Луч солнца во мраке

Только не вернуть вечную любовь Слепое знамя дураков. Вечная любовь — чистая мечта Нетронутая тишина.

***

Октябрь 2004           – Андрей Сергеевич! Один вопрос, пожалуйста! – чрезвычайно назойливая журналистка роняет стопку бумаг у ног мужчины, держащего испуганного нечеловеческими воплями сына за руку. – для газеты, Андрей Сергеевич!           – Мы сильно торопимся. – отрезает Князев, помогая сыну застегнуть разбешавшийся бегунок на спортивной кофте. Бежать, по правде говоря, некуда; в автобусе сидит только Саша Леонтьев, и сейчас Андрей отдал бы всё, чтобы не оставаться наедине с этим человеком лишние десять минут. Связываться с журналистами – та ещё пытка, можно и потерпеть.           – Кстати о сыне! Андрей Сергеевич, какую музыку слушает Влад? По–моему, ему совсем недавно исполнилось семь! – девушка двадцати пяти лет тычет микрофон мужчине в лицо, наигранно улыбаясь ребёнку. Андрей хмурит тонкие брови, отдаёт растерянному Владу его вещи и отправляет в автобус. Он слишком устал и напуган от недавнего концерта, а тут вспышки камер и громкие голоса, смешавшиеся в единую мерзкую массу, действуют на слабо работающую голову ничуть не хуже.           – Вообще, то же самое, что и я. – Андрей закрывает глаза и мысленно считает до десяти. В голове только бутылка нефильтрованного, попытки вспомнить хотя бы одну группу превращаются в испытание. – Бутусов там, Агата Кристи, Кинчева любит. Девушка с восхищением оставляет заметку на бумагах и, разворачиваясь, уходит откуда пришла, уводя за собой выводок из таких же журналистов. Андрею от сердца отлегло, и небо чище стало, и трава позеленела. Но размещаться в автобусе он не торопится; он решает дождаться остальных, проводить закат и выкурить пару дорогих сигарет. Князев шумно сглатывает, нервно теребя крупные чёрные пуговицы на брендовой кожанке. Убегать от Леонтьева бесполезно, Андрей давно это понял, но принять, ровной стопочкой уложить в голове так и не смог – Саша всё равно догонит. «Сашенька», по словам Андрея, – добрейшей души человек. Он вспоминает его ещё неоперившимся студентом, бегающим за ним с нарваной у подъезда сиренью и дорогим для того времени шоколадом. Первая (и последняя) влюблённость – она такая. Тогдашняя молодость оставляет глубокие рубцы на сердце. Сейчас же им по тридцать, их отношения давно похоронены в самой убитой могиле ближайшего кладбища, и всё, что их связывает помимо группы – семилетний Влад, любимый Леонтьевым всем его огромным сердцем. Миша стал не только идеальной, как казалось Андрею, но ещё и безумно доступной заменой вдребезги разбитому сердцу.

