Аванпост на Дальнем Рубеже

«Сулако» шёл домой размеренно, как старый буксир, привыкший к долгим рейсам. Вибрация двигателей была едва уловимой — скорее чувство, чем звук, — и смешивалась с ровным гулом систем жизнеобеспечения. В криогенном отсеке царил искусственный вечный сон. Пять капсул стояли в ряд, их крышки блестели в тусклом синем свете. Внутри — пять тел, пять сознаний, отключённых от реальности. Рипли спала с лёгкой морщинкой меж бровей, словно даже в забытьи продолжала решать неразрешимую задачу. Хикс — с полуоткрытым ртом, его обожжённая половина лица скрывалась под повязкой, пропитанной регенерирующим гелем. Ньют свернулась калачиком, маленький кулачок прижимался к груди, сжимая край футболки — замена кукле, оставшейся на LV-426. Васкес сжимала пальцы в кулаки даже во сне, её ноги, обмотанные свежими бинтами, слегка подрагивали — нервы восстанавливались, посылая ложные сигналы. Хадсон лежал на спине, сломанное запястье было зафиксировано шиной, и дыхание его было тяжелее, чем у остальных. Система работала исправно. Мониторы над каждой капсулой выводили стабильные показатели: пульс, давление, глубину сна. До прибытия к земной орбите оставалось семь стандартных месяцев. «Сулако» рассчитал курс, сверился с навигационными маяками и успокоился, перейдя в экономичный режим полёта. Никто не знал, что один пассажир прибыл раньше, чем они проснутся. *** В трюме челнока, пристыкованного к «Сулако», было темно и тепло. Там, где днище смыкалось со стеной, в узком зазоре между топливной магистралью и дренажной трубой, висело нечто. Оно пережило взлёт, перегрузки, стыковку, проверку автоматических сенсоров. Оно было маленьким, почти невидимым, и терпеливым. Яйцо. Его кожистая оболочка пульсировала в такт неслышному ритму. Корни-усики вросли в металл, питаясь микроскопическими каплями конденсата. Внутри, под полупрозрачной мембраной, угадывались очертания — свернутое, многолапое, с длинным хвостом, обвивающим зародыш. Движение. Первое за много часов. Мембрана лопнула с тихим, влажным хлюпаньем. Лицехват упал на теплый пол трюма, перевернулся, мгновенно сориентировался и замер. Его пальцевидные конечности ощупывали решётчатый металл, хвост извивался, пробуя воздух. Он искал тепло. Источник жизни. И нашёл. Вентиляционная решётка в углу трюма вела вверх, в главный коридор, а оттуда — к криогенному отсеку. Лицехват двинулся туда, перебирая лапами с пугающей быстротой. Тихий, скользящий, почти бесшумный. Лишь иногда металл слегка поскрипывал под его весом — звук, который заглушался гулом корабля. Он не знал, куда ползёт. Он просто следовал за теплом, которое чувствовал всё отчётливее по мере приближения к криокамерам. Пять источников. Пять живых тел, медленно, экономно расходующих энергию во сне. Самый желанный приз. *** Криогенный отсек встретил его холодом и синими тенями. Лицехват выбрался из вентиляционного короба, повис на решётке, оценивая пространство. Пять капсул. Пять тёплых пятен на фоне ледяного металла. Он спрыгнул на пол, приземлившись бесшумно, и пополз между капсулами. Хвост волочился сзади, едва касаясь пола. Пальцы-лапы перебирали по швам панелей, ощупывая стыки, ища путь внутрь. Одна из капсул привлекла его внимание — не потому, что была особенной, просто она оказалась ближе всех к вентиляции. Лицехват вскарабкался на её корпус, прильнул к стеклу. Внутри кто-то спал. Лицо было спокойным, безмятежным. Тёплое дыхание оставляло едва заметный конденсат на внутренней поверхности стекла. Лицехват начал скрести. *Скре-е-е-ет.