало. Можешь забрать. Может, какое иносказание найдёшь. Горшенёв в реальность происходящего не верит, вся полученная за вечер информация в голове не укладывается. Андрей Сергеевич — не просто вожатый, не прожжённый солдафон и не мерзкий кретин. Он какой-то особенный, многогранный и яркий, настолько, что у Миши описать толком не получается. И стихи у него красивые, в голове даже мелодия рождается, пускай и без инструмента под рукой, да такая чарующая и до боли простая, что он аж вслух усмехается, довольно и вдохновлённо. Миша обязательно заберёт и будет хранить у себя в куртке, а по ночам — под подушкой, потому что в его мироустройстве это — самое бескорыстное, благодушное и важное, что он теперь может сделать для Андрея Сергеевича. В противном случае останется только по людям носиться и рассказывать, какое у него сокровище есть. Или песню написать. — И «Принца» почитай ещё раз, там точно аллегория есть. Заодно подготовишься.

***

Андрей Сергеевич в день икс нервничает не меньше детей из своего отряда, не меньше, чем даже те, кто играет в постановке. Всё же родители смотрят, каждый хочет быть лучшим для любимых мамы и папы. Но на него ни мама, ни папа не смотрят, Князев вообще не хотел, чтобы родители его таким видели. Нервным, недовольным, готовящимся к выходу на сцену в нелепо сидящем на нем костюме Лётчика. В авиашлеме и пыльного цвета балахоне, который в плечах ему мал и жалобно по швам трещит. Кроме него реплики Лётчика не знает никто и даже если бы знал, то не сознался бы и под дулом пистолета. Стоя за кулисами, он материт про себя Юру, который умудрился навернуться прямо перед родителями и расшибить себе лицо так, что пришлось увозить в город. Благо, семья попалась адекватная и, лицезрея падение своего шестнадцатилетнего чада своими глазами, решила не скандалить. Но вот актёра на замену у них нет. Замену вообще трудно было предусмотреть, основных участников удалось набрать с горем пополам. Всем было интереснее со спектаклем помогать, а играло всего четыре ребёнка. Точнее, уже три. И один вожатый. Их выступление заключительное, внимание зрителей сосредоточено на сцене. Одни ждут чего-то грандиозного и захватывающего, другие — чтобы всё побыстрее закончилось и можно было поскорее покинуть киноконцертный зал. Дети предвкушают похвалу от родителей, родители ожидают, когда же можно будет затискать своих дочерей и сыночков. Все ждут, когда первый отряд выйдет на сцену и покажет то самое искусство, которое обычно любят писать с большой буквы в диванных интернет-рецензиях. «Разве ты не помнишь? Это было совсем не здесь». Выдохнув, Андрей выходит из дальней кулисы на сцену, когда действие уже начинается. Проходит совсем немного, слушает заученный Мишей текст и с каждой фразой подступает ближе. Он, то есть Лётчик, должен поделиться с Маленьким принцем радостной новостью. «Ну да, это было ровно год назад, день в день, но только в другом месте…» Андрей пытается сфокусироваться на постановке, на том, как атлас, добротно усыпанный блёстками, сверкает даже на сцене, где свет приглушили. В цветастом костюме Миша Горшенёв смотрится непривычно, но удивительно органично. Он сидит на декорации полуразрушенной стены, мельком можно увидеть его горькую ухмылку, что тут же пропадает под закрывшими лицо волосами. Явно всё ещё недоволен своим костюмом, ролью и всем белым светом. Голос его звучит ровно, и благо именно сейчас, когда это необходимо, он входит в образ безо всяких проблем. С первого раза, без плевков в сторону и тирад, как его «этот ваш принц» бесит. «Ну, конечно. Ты найдешь мои следы на песке. И тогда жди. Сегодня ночью я туда приду». «А у тебя хороший яд? Ты не заставишь меня долго мучиться?» Под стеной сидит Вера в струящейся желтой накидке с капюшоном, что лишь отдалённо напоминает змею. Скорее яркого духа. Образ дополняют длинные жёлтые перчатки; сшитые наспех, они обтягивают её руки второй кожей. И руки эти тянутся к Маленькому принцу, пока Змея безмолвно слушает его. — Теперь уходи. Я хочу побыть наедине с собой, — заявляет Горшенёв, наконец поднимая голову в зрительный зал. Условный знак для Андрея Сергеевича, чтобы ещё ближе подойти. Оказавшись совсем рядом, он отпугивает