слепая вера

если бы кто-то сказал мне, что на свете хватает хороших людей, я бы с радостью уже покончила со всем. но хороших людей всегда в недостатке, их серьёзно не хватает для построения общества действительно общего — всеобщего, всеобъемлющего. и вот думаю я, насколько же я хороша и могу ли я считать себя хорошей — а может, всё это просто придумка? но только это, впрочем, и держит меня здесь. ощущение, что я нужна миру только затем, что я — хороший человек. а между тем я слушаю «злой человек» земфиры для «северного ветра» ренаты и понимаю, что это — тоже я. так я или не я? начнём с самого начала. меня зовут марина, и я всегда любила это имя. не потому что оно мне как-то особенно нравится или подходит моей внешности, или, боже упаси, красиво звучит. оно звучит очень даже дерзко, а не красиво. марина — как морская сирена, убийца, «марина и бриллианты» отдыхают. но — так звали цветаеву. она невесть какой человек, то есть — я считаю её невесть каким человеком, потому что во многом на неё похожа и понимаю. любовь ко всем с безумным трепетом? check. требовательность к объекту любви сверх разумной нормы? check. приторность — но бесстрастность, бессилие, бесконечное бестолковое бесстыдство? всё про меня. и ведь я уже себе противоречу: назвала себя хорошим человеком. так я и хороший человек, а разве ж и нет? если я в полной мере осознаю свои недостатки и «работаю над улучшением качества жизни себя и окружающих», то я — хороший человек. уже и правда как-то бестолково звучит, перехожу к сути. марина цветаева — это любовь. но любовь болезненная, требовательная, забытая давно и навеки, ведь сейчас любовь — это отдых. а раньше она была работой. а ещё любовь — это моя любовь. впрочем, всё неважно. имя моё вам ни о чём не говорит и оно даже может быть не моим, а сценическим, как вам такое? если вообще говорить о категориях более понятных (кои я не люблю, не терплю и вообще не могу на них смотреть без хотя бы толики отвращения), то я… ну что же. что же — я? всё я да я. давайте о вас поговорим. как дела? как вечер проводите? откуда знаю, что вечер? ну-с, положим, у вас за окном сейчас может быть и светло, но на душе у вас всё равно вечер. и вы даже поверили мне, что у вас сейчас вечер, даже если у вас семь утра. а почему? собственно, не мне отвечать на ваши вопросы, а вам самим хоть где-то подумать стоит. да-да-с. не придирайтесь к моим устаревшим суффиксам только, я ввожу их в моду в своём небольшом окружении и делаю уже омолодившимися. вчера во время прогулки мне привиделась стоящая посреди леса статуя с разинутым ртом и выпученными глазами, с щитом в руке и мозолями на ногах. увидела мозоли сквозь призму своих собственных мозолей, потому что почувствовала — в таких сапогах невозможно не натереть мозоли, будь ты хоть миллион раз богатырь всея руси. я, не богатырь, натираю их постоянно. чувствую как оголённая плоть касается ботинка, как носок не смог защитить меня в очередной раз… как… больно. если вам кажется, что сюжета здесь недостаточно, то есть, его и в принципе нет — то вам не кажется, всё точно подмечено. могу вас похвалить, великий читатель, вы и вправду талантливы и мудры не по годам. моё вам почтение. дайте вон ручку вам пожму. да-да, вот так-с. гляжу в зеркало. помню серое, влипучее лицо с облезлыми глазами. руки — мощные, но одрябшие, уже не столь величавые. плечи — сильные, но нудно ноющие после каждой смены. (да, к слову, работаю я… догадайтесь) голова — бесполезная, часто болящая, с витыми волосами, кривыми зубами, почти точёным подбородком, который норовит быстрее меня отправиться в путешествие в арктику или даже в швейцарию, вытянутым носом и зелёно-карими глазами с закрывающимися сами собой веками. такое описание вам подойдёт? на мой вкус, слишком точное и было бы достаточно первого предложения, оно куда более ёмкое — описывает всё, что нужно. не обижайтесь, что поясняю вам некоторые слова, люблю это делать в силу профессии. так вот, на чём мы остановились? была статуя, да её уж сейчас легко позабыть после такого неопрятного портрета. и всё-таки я довольно хороша собою, это трудно отрицать; хороша до той степени, до которой уже плоха — ведь всё именно так и работает. одним вечером дурнушка, другим — уже фактически жёнушка, да только жениха днём с огнём не сыщешь, всё шляется где-то не пойми где, идти к своей барышне не хочет, игнорирует её везде. ужас! так и погибну я одна-одинёшенька и никто не придёт ко мне с цветами и не позовёт под алтарь. а впрочем, я зачем-то заговорила о женихах, хотя сама всегда представляла себя в виде жениха и никогда — кого-то ещё. это казалось неестественно, словно-таки я и правда в самом деле мужчина, несмотря на девичье имя.

