Принятие

***

Руки Аль-Хайтама ложатся на его плечи нежно и участливо — непривычно эмоционально и поддерживающе, настолько, что это кажется насмешкой и издевательством, — но он упорно молчит. Кавеху хочется сбросить эти прикосновения, но Хайтам не виноват — конечно, нет, — что Кавех сам себе роет ямы, что портит себе жизнь. Боль — отец, одиночество — мать, жгучие обида и самоненависть — Алькасар-сарай. Он не находит причины радоваться ни в чём из того, в чем раньше находил вдохновение, что заставляло его подниматься по утрам и верить, что весь мир — его холст, а краски всегда под рукой. Он не верит, что с ним могло такое произойти. Пытается понять, когда всё изменилось, когда он так сломался, но причин так много, что он не может выбрать. А какая была основной? Кажется, он разучился чувствовать в тот момент, когда новость об отце впервые коснулась разума — сердца не успела. Мозг блокирует болезненные ощущения, защищая, а Кавех не против, даже если слёз совсем больше нет, даже если все они закончились, так и не начавшись, даже если основная причина — вина. Кавех растерянно смотрит на открытый на пустой странице блокнот — раньше он любил рисовать всё, что попадалось ему на глаза. Люди, пейзажи, здания, неудачно приготовленный обед, сломанный неуклюжим прохожим стебель цветка, чьи-то глаза и руки, кривая ваза на базаре, стоящая поодаль. Он зависел от рисования так сильно, что теперь, кажется, выгорел. Может ли быть такой, что внутри него какой-то лимит? Может, он израсходовал всё ещё тогда, давным-давно, и дело вовсе не в том, что жизнь, некчемная и нелепая, не приносит счастья? Руки Хайтама гладят с осторожностью, будто боятся сломать. Кавех почти не чувствует касаний, но только потому, что не позволяет себе их чувствовать на физическом уровне. Архонты, как же он боится всё опять испортить. Это ведь так естественно — Кавеха никогда не преследует удача, лишь разочарование окружающих и непереносимый стыд, который, к слову, оказывается даже вполне приемлемым, если к нему привыкнуть. Не оправдывать чужих ожиданий — почти как дышать. И это вовсе не дело привычки, просто… Кавех устал бороться. Он не сможет начать всё заново. Ведь он виноват, только он; разве имеет он право на вторую попытку? Возможно, если он перестанет сопротивляться судьбе, переносить её удары будет куда легче. Он не может это контролировать. Что бы он ни делал, всё идёт под откос. Он снова всё разрушит. Он всегда так делает. Даже если понимает, к чему всё придёт, — намеренно. Лишь бы не так больно. Лишь бы не ему. Эгоистично, но спасает, если закрыть глаза и представить, что так будет легче, что это не для него. И… принятие. — Я буду рядом, сколько бы ты ни пытался меня оттолкнуть, — Хайтам наклоняется к нему, и Кавех поднимает глаза. Они встречаются взглядами, но это больше не кажется болезненно-тяжёлым, не давит на плечи, и скинуть прикосновение больше не хочется — оно кажется уместным, пока голос Хайтама такой тихий, ласковый, гладящий душу. — Потому что я знаю, что это не то, чего ты хочешь на самом деле. — Откуда? — спрашивает слабо Кавех, потому что не находит в себе сил говорить иначе, и ему на мгновение кажется, будто он и не произносил ничего, но Хайтам его слышит — слышит, даже когда Кавех молчит. — Потому что ты иррациональный. Действуешь нелогично и вопреки разуму. Потому что я давно тебя знаю. И потому что — если ты отстраняешься, значит, я должен пойти за тобой. Это проверка на прочность. Кавех делает шаг назад, потому что это такое наказание — делать себе больно, ведь он виноват, он заслуживает. Хайтам сокращает дистанцию обратно до минимума, шагая ему навстречу. Раз за разом. Сколько бы это ни длилось. Потому что, в самом деле, знает, что в глубине души, как бы сильно Кавех ни верил, что чувство вины и ненависти должны затопить его изнутри, он ищет спасения. Слёз давно нет, но, возможно, пока Хайтам рядом, они и не нужны. Глубокая апатия, пустота, оглушающая тишина в голове — как с этой тишиной вообще можно жить? — и Кавех задыхается, не пытаясь выбраться из бессознательного. Рука Хайтама возвращает в чувство, бессознательное больше не контролирует лёгкие, и Кавех может вдохнуть. И так по кругу, пока не полегчает. Кавех не верит, что это сработает для него, но верит Хайтам, значит — так и должно быть. Хайтам ведь умный, он никогда не ошибается, в отличие от него, Кавех знает точно. Только не он. — Спасибо. Хайтам протягивает ему блокнот. Кавех, последние полчаса упорно борющийся с возвращением себя в прежнее русло и депрессией, послушно сжимает его края дрожащими пальцами — он не рисует так давно, что у него начинается ломка, но не уступает он ей из принципа. Хайтам говорит, что наказывать себя — глупо и что Кавех должен спасать. Кто он такой, чтобы подвергать его слова сомнениям? Если вернуться к старым привычкам, в прошлое, к тому, что так сильно его вдохновляло, может быть, ему станет легче попробовать заново. Рисовать не обязательно. Это тоже говорит Хайтам. Он говорит очень много, даже непривычно, потому что обычно молчит из них двоих именно он, но в этот раз Кавех только слушает. Главное идти, даже если маленькими шагами — гладить шершавые листы блокнота тоже своего рода терапия. Это помогает.

***