Лето. Лагерь. Любовь.

Рутина — это всегда мерзко, она утягивает, как болотная трясина, облепляет тиной всё тело и поглощает разум без остатка. Рутина для Миши — всё, что повторяется больше двух раз. Его рутина — это перевязки. Уничижительное напоминание о его фиаско длиной во всю оставшуюся смену и размером в половину его тела. Жалостливые взгляды вожатых и медсестры, детский шепот за спиной, вдруг исчезнувшие на два дня Алина Александровна и Арина Игоревна, ноющая боль и зуд. Он бы с легкостью всё это вытерпел, если бы не огромные раны, смешавшиеся с синяками, которые волей случая увидели взрослые. Теперь Миша видит, как именно на него смотрит Андрей Сергеевич. Он этот взгляд чувствует постоянно; так и слышит, как он тяжело вздыхает, поджимает сухие губы и в конечном итоге отводит глаза. Горшенёв не дурак, сам же устало ловит эти взгляды, когда и утром, и вечером обязательно идёт перевязка. Отсидеть длинную очередь у медпункта, корча злобные гримасы маленьким детям, потом снять намокшие от сукровицы бинты, а завтра — по новой. С каждым разом в груди всё сильнее оседает щемящее чувство своего жалкого положения. Словно обуза, словно самая большая ошибка, главная проблема лагеря, долговязое юное недоразумение. И ему противно. Противно в зеркало смотреть, говорить об этом, и до тошноты больно. Тело ноет постоянно, и Миша, будто безвольная кукла, ходит по лагерю вслед за радостной толпой таких же подростков. Таких же, да не тех. Андрей совершенно не мог понять, что делать в ситуации, в которой оказался его подопечный. Потому как, на его нескромный взгляд, ситуация представляла собой кромешный пиздец. Не нужно иметь огромный опыт, чтобы прочитать горечь в тёмных глазах. Этот опыт нужен, чтобы в печали и тоске этих глаз не утонуть, не захлебнуться в вине за собственное безразличие. Очень хотелось замереть хотя бы на мгновение и глупо, прямо по-детски, надеяться, что ему удастся раствориться в вечернем тумане, опустившемся на лесную чащу. Стать росой и после стечь куда-нибудь в ближайшие кусты, превратившись сначала в живительную влагу для маленьких и неказистых кустиков, а там уже — пищу для лесных обитателей. На мысли о последних Князев решил фантазии не подпитывать, ведь этот философский и даже слегка поэтичный круг жизни по всем законам логики заканчивался весьма прискорбно. Сквозь деревья проглядывалось закатное солнце, тёплые тона розового, оранжевого и желтого сливались между собой, плыли по небу и неспеша уходили в вечерний сумрак. Такие по-настоящему нежные закаты свойственны лету. Зимой в это время суток небо не греет, оно более грузное, скоротечное, давящее своей синевой. А сейчас, в пору уходящего лета, даже закаты особенные, вселяют надежду и невероятное желание пожить ещё немного. Но особенно прекрасна природа после дождя. Андрей хочет, чтобы пошёл дождь. Князев ложится на потрёпанную временем лавку, надеясь не оставить на её гвоздях вожатскую футболку, штраф за которую платить не хочется. В веренице тягостных мыслей приходится бороться с отчаянным желанием видеть мир через призму спиртовых паров. Голова гудит от такого калейдоскопа, хочется хоть чем-нибудь заглушить разум. Уйти в свои бескрайние волшебные миры, где всё подвластно воображению. Где добро — доброе, а зло не всегда является злом настоящим. Где жестокой и скребущей по душе реальности просто не существует, она не давит на голову тысячью кубометров тревоги. Андрею тревожно. Тревога давит на шею, из собственных фантазий каждый раз вырывает, и страшно, что он больше в них никогда не вернётся. Так уже было, и совокупность этих симптомов пугает сильнее избитого юношеского тела. Искать ответы в алкоголе, как истину — в вине, больше нет желания. Потому что уже пройдено, уже понятно, что не получится. Как и не получится забыть о цветных пятнах на коже, что встали перед глазами и никак не хотят покинуть буйную голову. Утонуть в работе не удаётся, ведь Миша — её составляющая, и собственная беспомощность царапает ржавым гвоздём черепную коробку, старательно пытаясь надавить на синдром спасателя. Им надо поговорить, потому что призвание вожатого — зажигать сердца детей, даже если спички насквозь промокли. Остаётся верить, что всё получится, и надеяться, что желание исчезнуть навсегда развеется, точно облака на горизонте. — Ты чего тут разлёгся? Я его ищу везде, а он облака разглядывает! — Балунов уже, если честно, устал быть на побегушках у всех, кому не лень: сутками ищешь то несносных детей, то своего же напарника. Андрей лениво поворачивает голову в сторону нарушителя философских размышлений. Шуру по-человечески жаль, он стоически выдерживает абсолютно всё. Берёт бо́льшую часть работы на себя, прикрывает напарника в момент его сокрушительной апатии и прекрасно всё понимает. Скорее всего, понимает он даже больше остальных, от чего неприятное чувство зависти обжигает изнутри тело. Андрею тоже хочется Мишу понять, хотя бы наполовину, как понимает Шура. — Шур, вот лучше прожить слепцом и не видеть ужасов этого мира, но при этом и его красок, или внезапно прозреть, но не знать, как эти ужасы побороть? — Князев в своём меланхоличном упадке не узнаёт даже собственный голос: непривычно хрипит, уходит куда-то в низы. Он нервно откашливается и тут же громко сглатывает, снова устремив взгляд в бескрайнее небо. — Андрюх, давай ты хотя бы эту хуйню разводить не будешь, — Балунов закатывает глаза и тяжело вздыхает. — Мне одного по горло уже. — Вот и я не знаю, что лучше, — Андрей поднимает руку в молчаливой просьбе помочь ему встать. Спину и в его возрасте может начать клинить. Не то чтобы это раньше с ним случалось, но он определённо к этому шел, то таская тяжести, то просто засыпая в не подходящих для здорового сна позах. Шура в таком же молчании помог коллеге подняться, смерив его недовольным взглядом и хорошенько хлопнув по плечу, стоило ему принять вертикальное положение. Их ждала ещё уйма работы, в которую Андрею уже пора было втягиваться по новой. Ведь труд вожатого никогда не состоял только в походах в медпункт, ведь так?

