Забытое село

1. Рассвет. Светило яркое весеннее солнце. Был май, и природа явно блистала своими красотами: великолепными зелеными холмами, быстрыми голубыми речушками и прекрасными хвойными лесами, в которых можно было легко переждать дождь. Жучки и паучки строили свои домики, а проворные гусеницы уже хотят распустить свои крылья и стать красивыми бабочками. Все взрослые теперь суетятся и бегают, чтобы все сделать до прихода зимы, ведь так много надо успеть! У детей скоро закончится школа, и они снова смогут проводить все дни в безделье. А пока в крохотной церквушке, в этой Богом забытой деревушке совершается утренняя служба. Но прихожан по обычаю довольно скудно. Мало кто ходит на утренние службы в будние дни ведь, как говорят рабочие: — Надо и козу подоить, и землю вспахать, поэтому батюшка Владислав, не можем мы на эту вашу молитву прийти. Владислав — отец настоятель единственной церкви в селе, темноволосый мужчина с голубыми глазами. Никогда не злился на своих прихожан, и вообще редко сердился из-за чего-то, всегда был в душевном покое. Вот только часто переживал за все живое и молился настолько много, что его редко видели в не молитве. Некоторые называли его блаженным, ведь по виду он совсем ушел от мирской суеты и предался Богу. Он жил на попечительство деревушки, рядом с церковью стояла его маленькая келья, а продукты и одежду ему всегда приносили добрые люди. Он то и переехал сюда тут же, как только закончил семинарию, и сейчас в двадцатилетнем возрасте не имел никаких сильных материальных ценностей. Как говорил его отец: «Бог — это то, что важно, а остальное само придет». — Отец Владислав, отец Владислав! — после службы подошла к нему милая старушка в синем платочке с обеспокоенным видом. — Ну, Бога ради, поговорить уже с Евдокимовыми, потому что это уже невозможно. Постоянно пьют, ругаются… Бога хулят! Но даже это не самое страшное, их дитятко, ребеночек ихний совсем без присмотра. Наберется от дурных своих родителей поведения и вырастет таким же разбойником! — всплеснула она руками от возмущения. Глаза Владислава, что обычно всегда немного прищурены и выражают нежность, вмиг погрустнели. — Где сейчас Шура? — так в простонародье называли Александра Евдокимова Петровича. — Так он сейчас, как обычно, в приходе храма сидит, батюшка Владислав, — затараторила старушка. — К нему иногда ребятишки соседские подбегают поиграть, а так один сидит, чтобы не попасть под злую руку своих мучителей, тьфу, родителей. Хотя по-другому их и не назовешь, — уже тише закончила старушка. Отец Владислав быстрым шагом пошел во двор храма. Там на зеленой лужайке, рядом с ржавой тележкой и маленьким деревянным домиком, построенным специально для детей, сидел Александр. Шура — милый и светлый мальчик, с прекрасными светлыми волосами и зелеными глазами цвета скошенной травы. Сейчас ему всего четыре года, и он до сих пор выглядит, как маленький ангелочек. Он, держа в своих детских пухленьких ладошках красное ведерко, наблюдал за муравьями, что несли веточки куда-то в свой дом. — Привет, Шура, — подошел к нему отец Владислав. Мальчик вскинул свои очи на батюшку и сразу заулыбался, ему нравился этот человек, он всегда с ним добр и угощает яблочками. — Что ты здесь делаешь? — присаживаясь поближе к мальчику, спрашивает Владислав. — Иглаю, — тихо отвечает Шура. — Это прекрасно, малыш. Но почему ты здесь, а не дома? — голос у батюшки нежный и добрый, он не ругается. Он никогда не ругается. Мальчик сразу поник от вопроса, ему не нравится постоянно отвечать на это. Ведь Шура все понимает, он видел много детей, играющих со своими родителями, а сам всегда был один. — Хорошо, солнце, ладно, — хотел закончить эту неприятную для мальчика тему Владислав. — Они сделали больно, — шепотом проговорил малыш. — Что? — Они мне сделали больно, — теперь со всхлипом повторил чуть громе Шура. — Где, малыш? — тихо, но очень серьезно спросил отец Владислав. Ведь