***

Автобус тронулся около пятнадцати минут назад, но фигура одного из пассажиров продолжала мелькать в ночной тьме. Видимо, ему была нужна посторонняя помощь.           – Саш? Прости за вопрос, но... Откуда у Андрея Влад? – худощавый парень с до одури тихим голосом застёгивает футляр скрипки, стараясь как можно аккуратнее уложить его на верхней полке для багажа так, чтобы посторонние сумки его не придавили. Дима Ришко – не самый опытный скрипач, пришедший в группу относительно недавно, по просьбе Князя. Он похож на работника региональной психиатрической больницы, который в свои двадцать два успел повидать многое. Глядя на него создаётся ощущение, что за ним стоит долгая, не предназначенная для случайных ушей история.           – От бывшей жены. – Александр угрюмо достаёт плеер из кармана потрёпанной, но любимой джинсовки. – ты, вроде, больше меня о нём знаешь, он о тебе без умолку трещал.           – Ничуть нет, – Дмитрия трясёт не только от неровных дорог, но и от непосредственно факта разговора с таким значимым для самого Андрея лицом. Саша оценивающе смотрит вокруг.            – Чего стоишь, шатаешься? – Леонтьев резво перекладывает накидку на свои колени. – присаживайся. Ришко лепечет себе под нос ёмкое «спасибо», принимая эту просьбу как высшую степень дружеской расположенности. Он укладывает на колени единственную небольшую поясную сумку. Минимализм в душе отражался в его же одежде, внешности и манере общения. Дмитрий был до ужаса немногословным, и в силу своей молчаливости казался таким себе собеседником. Однако, первое впечатление ломалось при виде совершенно иного Димы, готового бесконечно обсуждать чёрные дыры в космосе и мироточащие лики.           – Андрей рассказывал о тебе, – Саша отрывает пожирающий взгляд от тонких, завешанных дорогими браслетами кистей Димы. На одном из таких был ряд потёртых икон. Крупные серьги–кресты размеренно болтались в пылающих от стыда ушах. – ты действительно не знал ничего о Владе?           – Пару лет назад.. – он нервно заламывает костлявые пальцы, – я как–то рискнул спросить о нём, когда увидел в его квартире детскую комнату. Он сказал только его имя и то, что ты его крёстный. Ну, а самого Влада я только сегодня увидел. Он, вроде бы, ничего такой, милый. Сильно на Андрея похож. Ришко шугается от звука больно ударяющейся головы собеседника о переднее сидение. От вида опечаленного Александра его настигло сердечное сокрушение.           – Вы правда поссорились из–за того альбома? – бесшумно молвит Дима, опосля смотрит на соседние сидения, где, просторно развалившись в самодельном гнезде из пары лёгких кофт и тёплой кожанки, спит Влад. Нынче все завидуют его компактности и способности свободно умещается всего на двух не самых удобных креслах автобуса.           – По официальным версиям интернета – да. А в жизни – нет конечно, – рычит Саша, усердно стараясь казаться самым спокойным человеком на земле, но злость берёт своё, и воспоминания накрывают его утомлённый разум целиком и полностью. – он в какой–то момент понял, что Мишу любит больше, так мы и разошлись. На мирной ноте, к сожалению, не получилось, там сам Горшок с кулаками полез.           – А не пересекаться ты с ним, получается, только из–за Влада не можешь? – голос Дмитрия всё ещё остаётся до боли вкрадчивым и медовым к восприятию такому уставшему от происходящего Саше. Александру нравится догадливость Димы. Он радуется, что тот не ведёт себя как придурок, ему не приходится повторять по десять раз; он схватывает буквально на лету.           – Я не могу бросить его с этим Мишей. Он хороший человек, отличный музыкант, но как отец – никакой. Он его сломает, да так, что потом я собрать не смогу. Дмитрий обиженно шмыгает носом, немного погодя потирает его левой рукой с покрашенными в чёрный ногтями.           – Ты это.. – Александр длительно подбирает уместные слова, точно боясь ляпнуть лишнего. Он и без того рассказал первому встречному слишком много, – не пойми меня неправильно. Андрей – замечательный человек, в котором отлично уживаются и творец, и родитель. Но Миша их обоих на дно потянет, понимаешь? Его Влад не любит, он сам говорил. Ришко коротко кивает в знак согласия, нелепо кашляя в согнутый локоть.            – Я общался с ним, Владом, сегодня, – у Димы в голове безотчетно всплывает образ маленького человечка, с орехово–болотными глазами и белокурыми, лёгкими, слегка отросшими волосами. Первое, на что он обратил внимание – родинка на левой щеке, один в один Андреевская. От него скромно пахло детским травяным шампунем и обыкновенными конфетами с прилавка местного ларька, вроде барбарисок или кислинок. Он вспоминает, с каким стеснением сердца смотрел на ребёнка, с какой щемящей нежностью трепал его по волосам. – он показывал что–то в книге, динозавров, кажется. Влад стеснительный сильно, того же Балунова шугался. Но ко мне подошёл, как только увидел. Душа Леонтьева встаёт на место и они с Ришко обмениваются тёплыми улыбками.           – Я, пожалуй, пойду к себе.. – Дмитрий осторожно встаёт со скрипящего сидения, напоследок глядя в глаза Александра. – добрых снов.