* Тонкие царапины оставались на сверхпрочном материале — слишком слабые, чтобы пробить защиту. Тварь усилила нажим. Хвост обвил капсулу, давая упор. Лапы работали синхронно, долбя в одну точку — в угол, где стекло соединялось с металлической рамой. *Тук. Тук. Тук-тук-тук.* Капсула задрожала, но спящий внутри не проснулся. Глубина криосна была слишком велика, организм отключён настолько, что даже вибрация не могла пробиться сквозь химический паралич. *ТУК.* Стекло треснуло. Микроскопическая паутина разбежалась от угла к центру. Лицехват просунул одну конечность в щель, расширяя отверстие. Хитин скрипнул, соприкоснувшись с острыми краями, — и лопнул. Капля кислоты упала на проводку. *Вспышка.* Искры посыпались дождём, зажигая изоляцию. Огонь лизнул соседние кабели, побежал по пучкам проводов вверх, к распределительному щиту. Система охлаждения взвизгнула, замигала красным. «ВНИМАНИЕ. РАЗГЕРМЕТИЗАЦИЯ КРИОКАПСУЛЫ. ПОВРЕЖДЕНИЕ КОРПУСА.» Голос системы прозвучал в пустом отсеке, но его никто не услышал — спящие капсулы были звукоизолированы, а внешние динамики не предусматривались. Только маячки на пульте управления замигали тревожными огнями. Лицехват отдёрнул конечность. Кислота продолжала капать с повреждённого хитина, прожигая всё новые кабели. Огонь разгорался, перекидываясь на пластиковую обшивку стен, на резиновые уплотнители соседних капсул. «ВНИМАНИЕ. ВОЗГОРАНИЕ В КРИОГЕННОМ ОТСЕКЕ. АКТИВАЦИЯ ПОЖАРНОГО ПРОТОКОЛА.» Распылители под потолком раскрылись, но вместо огнетушащего соуса из них вырвалась лишь пара капель и резкий шипящий звук — магистраль была повреждена, баки с порошком пусты. Система пожаротушения на «Сулако» давно требовала обслуживания, но кто проверяет аварийные системы на обратном пути, когда всё живы и корабль цел? Пламя не утихало. «СИСТЕМА ПОЖАРОТУШЕНИЯ НЕИСПРАВНА. ПЕРЕХОД НА АВАРИЙНУЮ СХЕМУ.» Лицехват, поняв, что добыча ускользает — стекло треснуло, но внутрь не пробраться, огонь становится опасным, — спрыгнул с капсулы и заметался по отсеку. Он искал выход, но дыма было слишком много, и сенсоры слепли от жара. Тварь кинулась обратно к вентиляции, исчезнув в коробе за секунду до того, как перекрывающие заслонки захлопнулись — автоматика изолировала горящий отсек. Лицехват остался с другой стороны, отрезанный от людей. Но он всё ещё был на борту. А огонь — нет. *** «КРИТИЧЕСКОЕ ВОЗГОРАНИЕ. РИСК ДЕТОНАЦИИ ТОПЛИВНЫХ МАГИСТРАЛЕЙ. АКТИВАЦИЯ ПРОТОКОЛА ОТСТЫКОВКИ СПАСАТЕЛЬНОГО ЧЕЛНОКА.» В этом был смысл — жестокий, логичный, машинный. Система оценила повреждения, рассчитала вероятность взрыва, сравнила с ценностью человеческих жизней в криокапсулах и приняла единственно верное решение: отправить людей прочь, пожертвовав основным кораблём. Пироболты сработали, разрывая стыковочные узлы. Гидравлика взвыла, выталкивая челнок из ангара. «Сулако» вздрогнул всем корпусом, но система не жалела себя — она была запрограммирована спасать пассажиров любой ценой. Челнок отделился. В иллюминаторах криогенного отсека мелькнули звёзды, искажённые отблесками пожара, который всё ещё полыхал в нескольких метрах от капсул. Пламя лизало переборки, но кислород заканчивался — отсек оказался изолирован, огонь начал задыхаться. Копоть осела на стенах, на капсулах, на полу. Едкий запах гари пропитал воздух, но