***

       — слушай, это всё очень весело, но нам нужно собираться в дорогу, — слышу я сквозь тонкое стекло своего сознания, отделяющего от мира живого и дышущего. не знаю, кто это сказал, но я тут же выбежала из своей комнаты, как будто от этого зависела моя жизнь, и начала собирать вещи — не знаю куда. через час моё тело уже отбыло в непонятном направлении, я слышала голоса впереди, которые пытались до меня докричаться, но я затыкала уши, включала громко запись балета, когда-то услышанного, молила бога о тишине. вскоре тишина настала, но теперь уже я была вне машины, моё тело понесли на берег моря. меня укрыли полотенцем, мою кожу обдало солёной водой, я чувствовала солнечные лучи и улыбки тысячи людей, смотревших на меня когда-то. да, я слепа. да, в самом прямом смысле этого слова, ведь эмоционально и всячески по-другому у меня зрение есть. я не делала операций, сколько бы меня ни уговаривали… но я уже сказала слишком много. пожалуй, больше, чем хотелось изначально. вы уже могли понять, что я не люблю выкладывать всё сразу.        — марина, дорогая, пойдём в лес на пикник, — и снова меня вытаскивают из закутка спокойствия, придуманного моим мозгом и воплощённого в виде двух железных китов, выпускающих воздух из дыхала. я представляю себе вещи так, словно они из моих снов, которые, несмотря на слепоту, продолжают каждый день сниться мне во всей своей первозданной красе. моя сестра, добрая и лучистая саша, раньше была похожа на гадкого утёнка. в ней было мало от женщины и много от чумазой уточки, неприглядной, при этом также непорочной — и непрочной. она срывалась, она била локтями маму, она швырялась вещами, она хлопала дверьми. а когда я потеряла зрение, саша стала для меня эталоном красоты. в ней появилось уже спокойствие светской дамы, которой она по сути является, и исчезло подростковое желание противиться — хотя, наверно, оно просто переродилось в то самое спокойствие. как из гусеницы рождается бабочка, из гадкого утёнка родилась моя саша — всегда готовая прийти на помощь, не имеющая теперь серых, неброских крыльев сестра. не отрицаю, что это моя кондиция привела меня к этой безусловной любви к неприглядной и, откровенно говоря, плохой сестрице. до моих пятнадцати мы с ней постоянно ссорились. ей было уже девятнадцать, она уходила из дома с компаниями таких же девочек-отбросов, они проводили где-то свои бессонные ночи… вдали ото всех, в своём дурнушном уголке. на внешности я заостряю внимание, потому что она для меня важна. не считайте меня привередой, ибо я не называю никого уродом, но считаю всех красивыми. и все-таки сестрица уступала мне в красоте, которую я — для себя — увы, потеряла. а с повязкой на глазах, отросшими волосами, затянутыми в хвостик, я себе бы точно не понравилась. даже просто дотрагиваться до них мне неприятно, и я теряюсь в собственных идеях о том, как бы срезать их без помощи сестры. идеи не приходят, я облокачиваюсь на спинку кровати и смотрю невидящим взором в потолок. уверена, никто в детстве не задумывается над тем, что придётся умирать. в детстве людям свойственно ощущать себя бессмертными и творить что душе угодно, ведь это остаётся безнаказанным, верно? это будто бы уходит в небытие вместе со всеми ссадинами и шрамами, которые с годами затягиваются, становятся невидимыми, в конце концов, теряют свои очертания. я пришла к выводу, что безнаказанность дана нам до одного определённого момента. до того момента, когда мы осознаем собственную смертность. в тот же момент рассеивается флёр бессмертия, исчезает золотая нить, которую невозможно разрезать ножницами судьбы. мы становимся людьми, теряем свойства полубога. моя безнаказанность немного особенная, она заключается в том, что я увидела нечто, что не должна была видеть. я называю это греховным вуайеризмом — созерцанием смертельного греха.        — марин, пойдём ужинать, — она зовёт непринуждённо, уже привычно расставляя ударения на каждый слог, так, словно я уже почти не слышу, хотя слух у меня отличный.        — иду, — просто шепчу себе я, потому что знаю, что сестра уже рядом и скоро возьмёт меня под руки, доведёт до стола и посадит.        — знаешь, сегодня была чудесная погода, — как обычно декламирует она. — было солнечно, очень ярко, облака были сегодня безумно красивые, а закат… я не помню, как выглядел мой первый закат, но я запомнила последний. в лесочке около нашего дома, прямо напротив наших с любовью голов, рыже-горячее солнце лизало верхушки гор. рядом с ними плыли низкие облака — после дождя. я тогда достала свой полу-игрушечный полароид, зажала кнопку затвора, подождала немного, потрепала получившийся снимок на ветру и навсегда закрепила его своим внутренним взглядом. бывает, ночами мне снится только этот снимок, либо один из некоторых других, так же близких сердцу. я снимала маму в последние её дни. я буду снимать папу в последние его дни. я сниму сестру, любовь и, наконец, сниму себя. просто чтобы… попытаться как-то запечатлеть то, что сетчатка не может. наверно, довольно об моём недуге, ведь он в действительности ограничивает меня не так уж сильно. как минимум, вы сейчас видите этот текст, а значит, я могу вводить его голосом либо же помню расположение клавиш на клавиатуре — но тут не избежать ошибок, а бета-ридеров я опасаюсь… в общем, да, ввожу я голосом, иногда запинаюсь, но никогда не обдумываю подолгу. по-моему, если слова не идут, значит человеку просто-напросто нечего сказать. либо он исчерпал запас собственных слов. такое бывало у моей мамы, которая долгими вечерами засиживалась с папой на кухне, между ними начинался спор, к концу которого мама всегда оставалась в выигрыше — но она неизменно молчала. и на следующий день не начинала беседу, а лишь изредка подхватывала. её слова были особенными. мою мать звали владислава. одного этого факта было бы достаточно, чтобы её в полной мере описать — к тому же у вас есть предыдущий абзац со многими её чертами: она была умной, с обострённым чувством справедливости, с умением сохранять суверенитет, с постоянным запасом именно тех слов, что требовались в данной ситуации и т.д. и т.п. умерла она внезапно, я даже не знаю, почему. хотя — знаю, но говорить не стану. пугать вас не хочется, ведь знаю: смерть для вас — это ужасное событие. как и для всех нас. как и для всех нас…