***

Ночь — это по-своему уникальное время суток. Она накрывает своим тёмным крылом всё вокруг и искажает зримое. Вы никогда не наблюдали за светлячками, порхающими у стационарного фонаря? А звёзды видели? Или же одинокий надкусанный месяц? Наверное, вы замечали лишь малую часть того, что по-настоящему обнажает ночь. В городе всё не то. Там звёзд не видно за светом фонарей и домов, там весь окружающий мир теряется в общей массе и обнаружить значимое совсем не просто. Но что-то остаётся неизменным. То, что днём казалось пугающим, ночью обретает свои краски. Этот принцип работает и в обратную сторону. Но самое главное — ночь принадлежит Мише. И только ему. Стараясь идти так, чтобы половицы не скрипели под его весом, Горшенёв аккуратно заходит в прихожую корпуса. Весь его отряд уже давно видит десятый сон и в здании повисла звенящая тишина. Один из вожатых наверняка на репетиции, второй обязательно суетится где-то неподалёку, и проблема в том, что Миша не знает, кто есть кто. С Александром Валентиновичем объясниться в разы проще, а Андрею Сергеевичу он намеренно старается на глаза не попадаться, кроме как во время походов в медпункт. Тот как-то странно на него поглядывает, будто на побитую собаку, и Мише это категорически не нравится. Он не думает о том, что мнение вожатого, по которому армия плачет, так резко могло измениться из-за того, что тот увидел синяки и многочисленные ссадины. А значит, он узнал что-то больше этого. Мише хотелось верить, что именно Шура ничего не болтал. Лунный свет заглядывает в незанавешенные окна и пробивается в коридор. Миша крепче сжимает в кулаке зажигалку, прислушиваясь к собственным ощущениям. Тишина не давит, наоборот, она становится уютнее, словно родное домашнее одеяло. Она обнимает голову ласковыми руками и позволяет в себе раствориться. Миша тихо открывает дверь и вдыхает ночной воздух полной грудью. Он свежий, пахнет нотками грусти и свободы. Горшенёв делает шаг, собираясь спуститься по ступенькам, как вдруг его останавливает тяжёлая рука, что бесцеремонно хватает за капюшон толстовки, и за спиной раздаётся усталый голос: — Ты куда собрался? Миша оборачивается, хотя и так знает, на кого напоролся. Снова. Андрей тут же убирает ладонь. Мишин взгляд скользит по его лицу, но не обнаруживает ни злости, ни даже тихого раздражения. Только вселенскую усталость, капельку интереса и какое-то странное сожаление, которое Горшенёв на дух не переносит. — Курить, — честно отвечает он и только потом понимает, что за такую искренность можно и получить. Это всё ночь. Месяц ехидно подмигивает Мише, спутывая лесные дорожки и мысли. — Ну пошли, — говорит Андрей после нескольких секунд молчания и спрыгивает с перил. Миша недоуменно хмыкает, совершенно не понимая его рвения и энтузиазма. — Куда? — Миш, тебя не поймёшь, — Андрей смотрит на него, как на тупого, чуть не закатывая глаза. — Ты же хотел курить? И правда хотел, просто не думал, что кто-то упадёт ему на хвост вместо того, чтобы отправить обратно спать. Не проронив ни слова, Миша идёт вслед за вожатым, что отправился дальше в таком же молчании. На нём не было привычной формы в виде зелёной куртки, майки и галстука или серой толстовки — только джинсовые шорты и белая футболка оверсайз. На удивление Миши, Андрей Сергеевич ведёт его не в вожатскую курилку. Он не задаёт вопросов и просто молча следует за ним, то и дело утыкаясь взглядом в выбритый затылок или широкие плечи. Князев приводит его в знакомое место. Миша помнил его — когда-то давно это было хозяйственное здание, но сейчас оно уже развалилось и сразу же было списано как аварийное. Зачастую дети про него даже не знали, поэтому вожатые и не считали нужным говорить о том, что сюда ходить опасно. Однажды его сюда привела Арина Игоревна, намереваясь провести свою типичную «воспитательную беседу». Это всегда была какая-то странная история с ещё более странной и матерной моралью, чаще всего никак не связанной со всем, что шло до неё. В тот раз она немного рассказала об этом покосившемся домике с лёгкой грустью и ностальгией, попутно вставляя лагерные легенды и страшилки. Тогда Горшенёв был от них в особом восторге, а мораль всегда веселила. Сейчас ни одну жуткую историю он уже и не вспомнит. — Ты знаешь, что это? — тихо интересуется Андрей, наблюдая за ним с небольшого расстояния; Миша молча кивает, не в силах сказать ни слова. — Когда я только сюда приехал, Арина мне его показала, чтобы предупредить, что сюда могут ходить дети. Я тогда не обратил на него внимание, но потом это место меня зацепило. Даже не знаю, чем. Постучав подушечками пальцев по доскам, закрывающим проход, Князев пару секунд на них смотрит. Тяжело вздыхает, думая, сможет ли он туда забраться или это станет его фатальной ошибкой. — Пару раз мы здесь даже сталкивались, возле этого домика. — Арина Игоревна тоже мне его показывала пару лет назад, — так же тихо признаётся Миша, не заботясь о том, услышат его или нет; он проводит пальцем по холодному дереву, ощущая стоящую в волокнах влагу. — Его закрыли из-за пожара, но так почему-то и не снесли. — Не хочешь туда залезть? — вдруг спрашивает Андрей, и теперь очередь Миши смотреть на него, как на тупого. Но в глазах вожатого он замечает лишь искорки веселья, поэтому и не думает отказывать. — Вы не пролезете, — ухмыляется он и тут же подпрыгивает, цепко ухватываясь за подоконник второго этажа. На то, чтобы забраться внутрь, не понадобилось много времени, потому совсем скоро Миша с лёгкой усмешкой наблюдает с высоты за раздражённым Князевым. — Ну, или просто не достанете. — Ты неисправим, — выносит вердикт Андрей, на что Миша лишь вновь усмехается. На