Веру, чтобы та исчезла в кулисах, а Миша спрыгивает вниз, тут же сам чуть ли не падает ближе к Лётчику, цепляется за его плечи, но объятий, как в сказке, не следует. Миша сам ворчал, что это странно, а обнимать старшего ещё страннее. Странно вообще видеть не привычного Юру, а своего вожатого, что с лицом, полным негодования, смотрит на него, и эмоциям этим веришь. Он в глаза напротив глядит и ощущает, как в происходящее втягивается, как неприятный мандраж сходит на нет, а всё сценарное действо приобретает некий аллегорический характер. — Что это тебе вздумалось! — восклицает Князев, пропустив режущее слух «малыш» в своей реплике. — Чего ради ты заводишь разговоры со змеями? Миша произносит заученный текст на автомате. Про себя удивляется, что эмоциями на лице попадает в такт настроению общей сцены. Потому что думать о чём-то, кроме как об Андрее Сергеевиче, что гладит его по щекам и сжимает его плечи, невозможно. Реальность будто бы смазывается, и Лётчик становится Андреем Сергеевичем, а он –Лётчиком. Он теперь тот самый друг, что хочет вернуться домой, тот, кто правда беспокоится, тот, кто удерживает его над пропастью, но и отпустить боится, и удержать не может. Точнее, не должен, потому что Горшенёв уверен — он сможет, удержит, обязательно вытянет. И диалог их реальнее, чем детская сказка, что-то, что Миша хочет услышать в своей жизни. О воде и о звёздах, о страхе и о цветах. Другими словами, но в том же контексте. «Ах, как я люблю, когда ты смеёшься!» И Миша верит, что любит, потому что Князев едва улыбку сдерживает каждый раз, когда слышит этот смех, из образа выбивается, губы в улыбке поджимает и всё это заметно лишь первым рядам. И маленькие дети, увлечённо наблюдающие за происходящим, всё равно не понимают. Они смеются о своём, будто головами через невидимые нити связаны. От этого и сам Горшенёв смеётся, искренне, по-своему. Забавно нос морщит, похрюкивает, почти гогочет. И вправду хочет Андрею Сергеевичу этот смех подарить вместо звёзд. Кучу смеющихся бубенцов. Они не звучат так, как должен звучать смех маленького мальчика, зато его хохот куда заразительнее. — Знаешь… сегодня ночью… лучше не приходи. — Я тебя не оставлю. — Миша хочет вздрогнуть, прикладывает все силы, чтобы замереть, и чувствует, как мышцы вожатого напрягаются. Он старается думать, что всё это — сценарий, но слова так сильно западают в душу, что передавливают дыхательные пути. От этого фраза получается сдавленной, натянутой, и не притворное беспокойство в глазах напротив только сильнее вгоняет в отчаяние. — Я тебя не оставлю. Миша уверен — если бы Андрей Сергеевич сказал это в третий раз, он взвыл бы прямо на сцене. Слёзно умолял бы его не оставлять. И сам никуда бы не ушёл, только пусть будет рядом. Пусть все звёзды и планеты пропадут, и глупые цветы ему не нужны. Даже смерть не привлекательна, к чёрту эту Змею, к чёрту эту бездну. Пусть Князев его тянет, обязательно вытянет. Уже вытянул. И в предвкушении смерти Маленького принца Мише хочется кричать. От напряжения тело болезненно дрожит и все фразы становятся тяжёлыми. Хочется не на Розу в исполнении едва знакомой девчонки из отряда смотреть, а на Лётчика, что идёт за ним, не отстаёт и не оставляет. Хотя бы в последний раз посмотреть, будто правда сейчас умрёт, а ещё лучше — кинуться к Андрею Сергеевичу. Но вместо этого Горшенёва со сцены утягивает Вера, символично руками в жёлтых перчатках закрывая ему глаза. В этот миг что-то в Мише ломается окончательно. Оказавшись за сценой, он по стене сползает на пол, стоит ему потерять опору в виде девичьих рук. Он сквозь зрительские аплодисменты слышит свой немой крик, широко распахнутыми глазами не видит маячащих девочек. Те обеспокоенно смотрят на него, за плечо дергают и что-то говорят. Горшенёв их не слышит, потому что в ушах шумит от духоты и сбившегося дыхания. Он старается сам себя успокоить, обнимает за плечи дрожащими руками, разгоняет все мысли в голове, чтобы вытянуть нужные слова и найти воздух, чтобы их озвучить. — Да, нормально… Я отойду. Душно было… душно, — заплетающимся языком лепечет Миша. Он не это хотел бы сказать. «Пожалуйста, позовите Андрея Сергеевича. Ему нельзя меня оставлять».