раньше эти подонки никогда не подымали руку на мальчика. — Здесь, — он указал пальчиком на свое плечо, спрятанное под футболкой с овечками. Отец Владислав стал аккуратно подворачивать ткань и увидел огромной темно-синий синяк, он по виду распространялся и дальше плеча. Батюшка отвернул низ футболки и ужаснулся, наблюдая за его фиолетовым продолжением. Практически вся верхняя правая часть маленького тельца была покрыта сильной гематомой. — Малыш, пошли обработаем твой синяк. Пошли? — ласково настаивал отец Владислав, не выдавая в голосе потрясения от увиденного. Шура кивнул, и мужчина повел его в свою келью. Там есть аптечка, которая была довольно большая, потому что он часто лечил заболевших или поранившихся детей. Отец осторожно усадил его на свою кровать и начал наносить на синяки заживляющую мазь. — Сильно больно? — поинтересовался Владислав, мягко касаясь кожи, чтобы ненароком не сделать неприятно. Мальчик отрицательно покачал головой. Но мысли священника занимал не только мальчик, но и его родители. Возможно ему правда пора с ними поговорить или обратиться к старейшине.

***

Лето выдалось душным. С палящим солнцем и раскаленной землей оно не приносило такой радости, как обычно. Только голубая прохладная речушка, пробегающая рядом с селом, помогала от знойной жары. С Евдокимовыми было все покончено. То был тот еще скандал. Да, как кричали, как кричали и на старейшину, и на батюшку, да, какие угрозы были, но все, нет их больше. Умерли. Может от водяры иль чего другого, но нашли только их трупы, близлежащие у речки. А с такими случаями расправляются по-быстрому, тяп ляп и дело есть, и все доказательства. То село, все друг друга знают, все о друг друге ведают, так что трупы не вызывают сильных разглагольствий. То ли дело будь на них чего, а так ни порезов, ни синяков, никаких либо следов насилия на них не было. Так и закопали в землю на два метра, а сверху крестик поставили. По обычаю села сирот забирали их родственники, но у Шура никого не было. Евдокимовы приехали сюда каких-то семь лет назад к своей пожилой тетушки, чтобы «погостить», да так и остались, после того как оная почила. Поэтому теперь Шурочка один. Никто и не понимал, что с ним делать. Но батюшка Владислав все решил, мол, если Бог дает такую сироту, значит хочет, чтобы тот пошел в Его дом. Потому теперь Шура живет со священником. — Шурочка. Мальчик мой, пора вставать, — мягко и ненавязчиво решил разбудить его отец Владислав. Шура этот милый малыш спал на белых перинах очень крепко, но на слова батюшки отреагировал. — Па-па, — по слогам произнес ребенок. — Да, малыш, папа говорит тебе вставать, — мягко улыбнулся Владислав и поднял на руки все еще сонного ребенка, который протирал своим маленьким кулачком собственные глаза. Он вынес его из кельи, и яркое поднимавшееся солнце из-за холмов озарило их. — Смотри, малыш, как поднимается солнце, разгоняя тьму. Также и твоя жизнь теперь будет яркой и прекрасно солнечный, — сказал с улыбкой Владислав, но кинув взгляд на ребёнка, увидел, что тот снова заснул. — Главное не обожгись… — куда-то в пустоту шепотом закончил священник. 2. День. — Но я не хочу туда идти! Я хочу играть! Отец Владислав никогда не злился, но сейчас очень сильно захотел Александра ударить. — Не-бу-ду! Не-бу-ду! — скандировал мальчик, зло топая ногами и размахивая руками вверх-вниз. Почему дети такие сложные? Разве отец Владислав много просил у Бога? Всего лишь капельку послушания этого капризного малыша. Он то не был таким избалованным и капризным в своем детстве, в нем всегда взращивали терпение и послушание. Но почему-то это маленькое непослушное существо никак не поддавалось методам дисциплины, которые Владислав успел проверить. Конечно, кроме рукоприкладственных. — Есть такое слово надо, — с тенью улыбки проговорил Владислав. Надо, да кому оно надо, это надо? Он не знал. Но прекрасно помнил, как отец то и дело проговаривал ему это слово, словно