удивление Горшенёва, тот залезает без каких-либо проблем, словно делал это не раз и не два. Андрей какое-то время на него смотрит с беззлобной усмешкой и без слов разворачивается, чтобы сразу же скрыться в небольшом коридоре заброшки. Мише ничего не остаётся, кроме как последовать за ним. Остановившись на втором этаже у окна, выходящего на дремучую чащу леса, Андрей достаёт из кармана шорт красную пачку. Он вытаскивает одну сигарету для себя и протягивает вторую Мише вместе с зажигалкой. — Чампан, — Миша издаёт ехидный смешок. — Конечно. — В них неплохой и крепкий табак, — Андрей недоумённо пожимает плечами, щёлкая зажигалкой, как только она возвращается к нему в руки. Вкус у фильтра вишнёвый, приторно-сладкий, и Мишу даже передёргивает. Всё же зелёный ему нравится больше, он приятно холодит горло, придаёт губам кислый привкус и отдаёт свежестью. Здесь же вкус тёплый, бьёт по голодному желудку. — Ты можешь мне доверять, — вдруг заявляет Андрей в перерыве между длинными, глубокими затяжками. Рука Миши замирает около лица и он еле сдерживается, чтобы не сжать в пальцах тлеющую сигарету. Воздух комом встаёт в горле, сдавливает до желания всю свою злобу хотя бы выплюнуть. — С чего это? — твёрдо и достаточно громко спрашивает Миша, не скрывая раздражённую усмешку. Он сжимает зубы от обиды, прежде чем издевательски-вкрадчиво добавить: — От того, что вы мои синяки хорошенько разглядели? Нет, спасибо. — Я поговорить хочу, — абсолютно серьёзно произносит Андрей, вглядываясь в тёмные глаза напротив. Он выдерживает зрительный контакт, в отличие от Миши — тот быстро отводит взгляд. Стыдливо глаза прячет, разглядывает сырые доски на полу. — У вас есть ещё куча детей, идите им лекции, блядь, читайте, а я не тупой, — Миша разве что не дымится; горечь обиды сменяется волной чистого гнева, который так хочется выплеснуть наружу. — Я сам разберусь, ё-моё! Он выкидывает сигарету чересчур резким движением, и та сыплет искрами, когда падает на пол. Ему теперь хочется поскорее уйти, забыть и сигаретный привкус, и наигранную доброту, и каждый жалостливый взгляд. В глазах стоят слёзы, а на сердце опять скребётся обида, смешанная с обжигающей злобой. Самое смешное, что Миша даже не понимает, на кого. На вожатого, который так смотрит, будто видит перед собой щенка без лапы? На себя за то, что так по-идиотски спалился? Или всё-таки на отца, из-за которого Миша вечно должен молчать, даже когда всё нутро вопит о том, как он устал сам себя затыкать? Нет, прочь, лучше просто вернуться в корпус и заснуть. — Миш, да это же невыносимо! — Андрей Сергеевич старается не сорваться на крик, не звучать агрессивно или чересчур жалостливо. Он, честно говоря, до одури устал доказывать, что хочет стать другом и наставником. Устал устанавливать контакт, на который Горшенёв каждый новый день здесь плюёт с высокой колокольни. — Не всем взрослым тут плевать и не все тут предатели. Я же тебе, блядь, помочь хочу! Миша замирает, как испуганный зверь, виновато опустив голову. Чужие слова ему кажутся до боли знакомыми, в них слышатся нотки низкого хриплого голоса вперемешку с мелодией укулеле и утробным смехом. Если бы его спросили, что такое снизошедшее прозрение, то он бы обязательно сказал, что это оно. Разговор, случившийся парой дней ранее — словно пробная сигаретная затяжка. Сначала хочется верить, что всё это случайность, а потом приходит понимание, что есть те, кто знают лагерь и его жителей на несколько шагов вперёд. Остановившись у оконного просвета, Горшенёв уже даже не думает, как он докатился до жизни такой. Хочется в моменте и навсегда, хочется до конца и больше никогда глаза не открыть. Всё разрушить. Чтобы снова кожу стянуло, чтобы боль на короткий миг заглушила шум этого мира. Он слишком устал, сейчас он это отчётливо понимает. Небо чистое, звезды завлекающе сияют, а луна пытается рухнуть на землю. По крайней мере, так начинает казаться из-за того, что она совсем близко. На секунду может показаться, что протяни руку — и вот-вот поймаешь. Но лунная ночь — тревог начало и многолетняя спутница. Горшенёв глубоко вздыхает, и его тут же пробирает дрожь. Больнее, чем сейчас, уже ведь не будет. Так, может, стоит рискнуть? — Андрей Сергеевич, а вы никогда не думали, как больно быть собой? И именно в этот момент желание Миши что-то разрушить сбывается. Собственноручно построенная плотина, ограждающая простых смертных от всех тяжких дум, ломается, словно кусок пенопласта в руках. Мише искренне хотелось бы не разочаровывать отца, особенно в детстве. Хотелось быть гордостью. Однако желание быть любимым сыном постепенно сменялось мольбой об элементарном принятии, а затем наступил бунт. Бунт против школы, отца, системы. Только в какой-то момент он стал всё отчётливее обретать привкус страха, что ещё немного — и всё, конечная, выходим и передаём Харону за проезд. Когда надежды не осталось, пришла простая необходимость в безразличии. Миша просто хотел бы, чтобы от него отстали, особенно Юрий Михайлович. Но мечта это недосягаемая, а ещё до безумия страшная. Потому что за безразличием — полное одиночество. Папа Мишку не оставит, он же его любит. Так сильно любит, что может сказать, как его ненавидит. Слишком долго он старался не выносить сор из избы, да и кого батя не одаривает подзатыльником в качестве стимула? Ну и что, если после такого приободрения кружится голова и мутит? Горшенёву же страшно, дальше только неизвестность, и подсказать ему никто не сможет. Нет вожатых, что за руку доведут куда угодно, нет мамы, что всегда его поддержит и скажет, как сильно она его любит, несмотря ни на что. Всё уйдёт, он сам уйдет, и как жить