***

Князев ещё не успевает толком спуститься со сцены после представления родителям всех вожатых, но он уже нарасхват. Почему-то каждая семья считает своим долгом узнать о том, как их дитё поживает, засыпав вопросами и его, и Шуру. Когда основная масса получает краткий отчёт о поведении своих чад, Андрей только успевает воздуха набрать в грудь, как вдруг ощущает цепкую ладонь на своём плече. Кто-то бесцеремонно его разворачивает, и в первые минуты он даже не успевает сообразить, что происходит. Перед ним из ниоткуда возникает грузный мужчина, а картину дополняет Балунов на периферии зрения, что сквозь толпу срывается к нему. Стало сразу понятно. Горшенёв. — Где мой ребёнок? — на секунду Князеву чудится, что он снова оказался перед старшиной и ему сейчас прилетит очередной наряд. Что-то в этом голосе отсылало в те армейские времена, которые не хотелось вспоминать без надобности. Мужчина грозно нависает над ним, давит, хоть и пытается сохранять внешнее спокойствие. Но по глазам видно, что спокойствие это напускное. — И потрудитесь объяснить, почему мой сын скачет по сцене в пидорском костюмчике и обжимается с каким-то мужиком на глазах у всего лагеря?! Все истории, рассказанные про отца Миши, видимо, были намеренно лишены подробностей, потому что до этого они вызывали лишь возмущение. Такое близкое знакомство с потоком бредовых вопросов уже вызывало отвращение и скрипящую на зубах злость. Андрей непроизвольно сжимает кулаки, подавляя порыв его оттолкнуть, но вместо этого просто скидывает с себя его руку. — И вам добрый вечер, Юрий Михайлович! Татьяна Ивановна! — Шура поспевает почти вовремя, тут же перетягивая на себя зарождающийся в мужчине гнев. Судя по виду, тот не был рад видеть лучшего друга своего сына, из-за чего Князеву становится ещё противнее. — Мишу ищете, да? Так он за сценой. Но туда нельзя. Юрий Михайлович смеривает обоих вожатых презрительным взглядом, будто всё окружение собой заполняет. Андрей из-за этого не сразу замечает милую женщину с обеспокоенным взглядом и мальчика, что то и дело вертит головой и внимательно оглядывает кулисы. Казалось, малец-воронёнок будто подсказывает, что сейчас нужнее быть там. Надо сорваться, обступить Мишиного отца и дать дёру за сцену, иначе с Мишей случится нечто ужасное. Что-то уже случилось. — Что это за похабщина?! — Это не похабщина. Это постановка. — Андрей пытается не грубить, но это физически тяжело. — Что касается, как вы там выразились, обжиманий… Ничего не могу сказать. Ваш сын — прекрасный актёр, который вжился в образ мечтателя. Можете им гордиться. Юрий Михайлович в лице кривится и тут же отодвигается от Андрея, как от чумного, но это ему и на руку: мысленно извинившись перед Шурой, что оставляет его на растерзание зверю, Князев пользуется возможностью скрыться в толпе людей, что тут же его обступают и утягивают куда-то к сцене. Только в спину сквозь восторженный людской гул всё равно прилетает: — Передайте этому клоуну, что я его ищу. — Обойдёшься, мудень, — шипит себе под нос Князев. Он в считанные минуты пробирается к сцене, с ходу запрыгивает на неё и мечется по кулисам в поиске хоть кого-то. Отряд уже ушёл, дети разбрелись к родителям. В тёмных углах никого, в гримёрке — тоже, и давящее беспокойство встаёт комом в горле. Становится страшно Мишу не найти или, что хуже, найти позже, чем его отец. Хочется верить, что ума ему хватит не идти с повинной на собственную казнь — пускай лучше спрячется. Выбегая из гримёрки в коридор, Князев озирается по сторонам, ищет хоть какую-то зацепку в окружающих его вещах и сразу же подмечает приоткрытую дверь кабинета психолога. Внутри испокон веков висит табличка с просьбой закрывать её за собой. Миша об этом не знает, он же в нём никогда не был, его никто там искать не будет. Место он себе для убежища придумал отличное. Но дверь Андрей Сергеевич лучше закроет, с другой стороны.

