Аванпост на Дальнем Рубеже

Прошло два дня. Два дня, наполненных тишиной и тягучим, как смола, ожиданием. Рипли приходила в себя медленно, каждое утро проверяла пульс Хикса, поправляла одеяло Ньют, переругивалась с Хадсоном, который требовал, чтобы его выпустили «подышать воздухом», несмотря на сломанное запястье. Васкес молчала, стиснув зубы, и только когда никто не видел, осторожно массировала свои обожжённые ноги, шипя от боли. Клеменс заходил трижды в день — проверял показатели, менял повязки, приносил жидкую кашу и воду. Никаких новостей. Эвакуации не было. «Компания», если и получила запрос, молчала. Челнок стоял под навесом, пустой и чёрный, и ветер выл в его пробоинах. Заключённые вели себя настороженно. Некоторые — как Диллон, их неформальный лидер, проповедник с цепким взглядом, — приходили к лазарету, молча стояли в коридоре, глядя на запертую дверь, и уходили. Другие — как Джуниор — шутили, что неплохо бы завести на планете бабу, но быстро замолкали под взглядами Эндрюса. Суперинтендант держался отчуждённо. Он приказал запереть дверь лазарета на ночь и посоветовал «гостям» не гулять по тюрьме. *** В трюме челнока было темно и сыро. Лицехват пришёл в себя через сутки после крушения. Его тело, покрытое глубокими трещинами, медленно затягивалось, хитин нарастал тонкой, блестящей плёнкой там, где раньше зияли жёлтые полосы. Он лежал неподвижно, экономя силы, и его сенсоры, восстановившись, начали улавливать окружающий мир. Шум. Голоса. Тепло. Много тепла — люди, далеко, за стенами. Внутри большого здания. Но был ещё один источник — слабее, ближе. Живое существо, чьё дыхание было частым, а температура выше человеческой. Лицехват поднялся. Его конечности дрожали, но держали. Хвост волочился за ним, оставляя на полу тонкую полоску слизи. Он двинулся к выходу из челнока — туда, где люди оставили люк открытым, когда вытаскивали капсулы. Через полчаса, петляя среди камней и обходя лужи, он добрался до стены тюрьмы. Вентиляционная шахта. Узкая, тёплая, пахнущая железом и потом. Лицехват нырнул в неё и исчез в темноте. *** Внутри тюремного комплекса, в маленькой подсобке за кухней, спала собака. Она не услышала, как над её головой, в вентиляционном коробе, что-то заскреблось. Лицехват выбрался из решётки, бесшумно, как паук. Комната была маленькой, заставленной консервными банками и мешками с крупой. В углу, в ящике, лежало живое существо. Собака. Тёплая, пульсирующая жизнью — идеальная оболочка. Тварь замерла, оценивая. Потом двинулась вперёд, ступая мягко, хвост поднят над полом. Спайк проснулась. Что-то щёлкнуло в её сознании — ультразвуковой предупреждающий сигнал, который люди не слышали, но звери распознавали мгновенно. Собака вскинула голову, зарычала — низко, гортанно, с подвывом. Шерсть на загривке встала дыбом. Она увидела его. Маленького. Скользкого. С длинными пальцами, перебирающими по полу, с хвостом, который извивался, как живой. И пасть — раскрытую, с трубкой внутри, готовой выстрелить. Спайк прыгнула. Не в атаку — прочь, к двери, царапая когтями старую плитку. Но лицехват оказался быстрее. Он бросился за ней, целясь хвостом, как гарпуном. Писк. Короткий, пронзительный. Собака взвизгнула, когда тварь вцепилась ей в бок, прижимаясь к шерсти. Пальцы-лапы сжались, впиваясь в плоть, и Спайк заметалась по комнате, пытаясь сбросить врага. Повалилась на бок, каталась по полу, сбивая банки и мешки. Лицехват не отпускал. Его хвост обвил собачью морду, сдавил челюсти, не давая ей укусить. А передние лапы нащупали шею — там, где пульс бился сильнее всего, где кожа была тоньше. Пасть раскрылась. Трубка скользнула вперёд — длинная, гибкая, покрытая крошечными шипами. Спайк взвыла — долгий, душераздирающий звук, полный боли и ужаса, который никто не услышал. Трубка вошла в пасть. Собака замолчала. Тело её обмякло, глаза закатились, из пасти потекла слюна, смешанная с кровью. Лицехват замер, сжимая хвостом ее шею, и начал ритмично сокращаться — перекачивать эмбрион. *** Девид искал Спайк, кричал ее в коридорах, но плюнул, сказав, что тупая сука придет сама как захочет жрать. В лазарете Рипли пила тёплую воду и смотрела, как Клеменс меняет бинты Хиксу. Капрал ещё не очнулся, но его дыхание стало ровнее, и Рипли позволяла себе надеяться. Хадсон сидел на кровати, болтая ногами, и жаловался на скуку. Васкес о чём-то шепталась с Ньют, и девочка впервые за два дня улыбнулась. *** Собака лежала в углу, тяжело дыша. Иногда она вздрагивала всем телом, и из пасти вырывался тонкий, жалобный скулёж, она резко села, ударилась головой о полку и завыла. Долго, пронзительно, так, что даже Додд, спавший в соседней комнате, заворочался и пробормотал нецензурное. Собака упала на бок. Её грудь раздулась и опала, раздулась и опала — и вдруг замерла. Тишина. А потом послышался треск. Хруст ломающихся костей — тонких, как птичьи. Чавкающий звук, с которым что-то мокрое вырывается наружу. Спайк дёрнулась раз, другой — и затихла навсегда. Из разорванной груди вылезло нечто. Маленькое, размером с крысу, слепое и розовое, с хитиновыми пластинами, которые ещё не затвердели. Оно раскрыло пасть и издало звук — тихий, влажный, похожий на кашель. Потом оно сползло на пол, оставляя за собой кровавый след, и замерло рядом с мёртвой собакой. Ему нужны были тепло и еда, чтобы расти. И у него было и то, и другое.