дальше? Чего в этой жизни хочется? Прозябать посмешищем, что приносит проблемы, только чтобы о его никчёмном существовании не забыли? Или вечно ломать себя и жить своей блёклой копией? Для Миши это страшнее, чем смерть. Андрей внимательно слушает, молча смотрит, как Мишу будто бы разрывает на части, как вкрадчивый рассказ дрожащим от слёз голосом превращается в звериный рёв о помощи. Его и самого уже пробирает, потому что больно осознавать, как пацан всё это держит в себе, как варится в этом котле дискомфорта, боли и страха. Вожатый выступал в роли немого компаньона и был не до конца уверен, помнит ли Миша ещё о его присутствии. Было видно, что самому Мише важнее выплеснуть всю накопившуюся чернь, которая годами окутывала его сердце, душу и мысли. Андрею оставалось лишь с честью принять этот груз. Князев тянет навстречу руки и сам прижимает его к себе. Держит крепко за плечи и просто ждёт. Ждёт, как тот вцепится пальцами в спину, как зарычит в гневе, как в бессилье и усталости осядет в его руках. Так и происходит, постепенно, неспеша, и в заброшенный домик приходит спокойствие. А со спокойствием просыпается безразличная усталость. Самому Мише уже плевать, что с ним станется дальше и что Андрей Сергеевич будет делать с полученной из первых уст информацией. Почти весь педагогический состав в курсе истории его семьи, как бы он ни пытался о ней умалчивать. Разве что новички, такие, как Князев, ничего не знают. Но сейчас именно этот новичок Мише нравился, потому что на душе стало спокойнее, потому что верилось, что с ним его тайны и умрут, потому что большая безразмерная майка приятно пахла дешёвым детским порошком, что выдавали в лагере для стирки. Разошлись ночные нарушители порядка, когда пачка сигарет подошла к концу, а небо начало светлеть. Уже подходя к отрядному домику, Миша заметил медленно бредущих по пустынному лагерю Алину Александровну и Екатерину Евгеньевну. Судя по траектории их пути, двигались они со стороны клуба. Князев только поджал губы досадливо, потому что дурак. Оставив телефон в вожатской, он пропустил всю ночную репетицию и теперь рискует завтра получить выговор, испепеляющий взгляд и штрафную уборку детского душа.

***

С той тяжёлой ночи прошло несколько дней, прежде чем Андрей нашёл в себе силы общаться с Мишей, как прежде. То есть, как с самой большой головной болью, ведь даже распорядок дня не мог его усмирить. Не то чтобы Князев за годы, проведённые в лагере, надеялся, что дети действительно будут тихонько спать все два часа. Спят только спортсмены, потому что пропадают на вечных тренировках. Этим же оболтусам активностей, видимо, никогда не хватало, раз что в крыле девочек, что в крыле мальчиков в начале третьего часа дня стоят приглушённый смех да болтовня. Будто никто и не знал, что сончас уже начался. Но Миша, конечно же, все верхи непослушания брал не задумываясь. Шуметь на сончасе — это мелко, надо удивлять, это Андрей Сергеевич за две недели никак не мог запомнить, а зря. Помогло бы избежать нелепых казусов. Один из них — ведро над входом в комнату мальчиков. — Вода над входом, серьёзно?! Вам сколько лет? — вожатому оставалось только радоваться, что под контрастный душ попал он, а не кто-то из педагогического состава или детей. Драить пол на манер палубы корабля не хотелось, хотя уборка бы не помешала. Мокрая ткань облепила торс второй кожей, неприятно обдавая холодом. Андрей чувствовал, как вода тонкими струйками, редкими каплями продолжает путь по его телу, забираясь за пояс джинсовых бриджей. Темно-зелёная футболка потемнела от впитавшейся влаги ещё сильнее, являя миру его жилистое тело. Время в армии не прошло даром, хочешь-не хочешь, но приобщение к физическим нагрузкам было обязательной частью службы. Так вожатый обзавёлся подтянутым торсом, крепкими руками и широкими плечами. Прилипшая к коже трикотажная ткань подчеркнула контуры молодого тела, выделив рельеф мышц и поджарый пресс с хорошо развитыми косыми мышцами живота. На открытых участках кожи стали заметны пробежавшие от прохлады мурашки. Миша жалеет о самом факте своего существования в тот самый момент, когда перед его глазами неторопливо, как в замедленной съёмке, разворачивается любопытное действо: вот Андрея Сергеевича окатывает водой из ведра, и Миша тихо посмеивается, ведь на такую удачу он и не рассчитывал, а вот уже в следующее мгновение вожатый медленно проводит руками по мокрым волосам, сгоняя излишнюю влагу, так же быстро чертыхается, бросает рассерженный взгляд на проказника и, развернувшись в образовавшейся луже, уходит переодеваться в вожатскую, оставив за собой дорожку из мелких капель. Мысли по щелчку пальцев покинули Горшенёва на какой-то момент, чтобы затем шквалом свалиться на бедовую голову. Хаос в голове горе-шута сменяется звенящей тишиной, тело сковывает. Кровь приливает к лицу, жаром спускаясь вниз, и приятной истомой тянет где-то в низу живота. Такая реакция была не новой, довольно знакомой, посещающей обычно по утрам. Но сейчас не утро. Волна возбуждения резко переходит в леденящий ужас и ненависть к себе. Глупый розыгрыш уровня пятого класса будто выстреливает в колено самому Мише, а не жертве, чей вид всю эту бурю чувств и эмоций и вызвал. Память старательно снова и снова воспроизводит картинку, увиденную парой минут назад: как блестели капли воды на чужих предплечьях под солнечным светом и… Он сам себя одергивает, потому что в голове не укладывается. С чего это внешность какого-то парня, старше него почти на пять лет, вдруг стала такой привлекательной? «Он же не девочка!» — оглушительным воплем грохочет в голове Горшенёва, пока он, оседая на кровать, ошарашенно