***

ровно на этом моменте у меня — о ужас — исчерпались слова. как будто я спугнула их и они решили спрятаться под кровать, всей гурьбой, и более не вылезать, пока не настанет определённый для них момент. когда-то в будущем — вылезут. а пока — вещаю дальше. уже без слов, но с грустью и тоской по ним. вы могли заприметить упомянутого героя, не имеющего ещё описания. то была любовь, либо как я её называю — моя любовь. мне она никогда не принадлежала, не принадлежит и не будет. но был момент, один-единственный и навсегдашний момент, когда мы были — друг друга. я — её, она — моя. это было прелестное, прелестнейшее действо… но с тех пор я её не видела. и не только потому, что ослепла, тому была и другая причина. в общем, опишу всё как есть, без уже этой приевшейся загадочной манеры, которая, быть может, кому-то показалась напускной, но на самом деле это всего лишь мой способ выворачивания событий наизнанку в попытке понять, что же произошло и почему всё так резко изменилось. одним весенним, в меру тёплым и таким же прохладным днём, когда пыльца уже развеялась и моя весенняя лихорадка подходила к концу, мы договорились встретиться у крыльца. крыльцо было именно одним и именно таким, потому что там мы впервые встретились, обнялись и там же распрощались. в общем, наше крыльцо было полностью в нашем распоряжении. — считаешь ворон, марина? — она подошла ко мне со спины, а я и тогда не отличалась зоркостью зрения да и какой-либо чуткостью, потому не заприметила ни капельки и ничего. — сорок одна тысяча пятьсот девятнадцать, — я сделала умный вид, состроив утиную мордочку — не хватало только очков. очков я не носила и не ношу — как цветаева. — неплохо, дорогая, ты как всегда педантична, — она говорила несерьёзно, ведь я ужасно не педантична. обменявшись этими недлинными словцами, мы пошли в сторону парка, где часто сидели под одной определённой берёзой, на асфальте, свесив ноги с обрыва. в месте, где кончался асфальт, начиналась природа — кончался человек, иными словами, и начиналось всё, что превыше его. я любила находиться там и просто сидеть, меж двумя деревьями, меж нею и деревом, меж людьми и всем остальным. она — смотрела на благолепие моего лица и преисполнялась точно тем же. по какой-то причине в ней сочетались любовь ко мне и любовь от меня — к ней. то есть каким-то образом она являла собой мою любовь, которую я носила под сердцем с самого детства. конечно, вы скажете, образ надуман и бла-бла-бла. конечно, надуман. но вы сидите в моей голове, так что не рыпайтесь. а если поведать вам о любови настоящей — так пожалуйста, сиюминутно-с. поступки людей говорят сама за себя, потому внемлите же: моя любовь имеет привычку по утрам бегать, чаще, конечно, дома, но бывает, что и на улице — если погода позволяет (а чаще всего — запрещает), у неё дома две большие собаки и скрещенный радиационный котопёс. его мы зовём микола, микитка или напросто — мишка. в общем, после пробежки, прогулки с собаками и кормления, прекрасная любовь… заваливается обратно спать. а суть просыпания была — дисциплина. ей просто было нужно вставать каждое утро в шесть часов, дабы проделать все эти маленькие по сути ритуалы. другим ритуалом было — позвонить мне и разбудить, ибо я очень часто ленилась и не могла встать в положенный час и пойти на любимую некогда работу. я была воспитательницей в детском саду. до этого работала