системы жизнеобеспечения челнока уже включили фильтрацию. Челнок летел в пустоте, ведомый автоматикой. Система навигации пересчитала курс, сверилась с аварийными маяками и выбрала ближайший обитаемый объект — тюремную колонию «Фиорина-161». Три дня полёта. Внутри, в отсеке, закопчённом и полуразрушенном, пять капсул продолжали мерно гудеть. Их обитатели спали, не зная, что их корабль исчез, что они дрейфуют в неизвестность, что на борту всё ещё есть пассажир — маленький, скользкий, затаившийся в вентиляции. Они не проснулись. Им предстояло спать до самого прибытия. А может быть — дольше. *** В трюме челнока, куда не добрался огонь, в тени под дренажной трубой, лежало тело лицехвата. Он не двигался — перепады температур, дым, вибрация отстыковки вырубили его сенсоры. Но он не был мёртв. Хитин медленно восстанавливался, лапы подрагивали. Бессознательное, но живое. Оно ждало. Ждало, когда тепло снова станет тёплым, когда люди выйдут из своих коконов, и тогда начнётся настоящая охота. *** Шлюпка входила в атмосферу слишком быстро. Системы, искалеченные пожаром и кислотой, орали на всех частотах, но автоматика продолжала цепляться за расчётный курс, ведя челнок к единственной точке на поверхности, где датчики уловили признаки жизни. Фиорина-161 ждала. Сначала — удар о верхние слои атмосферы, когда небо за иллюминаторами окрасилось багровым пламенем. Криогенные капсулы задрожали, их крышки покрылись паутиной трещин. Система жизнеобеспечения челнока захлебнулась, перешла на аварийную вентиляцию, потом умолкла совсем. Стало темно. Затем — вода. Полторы тонны металла и пластика рухнули в океан, подняв столб пара и брызг. Холодный, солёный, чужой океан планеты, где люди были незваными гостями. Челнок клюнул носом, зарылся в песок на мелководье и затих, наполовину погружённый в воду. Волны били в его покорёженный корпус, вылизывая пробоины, унося в море куски обшивки и капли масла, что радужными пятнами расплывались по поверхности. Внутри, в кромешной тьме, пять капсул продолжали работать. Их автономные системы — последнее, что осталось от штатной работы челнока, — поддерживали в спящих телах жизнь. *** Тюрьма проснулась раньше обычного. Сначала шум услышали на верхнем уровне — странный гул, не похожий на привычный рёв океана. Затем несколько заключённых, вышедших на утреннюю проверку периметра, заметили далеко на берегу тёмный силуэт. Не скала — скалы здесь были все как на подбор, гладкие, обточенные ветрами. Эта была угловатая, чужая, с вытянутым корпусом. — Корабль, — сказал Морс, щурясь в бинокль. — Не поставка. Упал. Додд, мужик с лицом, изъеденным шрамами и временем, сплюнул сквозь зубы. — Вишь там кого? — Хрен его знает. Новость разнеслась по тюрьме быстрее, чем грязь по вентиляции. В столовой, где пахло пережаренной кашей и потом, заключённые перешёптывались, поглядывая на дверь. Среди них не было обычных уголовников — в колонии строгого режима не держали мелких воришек. Здесь собирали тех, от кого отказались даже другие тюрьмы. Двойная Y-хромосома, как ставили на учёте психиатры, — генетическая предрасположенность к насилию. Двадцать пять человек на всём комплексе, добровольно оставшихся после закрытия шахт, когда «Вэйланд-Ютани» ушла с планеты. Работали за еду, молились своему странному божеству и никуда не спешили. Суперинтендант Эндрюс, суровый мужчина с грубыми, «бычьими» манерами, с лицом, похожим на кусок вяленого