пялится в пол. Со стороны выглядит как осознание своей участи и предстоящего наказания. На деле он очень надеется, что никто не заметит ни легкий румянец у него на щеках, ни то, как многозначительно встопорщились в зоне паха его штаны. Миша начинает перебирать в памяти все моменты, когда его мысли были заняты оценкой привлекательных представительниц женского пола. Мама всегда учила его обходиться с девушками вежливо и учтиво, защищать их и не обижать. Да и знал он немало крутых девчат, которые могут спокойно навалять парню, что едва ли не в два раза выше них. Девушки… это девушки? Их сложно описать одним словом, да и в парочку толком не уложишься. Но даже если просто вспомнить, он никогда не интересовался ими так, как это делали его сверстники. Его никогда не привлекали округлые формы или короткие юбки. Но и к парням его не тянуло. Во всяком случае, раньше. Из вороха спутанных мыслей его вырывает промелькнувшее перед ним самодовольное лицо Шуры, что уже стоял у него над душой, ожидая хоть какой-то реакции. Уже наверняка успел пересечься со своим напарником и выслушать пару ласковых перед тем, как повести Мишу отрабатывать его косяки. Балунова выкрутасы лучшего друга уже не удивляли, скорее позволяли легко считывать его настроение. Поэтому и эту детскую выходку он предпочитал объяснять скорее желанием обратить на себя внимание или наоборот, отвлечься от сдавливающих горло проблем. Как это ни было удивительно, но Миша действительно ходил на младшие отряды отрабатывать своё наказание. Арина Игоревна до сих пор гордится своей идеей: и малышня спокойно себя ведёт на сончасе, и Горшенёв херни не натворит — красота ведь! Поначалу за ним следили в две пары глаз, только недавно Шура стал со спокойной душой оставлять его с детьми один на один, отдавая Саше контроль. Леонтьев же быстро и сам интерес потерял, не желая сидеть в детской комнате добрых сорок минут истории. В сомнениях от происходящего был только сам каторжник, потому что одобренные для чтения детям до девяти лет сказки выглядели откровенной тухлятиной. Общественно полезное дело, может, и могло бы отвлечь его от ужасающих мыслей о своих больных фантазиях, но монотонное чтение «Колобка» этому отнюдь не способствовало. Благо можно было подойти к вопросу выбора историй с долей изощрённой креативности. В любом невероятном плане взрослых всегда могла быть лазейка, которую Миша частенько обнаруживал. Чтение классики зарубежной литературы — то есть, сказок Перро, Андерсона и братьев Грим — поощрялось вожатыми, однако упоминанием, что читать их он собирался в их изначальных версиях, Миша себя не утруждал. Да и какая разница? Дети были рады, каждый раз приходили в восторг от появления в их корпусе Горшенёва и под его рассказы засыпали как миленькие, несмотря на их жуткое содержание. Время отработок протекало быстро, и Миша за пару дней втянулся, даже начал получать от процесса некое умиротворение. Почему-то блестящие глаза девятилеток вселяли в него уверенность — возможно, от невероятного желания сделать из него идола, на которого в любое другое время в течение дня можно было кинуться толпой и заобнимать. И правда же бегали, обнимали, чуть с ног не сбивали, а он только смеялся, забавно нос морщил и намеревался прийти к ним даже перед отбоем. — Мой обалдуй закончил? — Балунов всегда возвращался через час, чтобы забрать горе-подростка. Окинув взглядом сгорбленную фигуру Реника, сидевшего на крыльце домика младшего отряда, он быстро понимает, что тот, кажется, под увлекательные Мишкины истории и сам уже носом клевать начал. — Забери его, умоляю, — бубнит Реник с усмешкой, не отрывая голову от коленей. — Мои карапузы слишком его полюбили, скоро ждать восстания. Возможно, это не педагогично, но Александр Валентинович привык жить по завету «не можешь остановить — возглавь», а в случае с Мишей лучше работала схема «не можешь уговорить — подкупи». Так что, ехидно посмеиваясь, вожатый поспешил забрать его в курилку. Изначально Андрей был против идеи возвращать Мише конфискованные сигареты, но смекнул, что из этого можно извлечь пользу и согласился с идеей Балу таким образом мотивировать Горшенёва на нормальные сказки. Так, каждое чтение добрых историй теперь поощрялось сигареткой из конфиската. Миша согласился, но по-прежнему умудрялся сделать всё на свой лад. — Чем сегодня молодняк кошмарил? — Шура передаёт ему сигарету, щурясь от послеполуденного яркого солнца. — Ну так, Спящую Красавицу им рассказывал. Только ту, что Перро в оригинале написал, — вожатый аж поперхнулся дымом под весёлый гогот Горшенёва. — Не говори мне, что это ту версию, где Принц изнасиловал принцессу, пока она спала, и она проснулась от того, что у неё дети начали молоко из груди сосать. По бегающим глазам чтеца всё было понятно без слов. — Надеюсь, до тёщи-каннибалки ты не дошёл? — Да они этих сказок наслушаются и будут думать, что всё по волшебству решается и что какой-то принц их спасёт и всё будет на мази! Горшенёв истинно наслаждается никотином и отсутствием шока на лице Шуры. Тот и так уже познал некоторое дерьмо в своей жизни. Знакомство с Мишей, например. — Только не бывает такого, ё-моё! — Прочитаешь им Синюю бороду — и не увидишь ни одной сигареты до конца смены, — не без доли театрального страдания выдыхает Шура, потирая лоб. Он смотрит на друга исподлобья, замечая, как тот удивлённо вскидывает тёмные брови и кривит губы. — Напугал ежа голой жопой. Я с ними на Золушку забился, — Миша недовольно цыкает, затягиваясь посильнее. Слишком много драмы, даже каннибализмом девятилетних детей уже не напугаешь, те только мирно спали. — Помянем Реника и сухие матрасы ночью.