в кофейне, а ещё до — переводчицей, но дело не заладилось с самого начала. любовь работает из дома, что, впрочем, уже понятно. съехала от семьи я не так давно, наше любовное и немного маринское гнёздышко мы обставили скромно, но вполне себе уютно. — ты снова куда-то пропадаешь, — ткнула она меня в плечо, задев небольшой нарыв, который образовался совсем недавно. — ауч, а ты снова меня вылавливаешь! некультурно с твоей стороны, — я улыбаюсь, поминая нежно плечо, попутно вспоминая подобные ситуации, происходящие постоянно. меня можно «потерять» десять раз на дню, выловить вполовину раз меньше, а застать в себе — фактически невозможно. с потерей зрения я вообще разучилась подолгу находиться в реальном мире, мне гораздо легче бродить по своему собственному, который я уже описывала в нескольких довольно ёмких словах, а поэтому продолжу реплику любови: мы были — — мы были неразлейвода с самого знакомства, и всё-таки ты решила бросить меня? как гром средь ясного дня. я вновь просыпаюсь, мы уже не на излюбленном любовью и мной обрыве — теперь мы в тёмном переулке, возле её дома, куда меня часто довозили и оставляли на ночь. да, я снова пропала. моя любовь выглядела разъярённой, а вырванная из контекста реплика меня хоть и удивила, но интересовала меньше всего. я смотрела на нож в её руке, красные капельки крови, с него падающие, на её чёрные локоны, испачканные, больше не шелковистые. — ты совсем меня не слышишь? я словно потеряла дар речи. не знала, что ей ответить. где же я была? сколько меня не было? неужели дурная привычка будет стоить мне жизни? жизни, которую отнимет она — моя любовь? моя нежная, излюбленная, изуродованная, изувеченная, вечная любовь? да ведь она… совсем и не нежная, если вспомнить детали. честно говоря, я забыла упомянуть, что родителей у неё нет и пропали они, когда девочке было от силы лет десять. сейчас — двадцать пять. значит, пятнадцать одиноких лет, пять из которых заняла я со своими постоянными приступами ангины, агонии, ангедонии и прочего «ан-», «аг-», а иногда и «ши-», что уж совсем не смешно, порой до дикости даже нелепо. за всё это время мы, бывало, ругались, но никогда не доводили слова до действий, хотя, позволю себе так высказаться, — на то было желание, и не раз. — лю… любимая. что случилось? — я убила подонка, который к тебе лез. он ехал за нами всю дорогу, неужели ты не помнишь? я пыталась до тебя докричаться… но ты снова… и снова… — люба, прости меня! люба… — что ты, снова просишь прощения? прощаю. хочешь, могу показать тебе его труп. он в нашем подвале. это твоих рук дело, дорогая. потому что ты молчала и не принимала участия. я сделала дело за тебя. смотри, марина, смотри. мои руки в его крови. его звали стас. я уже сожгла его паспорт. его больше нет. то было твоё желание. я смотрела на неё, на её кроваво-красные руки, больше не похожие на руки любви, какими они были до этого. теперь они были руками… не убийцы, но вершителя правосудия. да. она стала судьёй вместо меня. она решила всё за меня. она сделала мне милость, как и всегда… она — спаситель, я — жертва. он — несчастный случай. я смотрю на его скривлённые от судорог шею и руки, длинные и худые ноги, щетину, покрытую слюной и кровью, раскрытую пасть, кривые жёлтые зубы. я почувствовала запах табака. мой желудок скрутило, но я выстояла — взглянула любе в лицо и улыбнулась. затем я упала в обморок.