***

Зарываясь носом в жёсткую подушку, Миша надеется побыстрее провалиться в сон, но даже обволакивающая темнота с редкими проблесками света, что бьёт через окно комнаты, не помогает ему. Тревога смешивается с кипящим азартом от прошедшей постановки. Мише частично понравилась вся эта суматоха подготовки, выбора костюмов и репетиций. Понравилось и текст заучивать, репетировать в свободное время. Очень понравилось выступать. Удивительно, но он даже забывал о липком страхе и неутолимом желании всё в лагере вверх дном перевернуть. А вот сейчас стресс по-прежнему давит на голову, сейчас всё перемешалось, не давая расслабиться и уснуть в теплоте одеяла. Он так лежит с вечерки в комнате, ворочается со спины на бока, и сладкая сонная нега не приходит. Хочется выйти на улицу. Миша лениво натягивает на себя штаны и поверх футболки свою износившуюся куртку, делает это тихо, чтобы пряжкой ремня не звенеть и не разбудить своих соседей. Не то чтобы он реально беспокоился за сон Паши или тем более Кости с Демьяном, просто не хотел, чтобы кто-то за ним увязался. Компания означала или разговоры по душам, коих у Горшенёва уже состоялось в избытке за последнее время, или обязательно какой-нибудь досуг, на который не было никакого желания. Он выходит на скрипучее крыльцо, вдыхая влажный воздух уходящего лета, и садится на ступеньки, тут же на бок заваливается, подпирая плечом холодную деревянную стенку. Территория лагеря встречает его тишиной, только где-то в кустах шуршат дикие ежи. С этим звуком к нему приходят воспоминания, тёплые и счастливые. Как ещё пару лет назад он с вожатым ходил смотреть на ежиное гнездо, как эти маленькие и колючие комочки, которых то ли бросили, то ли просто ещё к ним не вернулись, защищал от других детей, намеревавшихся гнездо разворошить. Миша тогда считал, что негоже крошечных зверьков лишать дома. Он и сейчас так считает, просто теперь осознание есть. Ему тоже не хочется, чтобы его гнездо разворошили. — Ты давно сон на свежем воздухе практикуешь? — Александр Валентинович, что так внезапно оказался за спиной, наклоняется к нему, чтобы в лицо заглянуть, и Горшенёв и от голоса, и от его появления вздрагивает, пугается. На это Шура только смеётся, и вторит ему Андрей Сергеевич, игриво спрятавшийся за спиной у напарника. Вожатые не выглядели так, будто собираются ко сну, и не так, будто вот-вот Мишу загонят обратно. Он надеется, что это не связано с тем, что на его лице читается напряжение. Меньше всего ему хочется поучительных историй и разговоров о жизни. Он говорить не готов, а слушать, кажется, не способен. Андрей с Шурой переглядываются между собой, потом синхронно поворачиваются на ребёнка и весело улыбаются, хитро щурятся. Чего от них ожидать, совершенно не ясно, но поджилки всё же предательски дергаются. — Мишаня, слу-ушай… — тянет Андрей Сергеевич, хмурит тонкие брови. — А чё вот ты тут сидишь? Пошли с нами, развеешься. Балунов оглядывает Князева взглядом недоверчивым, а тот в ответ только кивает, мол, план отличный, десять из десяти. Мише же не по себе становится — куда эти двое его вообще отвести хотят? Покурить? Или всё-таки в лесу закопать у дерева? Вдобавок он не понимает, к чему им обоим рюкзаки на спинах, которые он заметил только сейчас. — Зачем это? — в горле встаёт ком нервозности, а зарождающиеся крупицы сна ветром уносит прочь из головы. Не понятно, это энтузиазм заразителен или страх перед неизвестностью. Вожатые чуть ли не синхронно глаза закатывают, а потом насильно поднимают со ступенек, цепляя