***

Даже спустя несколько дней ощущение, что с ним определённо что-то не так и отец всё-таки был прав, не покидало Мишину голову. Как назло, перед глазами стояла картина одного семейного вечера, регулярным ритуалом которого являлось ознакомление с событиями дня. Юрий Михайлович считал, что просмотр новостей — долг каждого гражданина Российской Федерации и все должны знать о том, что волнует родную страну. В тот вечер семья собралась перед голубым экраном, где ведущий, брызжа слюной, доказывал, что «геи — ошибка естественного процесса эволюции». Миша, мывший посуду после ужина, слушал его вполуха. Новости играли фоном и почти не раздражали, голова была забита собственными мыслями. Ведущий что-то говорил о парадах на западе, об извращении, выставленном напоказ. О том, как они развращают российских детей своей мерзкой идеологией. Где здесь было развращение, Миша не понимал, однако от наблюдения за всей этой радужной рвотой ему становилось тошно. Крашеные мужики в непонятных майках и юбках, целующиеся девушки, поднимающие скрещенные руки, толпа народа, где все как один идут в ярких одеждах и с транспарантами. Одним словом — фу. Хотя девушки, может, ещё ничего. Чтобы создать контраст, на экране сначала показывают кадры с протестующими, а затем — ожесточённую драку. Жертвы сжимались прямо на дороге в позе эмбриона, желая закрыться от ударов, и пытались слиться с асфальтом, но мужиков, методично бьющих их ногами, это не останавливало. Не мешало им и то, что перед ними были две молодые девушки. — Так им и надо, педерастам этим, — хмыкнул отец с дивана, отпивая чай из кружки. — Ага, — тихо поддакнул Миша, прежде чем вытереть руки полотенцем и проскользнуть на диван. Отец бросил на него взгляд, близкий к уважительному, и что-то внутри Миши потеплело. Отец редко одобрял его слова и поступки, чаще всего высказывал мысли о том, какой он никчёмный. Мать почти беззвучно сокрушалась о судьбе двух несчастных девушек, ведь кем бы они ни были, они не заслужили такой участи. В тот вечер, когда они уже готовились ко сну, Лёшка почти шёпотом спросил у него за дверью закрытой комнаты: — Миш, а кто такие педерасты? Почему папа их так ненавидит? — младший брат не отрывал головы от подушки, целиком забравшись под одеяло. Виднелись лишь заинтересованные глаза, блестящие в отсветах уличных фонарей. От неожиданного вопроса Миша вдруг выпал из своих мыслей и тупо уставился в экран телефона. На вполне понятный вопрос ответа попросту не находилось. Вразумительный аргумент найти не получалось, он и сам на секунду задумался, почему, но тут же дёрнул головой, не позволяя обдумать возникшее сомнение, и когда язык более-менее начал его слушаться, ответил: — Ну, понимаешь, это очень… плохие люди. — Почему? — тут же вновь спросил Лёша, не желая оставлять вопрос без чёткого ответа. — Потому что они любят таких же, как они, — Горшенёв выудил из сознания заученную фразу в надежде, что брату этого хватит. — Но ведь любить — это хорошо? — не унимался он. И правда хорошо. Такое в умных книжках пишут, великие люди об этом вечно рассуждают. Любовь — это приятно, любить кого-то — тоже. Вот Миша же Лёшу любит, ещё маму и папу. Может, даже Шуру. Но любит совсем же не так? А если любить так, как другие любят других, таких же или отличных, разве что-то меняется? Или любят за что-то прекрасное внутри? Тогда при чем тут внешнее? Вопросы укладывались друг на друга, как стопка массивных книг, норовя вот-вот свалиться Мише прямо на голову. — Да, но так любить нельзя, — снова выпаливает он. — Почему? Повисает напряжённая тишина, и Миша вновь спрашивает себя: «Почему?». Вопрос вьётся в черепной коробке, словно муха, бьётся о стенки, назойливо жужжит и не планирует исчезать. Оседает где-то в затылке и прилипает намертво. Становится даже дурно, будто сам себя поймал в ловушку, выставил себя посмешищем перед братом. — Я не знаю, — после долгого молчания сдался Миша, спеша скорее разговор закончить просто чтоб самому уже об этом не думать. — Спи, Лёш. Миша вглядывается в темноту напротив, желая увидеть, как брат неспеша проваливается в царство Морфея, но тот лишь смотрит на него во все свои любопытные глаза. Становится как-то не по себе, даже тревожно за такой интерес. За него по головке точно не погладят. — Только не спрашивай такое у отца, договорились? — хрипящим голосом просит Миша и тихо прокашливается. — Хорошо! Той ночью он долго мучался с этим вопросом и в конце концов решил больше к нему не возвращаться. Поток мыслей привёл его совсем не туда, куда он хотел. Только больше запутал, вогнав в неприятную, давящую тоску. Позже любые мысли о геях, лесбиянках или чём-то подобном вызывали у него отвращение и необъяснимую злобу. А сейчас получается… получается, что ничего не получается. Миша усаживается по-турецки прямо на грязные доски, забившись в угол той самой заброшки, в которой пару дней назад разговаривал с вожатым. В глазах стоят непрошеные слёзы, и он даже не понимает, откуда они