мантру. Хотел, чтобы оно въелось ему в голову, и каждый раз разрывало, и разрывало его черепную коробку этим громогласным «надо». — А я все равно не хочу, хоть и надо, — обиженно проговорил мальчик, недовольный тем, что папа Слава начал упрямиться и не потакать ему. «Есть такое слово — надо» — говорил отец и доставал ремень, говорил и начинал бить, говорил… И зачем-то начинал плакать. Рыдал он всегда громко и навзрыд будто вот-вот, и все покатится к чертям. Так плакали обычно глубоко несчастные люди, которые чаще всего даже и не понимали, где начиналась и заканчивалась эта неутолимая тоска. Но почему-то Владиславу, стоящему на коленях с разодранной от ремня спиной, никогда не было жалко этого человека. Ни мускул не дрогнул, пока его хлестали и разрывали спину четкими ударами, что образовывали кровоточащие раны, становившиеся потом мерзкой неприятной пленочкой с запекшейся кровью сверху. Или, когда этот человек изливал свою душу, вынимал свое сердце на обозрение его ледяным глазам, смотрящим бездушно и очень пугающе. Ему не было его жалко ни тогда, ни сейчас, ему ни жаль, и он вовсе не похож… Но отца Владислава выдернули маленькие ручки, хватающие его за подрясник. Мальчик начал беспокоиться, что папа совсем перестал обращать на него внимания. И решил, если папа разозлился, то пускай лучше выплеснет весь гнев на него, чем будет запивать его той пахучей водой, которую любили его родители. Владислав повернул к нему голову, но взгляд остался каким-то туманным, словно он был и не здесь, а где-то в своих мыслях. Он поднял Шуру на руки, не обращая внимания на протесты, и пошел в храм, где они должны были быть уже минут двадцать назад. Молитва всегда вводила Владислава в подобие транса. Никаких чувств и эмоций, лишь чистое и быстрое произношение. Иногда переходящие на запев. В больших храмах эти «запевы» были слышны на всю округу, но Владиславу такое не сильно нравилось. Поэтому в своей маленькой церкви он не старался, чтобы его услышал «весь мир», а плавно и спокойно пропевал нужные мотивы. «Они снова принесли ему конфет», — подумал мельком Владислав, начиная читать следующий псалом. И правда милые бабушки решили не оставлять сироту только с отцом Владиславом и часто приносили ему конфет. Правда Шура так не одну и не съел, ведь отец их все выбрасывал… Александр вновь зарылся в кучу игрушек, что принесли другие дети на импровизированную площадку, состоящую из земляного круга и старых качель. Обычно он постоянно там сидел, но в последнее время у него не оставалось время, чтобы поиграть с другими ребятами. Поэтому, когда его снова позвал отец домой, мальчик решил прихватить с собой игрушку для игры дома. И все было бы хорошо, но Шура не учел одного — игрушка была не его. — Откуда ты ее взял? — со строгостью прошептал священник мальчику на ухо, будучи в шоке от того, что его малолетний пасынок может воровать. — С-с площадке, — проблеял Шура, чувствуя злость своего отца. Ярко чувствуется жжение на щеке, и папа уходит. Слезы наворачиваются на глаза. Но всем плевать, всегда было и будет плевать. Сколько не рыдай, не ори и не истери. Никто и никогда не обращал никакого внимания. Пустота. Гнев нарастал. «Разве мог мой мальчик пойти на такое? Разве мог он что-то у кого-то украсть?», — с недоумением думал Владислав. Сжатая в кулак ладонь с маленькой машинкой, словно горела. Но он не отдал никому машинку, почему-то ноги привели его обратно на светлую зеленую лужайку, на которой сидел он — его маленький ангел, с воздушными светлыми волосами и с заплаканными глазами. Он просто не мог смотреть на него, на единственного для него родного человека, что сейчас сидит с ударом от его руки и плачет, размазывая по щекам слезы. — Ну, все, хватит, хватит, — отец Владислав подбегает и обнимает его, прижимая к своей груди. Тихо покачивая и шепча какие-то нежные слова ему на ушко, он пытается успокоить Шуру. И у него это в конце концов получается.