за подмышки. Миша встаёт на негнущиеся ноги и послушно идёт, подгоняемый глухим смехом. — Будем приобщать молодёжь к вожатскому движению. — У Андрея зарождается улыбка, и она совершенно не похожа на его обычное сосредоточенное лицо. Это что-то новое и, по ощущениям внутри самого Горшенёва, даже приятное. Князев всё дальше уходит от образа тупого солдафона, отдающего приказы, смешивается со всеми этими внимательными взглядами и чем-то необычным, таким близким и тёплым. — Будет весело. — Вы меня в лес отведёте и закопаете? — слабо пытается отшутиться Миша, всё ещё не понимающий, что происходит, но заметно вовлекается. Он всё равно послушно идёт куда-то вперёд, прочь от домика, подпираемый Шурой. — Ага, — Александр Валентинович уверенно кивает, — Арина Игоревна потом кокнет нас и там же закопает. И будет у нас с тобой, Мишка, братская могила. Миша издаёт странный звук, похожий на рвотный позыв, но настроение всё-таки улучшается. Они извилистыми тропинками идут прочь от корпуса, мимо администрации, ближе к клубу, который с погасшими окнами в бескрайнем лесном горизонте теряется из виду. Горшенёв уверен — если бы не фонари, натыканные по всей территории, он в стены здания просто бы носом уткнулся. Но сегодня не выходит, его чуть ли не под руки ведут навстречу тихому смеху и живым разговорам. На скамейках у клуба тоже сидят вожатые, которых Миша видел редко. Он узнает долговязого Александра Владимировича и миниатюрную Марию Владимировну, но пару неизвестных даже вспомнить не может. Они вчетвером сидят друг к другу близко, греются, словно пингвины, одетые кто в вожатские толстовки, кто в пёстрые куртки, смеются и обсуждают проблемы насущные. Что-то о детях, без контекста совсем не понятно. И все резко подбираются, когда Андрей Сергеевич и Александр Валентинович представляют им Мишу. Смотрят во все глаза, каждый с разным выражением лица, но взгляды их одинаково внимательны. Даже не по себе становится. Чувствует он себя, словно клетка на смотровом стекле, через микроскоп будто каждый разглядывает, как он там существует. На него так часто смотрят, привыкнуть никак не удаётся. — Это чё за самодеятельность? — Александр Владимирович поправляет очки, чтобы лучше присмотреться. Будто появлению здесь ребёнка не верит. — Это Миша, вообще-то, — тут же язвит Шура и глупо смеётся, взъерошивая волосы на Мишиной голове. Ощущение неловкости все движения сковывает и думается, что надо бы ретироваться, да только его всё так же под руки и держат, будто знают, что вот-вот сбежит. — Вот, Мих, Машку с Реником ты и так знаешь, а вот это, — Андрей показывает рукой на незнакомых, — Александр Анатольевич, можно просто Поручик, и Альбина Максимовна, можно просто Аля. — А давно разрешили детей после отбоя по лагерю таскать? — у так называемого Поручика голос ровный, точно такой же, как выражение лица. — Я бы своих вывел. Может, где особо отбитые потерялись бы. Столь злободневная шутка у всех вызывает смех, Миша аж сам машинально улыбается. Будто так надо, вписаться пытается, всем этим странным духом пропитаться. Чувствует себя странно, он тут некстати, случайный прохожий, но что-то притягательное в этом есть. И разговоры, и люди эти… …будто свободные птицы в кронах деревьев. Горшенёва подталкивают сесть, и он падает на скамейку рядом с Андреем Сергеевичем. Поближе, чтобы впервые не отсвечивать и не выделяться. Тихонько подслушать все сплетни, что-то новое узнать, себя таким же почувствовать. Ему внезапно становится здесь комфортно, как со своими, и ощущение