взялись. Обида ли это на себя, отца или Андрея Сергеевича, который тут вообще ни при чём? Он дрожащими руками достаёт зажигалку и замусоленную сигарету из кармана. Едкий дым вторгается в лёгкие слишком резко, что заставляет закашляться. Горло неприятно саднит. Хочется выть, но нельзя. Услышат. Рукав куртки медленно окропляется влагой и Миша, шмыгнув носом, затягивается ещё раз, сильнее. Он не должен плакать, он же не слабак какой-то, чтобы сопли на кулак наматывать. Он должен быть сильным, должен быть мужчиной, примером. Просто должен, хоть в долг и не брал. Затравленно посмотрев на сигарету, Миша отодвигает рукав куртки до локтя на здоровой руке. Красный огонёк резко встречается с белой кожей и по телу проходится жгучая боль. Рука рефлекторно практически сразу дрожит, сигнализируя прекратить пытку, а Миша закусывает губу до металлического привкуса на языке и откидывает голову на стену, попутно ударяясь затылком. Так даже лучше.

***

Кризис ориентации в семнадцать лет — звучит ущербно, но к этому эпитету за свою недолгую жизнь Миша уже привык. Ущербно это было, конечно, по его собственному мнению — не то чтобы такие темы вообще обсуждались в компаниях. Каждый думал что-то в себе, даже сложно было бы вспомнить, чтобы они когда-то говорили об этом с Шурой. То ли Балунов просто никогда об этом не думал, то ли всё-таки не решался поделиться. Горшенёв даже толком не знал, как должны начинаться подобные разговоры, как вообще уловить эту призрачную возможность задать вопрос. Не кидаться же на каждого и вводить в сомнения своей ориентацией. У него и своих сомнений было навалом, не хватало ещё разбираться с косыми взглядами. Их аналогично хватает и без того. Торг с самим собой уже порядком надоел и хотелось какой-то конкретики. Миша судорожно перебирает варианты, у кого подобные вещи вообще можно было спросить без страха получить по лицу. Таковых было немного, самый верный — у кого-то из парней в отряде. Как-то украдкой и осторожно, из компании тех, кто тратил все свои силы на репетициях предстоящего танцевального конкурса. Таким образом, круг лиц сужался всего до двух человек — Меркулова и Романова. Осталось только выбрать самый беспроигрышный вариант из этой «влюбленной парочки». По мнению самого Горшенёва, это был, конечно, Демьян. Он и мухи не обидит, и уж точно не будет за дурацкие вопросы бить или даже смеяться. Проблема лишь в том, что Костя от своего драгоценного друга день и ночь не отходил, будто ревностно охранял. Собравшись с мыслями и вдохнув поглубже, Миша всё же решается подойти и заговорить. Обстановка располагает, в комнате никого и лишние свидетели им правда не нужны. Стоит поторопиться, потому что скоро все с кружков вернутся, начнут собираться на обед. — Короче, вопрос есть… Слова тянутся нарочито медленно и контролировать это невозможно. Дискомфорт от своего же вопроса Миша ощущает нервозным комом в горле. Будто воздуха не хватает на большее количество слов, от чего он даже не уточняет, к кому именно обращается. — Ты, это… как понял, что с девчонками… ну, не по пути? Самое страшное — столкнуться с непониманием. Сейчас его не понимают сразу двое, причём вполне откровенно. Что Костян, что Дёма смотрят на него так, будто он или несвязный бред несёт, или вообще говорит на другом языке. Оба чуть ли не синхронно поднимают бровь — да как у них это получается?! Это раздражает, особенно то, что совсем не тот человек реагирует первым. — Тебе чё, с рёбрами все мозги отбило? — с усмешкой уточняет Костя, вальяжно откидываясь на кровать рядом с другом. — Попонятнее можно? — Отъебись ты, я Дёму спрашиваю, — зубы скрипят, и Миша тяжело вздыхает в надежде не закипеть раньше времени. Он просто хочет закончить разговор и получить ответ. Может, после врезать Меркулову, если настроение будет. — Да кто твой вопрос, блядь, поймет-то?! Складывается впечатление, что настроение обязательно будет. Тут по-другому никак и не получается, с каждым днём всё больше хочется Косте врезать, а тот будто и рад провоцировать. Лыбится самодовольно, сверкая тёмными глазами. Горшенёв свирепеет почти сразу от взгляда, забывается в злобе, откладывая свой план на потом. Кулаки судорожно сжимаются, кожа обтягивает острые костяшки, и он бы правда набросился, если бы Демьян не решил претенциозно-громко прокашляться, обращая внимание на свою персону. — А может, вы оба для начала ебальники завалите? — вопрос звучит скорее как риторический, что вырывает обоих из намечающегося противостояния. Костя виновато поджимает губы и поднимает ладони перед собой. Это только на руку, хотя бы диалог конструктивный получится построить. — Костик, закрой рот, будь душкой. Миша, а ты повтори вопрос, пожалуйста. От нарочито-сладкого «душка» Миша брезгливо дёргает плечами, а от вкрадчивого обращения уже к себе — выпадает в осадок. В висках шумно стучит кровь и на секунду кажется, что его план просто ужасен. Вот только бежать уже некуда. — Как-ты-понял-что-тебе-нравятся-парни? — скороговоркой