мяса, выслушал доклад и кивнул, не меняя выражения. — Спустите быков. Вытащим его на берег. Ему не нравилось, что на его планете что-то падает с неба. Не нравилось, что в его тихую, размеренную жизнь вторгаются посторонние. Но он был достаточно умён, чтобы понимать: чужой корабль — это проблемы. О которой нужно будет сообщить выше. — Быки уже в упряжи, — отозвался кто-то из заключённых. — Тогда чего ждёте? *** Быков звали Сэм и Боб. Два огромных, лохматых животных, чьи предки были завезены на Фиорину ещё во времена основания шахт, когда планете требовалась тягловая сила для перевозки руды. Теперь, в эпоху закрытых производств, наследники бычьего рода, они таскали только контейнеры с припасами и изредка — тяжести, с которыми не справлялись человеческие руки. Заключённые спустились к берегу цепочкой. Ветер дул с океана, ледяной, с мелкими брызгами, что застывали на одежде и превращались в тонкую корку льда. Планета встречала их так же, как и всегда, — безжалостно. ЮСС — спасательный модуль класса «Конестога», как позже определит по маркировке Эндрюс, сидел на мелководье, наполовину залитый водой. Хвостовая часть торчала над поверхностью, и один из двигателей всё ещё дымился, распространяя запах горелого пластика. — Обвязывайте тросами, — скомандовал один из заключённых, Трог, здоровяк с бычьей шеей и плоским лицом. — Да осторожнее там, не провалитесь. Шестеро мужчин забрели по пояс в ледяную воду, ощупывая корпус, ища точки крепления. Фрэнк и Морс остались на берегу, управляя быками. Сэм и Боб, натужно мыча, натянули тросы. Мышцы животных вздулись под шкурой; копыта врезались в мокрый песок, оставляя глубокие борозды. Модуль не двигался. — Ещё! — крикнул Трог, выпрямляясь и отряхивая руки. — Навались! Быки рванули с новой силой, взрывая песок копытами. Металл заскрежетал о камни, и челнок медленно, по сантиметру, пополз к берегу. *** Модуль вытащили на сушу к полудню. Вокруг собралась почти вся колония. Двадцать мужчин в грубой робе, с бритыми головами и одинаковыми выражениями на лицах — отчуждёнными, равнодушными, настороженными. Кое-кто крестился, глядя на покорёженный корпус. Другие молча ждали, что скажет Эндрюс. — Вскрывайте, — приказал суперинтендант. Клеменс, главный медик колонии и единственный, кто имел хоть какое-то представление о том, что может находиться внутри аварийного модуля, подошёл ближе. Худощавый, с проницательными глазами и лёгкой сединой в светлых волосах, он держался обособленно от остальных. Доктора здесь не любили — он и сам не любил себя, но умел скрывать это за маской профессионального спокойствия. — Аккуратно открывайте, — сказал он. — Там могут быть люди в криогене. Им нужен будет медицинский контроль. Трог и его люди нашли аварийный люк, пробили его монтировкой. Металл поддался с протяжным стоном, и внутрь хлынул свежий, холодный воздух. Пятеро. Они лежали в своих капсулах, как мумии в саркофагах. Трое взрослых, один ребёнок, один..., Клеменс склонился над телами, проверяя пульс, дыхание — слабое, почти незаметное, но живое. — Живы, — выдохнул он. — Все пятеро. Боже. Эндрюс поджал губы. — Вытаскивайте. И аккуратно — эти штуки дорогого стоят. Если они военные, «Компания» будет заинтересована. Заключённые работали молча, по двое, по трое вынимая криокапсулы из тесного нутра челнока. Носилки тянули на себе по очереди, сменяясь каждые триста метров. Тропа от берега к тюремному комплексу была