***

— Эх, отец Владислав такой добрый, — тихо вздохнула одна из одноклассниц. — А еще очень горячий, — поддержала другая. И обе попытались сдержать смех, ведь сидели на уроке. «Эй, я вообще то все слышу! — со злостью подумал Шура, сидя за партой перед ними, — Добренький, блять. Если бы они знали, каким демоном он может быть, никогда бы не осмелились такое не то что подумать — сказать». Нехотя идя домой после школы, Шура долго и муторно размышлял об отце. Все в нем было не так и не то. И ведь это странно, что для других он являлся милым, добрым, терпеливым, скромным и чуть ли не одухотворенным, так в воспоминаниях Шуры он вспыльчивый и раздражительный, гордый и презирающий всех. Каждый раз видя эти прищуренные глаза и мягкую улыбку, Александр прекрасно замечал скрытое в глазах отвращение, а не одобрение, как кажется всем прихожанам. Шура во всей деревни не встречал человека хитрее и лицемернее, который притворялся самым наивным дураком на свете. А ведь все верили и любили, приговаривая, какой Владиславушка хорошенький. Береговая линия кончилась, по которой шагал Шура, и начала виднеться церквушка — пренеприятнейшое место, как бы описал ее Александр. Заходя в маленькую потрепанную временем келью, он сразу же бросает рюкзак на пол и бежит в трапезную помогать с готовкой Владиславу. Сегодня среда, а значит пост. Не такой строгий, как перед Великими праздниками, но мясо есть все равно нельзя. Шура привык и к постам, и к ежедневным молитвам, это словно рутина, ничего не значащие привычки. Нож точно и быстро бьет по разделочной доске. Это отец нарезает овощи для тушения. Блики от ножа навеивают на Александра неприятные воспоминания. — Это ведь сделал ты! Ты! — кричал размахивая ножом словно флагом Владислав. — Просто признайся в этом! — А вот и нет! — также пытался переспорить его Шура. — Не я кошку убивал! Владислав в порыве ярости хватает его мертвой хваткой за плечо и тащит к постаменту с иконами. — А теперь маленький ублюдок, — злостнои и тихо шепча Шуре на ухо, — скажи это перед Богом. Александр, сдерживая злые слезы, замолкает и, насупившись глядя на икону, думает: «И чем сейчас ты можешь помочь, добрый дядька Иисус?» — Такие твари как ты, — продолжает говорить Владислав, держа в руке нож, — такие ублюдки, всегда будут сумасшедшими. И Шура видит в отражение стекла в рамке иконы эти безумные, отчаянные глаза со своими дикими заплакано покрасневшими, что так и есть, что так и будет, они всегда будут сумашедшими. Ведь он и правда зарезал ту кошку, а Владислав и правда воткнул ему нож в руку, когда он попытался сбежать. Хоть рука уже давно не болит, но почему-то до сих пор неприятно ноет, а этот нож постоянно предстает перед его лицом в красных подтеках. Как раньше, так и сейчас, Шура понимает, нормальным он точно никогда не был, потому что нормальные хотя бы никогда не влюбляются в своих отчимов. Да, любовь для Шуру болезненная тема, все-таки влюбиться в мужчину, да и к тому же в отцы тебе годившимся, не самая лучшая вещь для разговора. Сам Шура не понимает, как это произошло, может, когда они вместе топили котят на речке, по просьбе одной бабульке? Или, когда вместе разжигали ночью огонь, чтобы посмотреть, как красиво горят мотыльки? Он хоть и не помнит, но хорошо чувствует, что они были счастливы в тот момент. — Ты поможешь мне с овощами или так и будешь стоять у порога? — с недовольством вопросил Владислав, уже, как минут десять