выпаливает Миша как можно тише в страхе, что могут услышать, но достаточно громко, чтобы его поняли и Романов, и Меркулов. В комнате повисает тишина, которую прерывает громкое карканье вороны, севшей на ветку прямо у форточки. Кажется, от вопроса обалдели не только Демьян с Костей, но и природа. Только если на вытянувшемся лице первого читалось недоумение, отразившееся в широко распахнутых глазах, то второй, как мог, сдерживал рвущийся наружу смех. — В смысле парни?! Миша, блядь, ты с чего это вообще взял?! Пауза затягивается, а Горшенёв чувствует, как все аргументы для здравого и взрослого разговора утекают так же быстро, как драгоценные минуты перед обедом. Ответить самому себе на вопрос, почему он подумал, что Демьян гей, он не мог, но признавать свою неправоту категорически не хотелось. Хотелось дожать до конца. Может, тот просто отнекивается, потому что тоже боится признаться? — Да ладно тебе, вы же вечно друг на друге виснете, чуть ли не сосётесь! — растерянность вперемешку с возмущением и досадой так и рвались наружу. Успевшая расшататься за этот бесконечно длинный день нервная система Миши уже не справлялась. Костя всё-таки не выдерживает и взрывается гиеньим смехом. Его гогот заполняет всю комнату, сливается с судорожными вздохами, пока Дёма с громким шлепком закрывает лицо руками. Миша краснеет от неловкости своего положения, и по румянцам все трое схожи. Романов только под нос себе что-то бубнит, будто ругается, жалобно скулит, оттягивая мученически щёки. В круговороте чужих эмоций Горшенёв теряется, никак зацепиться не может и его внимание скачет то к одному, то к другому, заставляя хватать ртом воздух от раздражения. — Чел, какого хуя тебе вообще стало интересно, кто мне, блядь, нравится? — недовольно вздыхает Демьян, выглядывая исподлобья, на что Костя только сильнее хохочет, попутно выуживая из кармана джинсов сальбутамол. — Друг мой проницательный, а Горшок для себя спрашивает! — он заговорщически оглядывает каждого в комнате и хитро улыбается, останавливаясь взглядом на Мише дольше положенного; Миша же снова ведётся, воспринимает это как вызов, моментально взвинчиваясь. — Хочет пару уроков взять! — Чего? Какие уроки, ё-моё?! — голос срывается от возмущения. — Как это вообще помочь может, я же просто спросил! — Ой, да не пизди, ты просто так бы не спросил! Мы всё поняли, — тут же наспех парирует Меркулов с утробным гоготом и одновременно подскакивает с кровати, утягивая с собой Романова, чьё лицо особым энтузиазмом не блещет. Костя внимательно в лицо Миши всматривается, ищет хоть каплю растерянности и сомнения и всё же находит. — А вот чем тебе не способ проверить? Недолго думая, Меркулов увлекает своего друга в поцелуй, вгоняя Демьяна в ступор, а Мишу — в краску и душераздирающий внутренний крик. Что-то в зрелище перед его глазами по-прежнему кажется противоестественным и вместе с тем безраздельно приковывает к себе внимание. Было заметно, что Дёма не растерялся, только остолбенел, недовольно что-то промычав. Процессу отдавался каждый, с некой долей увлечённости и чувственности. Вёл скорее Меркулов, плотно прижимался ртом всё ближе, губами нежно обхватывая чужие и проскальзывая по ним лишь кончиком языка. Складывается впечатление, что такой перфоманс случился далеко не впервые. — Ну как? — чуть запыхавшись, Костя всё же отстраняется от Романова, позволяя тому отдышаться, раздосадованно метая взгляды-молнии под братские объятья за плечи; в подтрунивании над Горшенёвым он себе отказать не мог, игриво подмигивая. — Слабо повторить? — И чё теперь, мне тоже Дёму засосать надо, чтобы не быть ссыклом? — Миша проговаривает это медленно и осторожно, смакуя ощущение неуверенности и липкого страха. Он впервые задумывается, насколько эта идея адекватна и хороша, впервые ставит хоть что-то под сомнение, а не кидается на вызов сломя голову. В то же время хочется. И нет, дело не в Дёме, просто, может быть, Костя и прав — попробуй он один раз, и всё встанет на свои места. Он хмурит тёмные брови, прожигая взглядом Романова, который тут же его решительность считывает, но возразить не успевает. Уж слишком быстро Миша кидается его целовать, делая это по наитию, как всегда себе представлял. Сначала просто губами прижимается к чужим, тёплым, а потом пытается повторить хоть что-то из всего, что когда-либо видел. Осторожно сминает губы, старается не укусить, не поцарапать нежную кожу зубами, не сделать больно и не спешить. Позволяет Демьяну на поцелуй ответить, насколько у него, ошарашенного, это вообще получается. Процесс и самого Горшенёва увлекает, теплом разливается по груди и животу, устремляясь куда-то вниз. — Какого чёрта тут вообще происходит?! — все как один вздрагивают, когда в дверях раздаётся громкий голос Андрея Сергеевича. В нём нет раздражения или ярости, только ступор и полное непонимание. И его эмоции разделяют все присутствующие. Миша убеждается окончательно, что его жизнь неотвратимо катится куда-то в пизду.