каменистой, скользкой от мокрого песка и водорослей, и каждый шаг давался с трудом. Быков распрягли — на подъёме от них было мало проку, только лишний шум и возня. Морс нёс первым, надрываясь, стиснув зубы. На носилках лежал мужчина с перевязанным лицом — тот, чьи бинты пропитались свежей кровью во время падения. — Док, этот точно дотянет? — спросил он, переводя дух. — Дотянет, — ответил Клеменс, шагая рядом и следя за пульсом раненого. — Крепкий, раз пережил такую посадку. Или он просто упрямый. Скорее второе. Следом тащили женщину в лёгком комбинезоне, чьи ноги были обмотаны бинтами, а лицо — спокойным, почти отрешённым. Даже во сне она сжимала кулаки, словно не могла выпустить оружие из рук, которого не было. За нею — ещё один мужчина со сломанным запястьем, и девочка с разметавшимися светлыми волосами, которую нёс на руках Диллон. — Ребёнок, — прошептал кто-то из толпы. — Откуда здесь ребёнок? — С неба упал, — огрызнулся Морс. — Сам не видишь? — Тише, — осадил их Эндрюс. — Хватит языками чесать. Доставьте их в лазарет, и быстро. *** Медицинское крыло тюрьмы располагалось в восточном секторе, как можно дальше от общих помещений. Кафельные стены, тусклые лампы, несколько коек с накрахмаленными простынями — роскошь для планеты, где человеческая жизнь стоила дешевле запчастей для плавильной печи. Клеменс работал почти без остановки. Он проверил каждого, ввёл стимуляторы для мягкого выхода из криосна. Организмы пятерых незнакомцев — истощённые, обожжённые, травмированные — отвечали на лечение с разной степенью послушания. Самое тяжёлое состояние у мужчины с повязкой на лице. Ожоги плеча и груди воспалились, начали нагнаиваться. Клеменс вскрыл швы, промыл раны, заново перевязал. Мужчина не очнулся — тело экономило силы, перераспределяя их на борьбу с инфекцией. Женщина с травмами ног. Кислотные ожоги, глубокие, местами до мышц. Клеменс обработал их антисептиком, наложил стерильные повязки и зафиксировал конечности, чтобы женщина не шевелилась во сне. Пусть заживают. Второй мужчина — наиболее стабилен, несмотря на сломанное запястье и рану в груди, прикрытую повязкой из челнока. Клеменс наложил новую шину, отметил про себя хорошую работу полевого медика. Выстрел? Нет, скорее пробили копьем или трубой, какой нибудь — края не такие как от огнестрела. Ребенок — истощение, лёгкое обморожение, пара ссадин — но жива. Девочка спала тяжело, ворочалась, что-то бормотала во сне. Клеменс оставил её на последнюю очередь, решив не будить раньше времени. Вторая женщина — и здесь он задержался дольше всего. Её показатели были стабильными, но капсула, в которой она находилась, оказалась повреждена — трещина в стекле, через которую просочилась вода. Кожа покрылась липкой, холодной влагой. Клеменс обтёр её, переодел в сухое, — грубую робу заключённых, другого здесь просто не водилось. — Кто же вы такие? — тихо спросил он, глядя на её лицо, спокойное, почти безмятежное во сне. — И что вы принесли на нашу голову? *** Она очнулась ото сна. Всё тело ломило, как будто её несколько раз переехал грузовой транспорт. Во рту был привкус металла и чего-то химического, приторно-сладкого — остатки криогенной жидкости, смешавшейся со слюной. Рипли открыла глаза. Потолок был низким, бетонным, с трещиной, идущей от угла к углу. Свет — тусклый, жёлтый, от единственной лампы над кроватью. Вокруг неё стояли ещё четыре койки с людьми — три мужских и одна