это не объяснить, оно как наваждение, как сигнал из далёкой вселенной. Кажется теперь, что этой ночью ему место здесь. Вожатые же чуть тушуются, внимательно смотрят то на Андрея, то на Шуру, то опять на Мишу, молчат, ожидая отмашки. А Миша — на них всех по очереди. Таких разных и интересных. Таких же, как он сам. — Да ладно вам, надо парня приобщать к вожатству! Он же у нас успехи делает! — Князев по-свойски за плечи Горшенёва обнимает, даже к себе прижимает, и тот забавно головой вертит. Ближе не прислоняется, хоть и хочется. Прильнуть, лбом куда-то в плечо уткнуться и смущённо хихикать от похвалы. Ему приятно слышать, что справляется и как Андрей это ценит. — Реник, вон, оценил, как мелкие от сказок в восторге! — Ещё бы я не оценил, — тот прыскает и драматично глаза закатывает. — Они теперь за ним бегают и вечно спрашивают: «Ой, а когда Миша к нам придёт? А вы знаете, что он нам читал вчера?». Александр Владимирович речь детей тонким голосом изображает, писклявым, скрипучим и смешным. Горшенёв достаточно хорошо эту картину представляет, ведь сам замечал, как за ним семилетние дети носятся, что-то вечно выясняют, будто он их вожатый. Всегда с упоением ждут и под истории засыпают, какими бы жуткими они порой ни были. — А тебя не смущает, что дети под кровожадные сказки засыпают? Того гляди, не проснёшься после отбоя. — Шура зубасто лыбится, вновь уязвить пытается. — Это будет огромная услуга, не придётся их грязные вещи в душе собирать. Их небольшой кружок взрывается громким смехом, переливается, ведь среди утробного мужского гогота высокими нотами мелькают девичьи смешки. И Миша тоже смеётся, улыбается во все зубы и в образовавшемся комфорте тихо млеет. Вожатые в своих заботах разной тяжести ему напоминают себя. Такие же нервные, так же свободы желающие и рьяно её урывающие. Вот такими посиделками, ночью, украдкой, почти на отшибе лагеря, где их никто не услышит и не найдёт. Где все свои и каждый всё понимает, отзывчиво смеётся и внимательно слушает любые жалобы и рассказы. Ведь совсем скоро все их истории про грязное бельё, про мокрые матрасы и поиск одного несчастного зеркала в вожатскую превращаются в яркий калейдоскоп, в пределах которого они ловко перескакивают с одной темы на другую. На искромётные байки, на забавные случаи из студенческого общежития, на трогательные рассказы о былом. Миша в происходящее с трудом верит, но очень хочет. Хватается за каждое мгновение, всё запомнить пытается, каждого узнать получше. И душного Ренегата, и язвительного Шуру, и молчаливого Поручика, и хихикающих Машу с Алей, и Андрея, который так и сидит рядом; то обнимает, то плечом толкает, будто бы проверяет, не уснул ли Горшенёв. А Миша точно не спит, он наслаждается и понимает, что хочет так же, чтобы в лагере и с вожатыми. Чтобы все эти глупые и тяжёлые истории его жизнь заполонили, все терзания душевные вытолкали и, как жестокого отца, где-то в городе оставили. Тут все его проблемы ощущаются далёкими, несуразными, а всё вокруг — поистине настоящим. Чудесным, но самым реальным, что он мог бы себе когда-то представить. Тут все свои. Миша от смеха и радости жмурится, проваливается куда-то вглубь и морок сонный отгоняет. Перед глазами предстаёт комната с редким светом фонарного столба. Он неприятно сонные глаза щиплет и веки вновь тяжелеют, подталкивают в тёплую негу сна про вожатых вернуться. Горшенёв не сопротивляется. Ему этот сон нравится. Охотно верится, что так всё и будет. Он со своими, и все трудности останутся где-то вдалеке.