***

утром — рассвет. но я вижу только небольшое свечение, все очертания пропали, я не различаю локон своей любви, которая (я чувствую её дыхание) стоит надо мной и что-то говорит. — марина! ты проснулась? я кручу головой, пока мой язык вспоминает, как перебирать слова. их снова — мало. инцидент исперчен, как говорится, а слова — исчерпаны. — моя любовь, я тебя… не вижу. могу слышать. но не вижу. не вижу. не в силах увидеть тебя! она молчала. молчание было невозможным. в итоге она ушла, не сказав ни слова. только потом, казалось, через несколько столетий за мной приехала сестра. она забрала меня, тоже не сказав ни слова — хотя, вероятно, я просто перестала слышать — от осознания, что не могу видеть. я заговорила и начала слышать через какое-то время, уже в квартире сестры. она жила одна, у неё никого не было и нет — кроме меня. а у меня не было никого. даже её.

***

всё, что было выше — моя интерпретация событий, произошедших тогда. я не помню деталей, многое в действительности не происходило, многое было додумано. если вам показалось, что действие чересчур драматичное, то так оно и есть. я мало помню из того времени, и вообще мало помню из времени. я помню только — что было с людьми (не со мной), которых я люблю. когда было — не помню. где — припоминаю, но указываю с опаской место и обстоятельства. с любовью я больше не виделась. сестра передала мне вещи, которые я хранила у неё дома, но даже своего родного мишку я больше не могла погладить — никогда. саша не рассказывала, что случилось с любовью, но временами, в моменты моего пробуждения, я догадываюсь, где она. и почему не звонит и не пишет. потому что почту я читаю каждый день — там даже были письма от отца.

***

впрочем, вам наверное интересно, зачем была рассказана вся эта долгая и муторная история с кучей непоняток и вообще на кой чёрт меня выбрали рассказчицей, ведь я та ещё придумщица. всё, на мой взгляд, предельно просто. рассказывать истории может кто угодно. сущность автора раскрывается не в задумке, а в том, как он воплощает в жизнь своих героев, какие черты свои им отдаёт, как заставляет их себя вести. мои личные черты легли в основу всех героев здесь. я — марина, и я — автор этого миленького произведения. моя слепота — такая же выдумка. а задумка — в том, что таких историй — нерассказанных, сжёванных судьбой, погребённых под натиском вынужденной сюжетности — миллионы и миллиарды. и эти истории нуждаются в том, чтобы их рассказали. даже ненадёжные сущности вроде меня справляются с этим.