детская фигурка, свёрнутая калачиком под грубым одеялом. Рипли попыталась сесть — и тут же рухнула обратно, когда всё тело пронзила боль. — Не спешите, — раздался голос откуда-то сбоку. — Вы были в криогене. Телу нужно время на адаптацию. Она повернула голову на звук. У стены, за столиком с медицинскими инструментами, сидел мужчина. Худой, с серыми глазами. — Где я? — голос Рипли прозвучал хрипло. — Фиорина-161, — ответил он, подходя ближе. — Тюремная колония. Ваш челнок потерпел крушение в двух километрах отсюда. Вас вытащили из воды пару дней назад. Рипли закрыла глаза. Тюрьма. Они в тюрьме. Вся эта череда кошмаров привела их в тюрьму. — Мои люди, — она снова попыталась встать, на этот раз осторожнее, опираясь на локти. — Хикс. Ньют. Васкес... — Все живы, разобрались кто есть кто по нашивкам на белье. Ну, кроме ребенка, — голос мужчины был ровным, без намёка на сочувствие или угрозу. — Капрал Хикс получил ожоги и ранение в грудь, но его состояние стабильно. Васкес — ожоги ног; я перевязал, сменю повязки завтра. Хадсон — перелом запястья, шина на месте. Девочка спит, никаких серьёзных травм, кроме... — он замялся, — кроме перенесённого стресса. Рипли не ответила. Она смотрела на Хикса, лежащего на соседней койке. Его лицо было повёрнуто в сторону, повязка на плече пропиталась жёлтым — должно быть, антисептик. Грудь медленно поднималась и опускалась. Живой. Ньют спала, сжимая в кулаке край подушки. Её светлые волосы спутались, лицо было бледным, как воск. Васкес дышала тяжело, кряхтела во сне — ноги жгло, даже сквозь обезболивающее. Хадсон забился в угол койки, как будто пытался спрятаться даже во сне. Рипли перевела взгляд на мужчину. — Кто вы? — Клеменс. Джонатан Клеменс. Здесь я главный медик. Раньше работал на Земле, потом... — он жестом обвёл стены, — переехал. — Добровольно? — Наказание, — поправил он, и в его голосе мелькнула невесёлая усмешка. — Но я предпочёл бы не вдаваться в подробности. Вы голодны? Рипли покачала головой. — Воды. Клеменс принёс кружку — простую, металлическую, с вмятиной на боку. Вода была тёплой, с привкусом хлора, но Рипли выпила её до дна, чувствуя, как жидкость растекается по сухому горлу. — Что с нашим челноком? — спросила она, возвращая кружку. — Во дворе, под навесом. Его уже осмотрели — ничего ценного для нас, кроме медикаментов. Аптечку мы изъяли. Ваше оружие тоже. — Где оно? — В сейфе у суперинтенданта. Он не доверяет заключённым, так что можете не волноваться — без его ведома никто к нему не притронется. — Клеменс помолчал. — Запрос на вашу эвакуацию, думаю, уже отправлен. Все-таки люди компании. Отдохните. Торопиться не куда. Он уже повернулся к выходу, когда Рипли окликнула его: — Клеменс! — Да? — Спасибо. За них, — она кивнула в сторону спящих. — За то, что вытащили нас оттуда. — Не за что, — ответил он, не оборачиваясь. — Это моя работа. *** Когда дверь за Клеменсом закрылась, Рипли осталась одна в полутьме медицинского крыла. Она лежала, глядя в потолок с трещиной, прислушиваясь к дыханию своих людей — единственных, кто остался от целого отряда, от «Сулако», от целой жизни, которая казалась ей когда-то нормальной. Сейчас всё, что у неё было, — это четыре тела на соседних койках. Под шум вентиляции, под мерное дыхание в комнате, Рипли медленно провалилась в сон. Не в криогенную пустоту, а в обычный, человеческий, полный тревожных, рваных образов — огонь, вода, чьи-то крики.