назад замечая его появление на кухне. — Да, прости с чем помочь? Они вместе управились довольно быстро с обедом. Всего лишь тушеные овощи в сковородке, но это было вкусно. Отец Владислав рассказывал из-за того, что его мать умерла довольно рано, он начал учиться готовить с детства, поэтому и обладал такими неплохими навыками готовки. — Как с учебой? — не навязчиво, как он думал, спросил Владислав. «Да, никак», — подумал Шура, но вслух лишь произнес: «Нормально». «Все у тебя нормально, да хорошо, ты что других слов не знаешь?» — как любил говорить отец Владислава, но ему самому было плевать, ему и такого ответа достаточно. Знаете, что такое не складывается разговор? Так вот Владислав не знал, он никогда не ведал такой проблемы, ведь было без разницы на собеседника и его чувства. Но почему-то именно сейчас подумал о том, что Шура слишком молчалив в последнее время. — Что-то случилось? — Разве? Они встретились взглядами. Зелень колыхнула душу напротив. Но Шуре не понравилось, ведь лед прожег сердце. 3. Закат. Он запер меня в погребе на две недели! Нет, я, конечно, знал, что у него не все дома, но не настолько же! — Солнышко, это называется воспитание, — с премилой улыбочкой сказал он и запихнул меня в мою временную тюрьму. Не знаю в каких идиотских книжках, он прочел этот восхитительный метод воспитания, но это не в какие ворота не лезет. Еще приходил три раза в день, чтобы дать еды, да приговаривал постоянно: «Понял ты Шура или нет?» — а я не ебу, что мне там надо было понять. И непонятно, за что такая мера наказания, то ли за двойку в школе, то ли за то, что книжки его молитвенные сжег, а может еще за какую-нибудь фигню. Хоть мне и хочется его ударить, но иногда посмотрит он на меня с какой-то грустинкой в глазах, так жалость и просыпается. И пожалеть хочется этого взрослого ребенка, творящего все, что хочет. Вот и что мне делать? Все одноклассники, как один трубят: «Как съездил в паломничество? А тебе понравилось? А там красиво?». Черти что выдумывает, а мне потом отдуваться. — Шу-ур! Еще и зовет скотина, прощения не попросил, а уже ему что-то подавай. Но я все равно иду к нему. — Шур, ну тебя долго ждать? — отец таскал бревна для печи, ничего не обычного. — Ты так и не извинился, — подхватывая в одну руку полено, говорю я, и в голосе сквозит обида. — За что? — не понимающе смотрит на меня Владислав. — За погреб! — злость сквозит в голосе, но мне обидно, чертовски обидно! — И за что по-твоему я должен извиняться? — уже со злостью в голосе спросил отец. «Он не понимает. Он не понимает!» — так и бьется у меня в мозгу. — «Он ничегошеньки не скажет», — в бессилие думаю я. К глазам подкатывают слезы, обида клокочет в горле, рядом лежит топор. — Просто скажи, что любишь меня, — в напряженной тишине, наконец шепотом прошу я, в надежде, что он услышит. Черты его лица разглаживаются, и он быстренько подходит ко мне, заключая в объятья. — Конечно, я люблю тебя, Боже, я люблю тебя больше всех. Ты очень дорог мне, — сейчас понимаю, как были лживы его слова, но тогда я напрыгнул к нему на руки. И пускай он был не силен физически, он все равно меня удержал и прижал к себе, целуя в макушку. Я был счастлив. Пока не зная, что все довольно-таки быстротечно.

***

Спускаясь по тропинке к речке, ребята продолжают косо смотреть на меня. Ведь в отличие от Владислава я вовсе не вызываю чувство умиления или радости. Все знают меня, как буйного и агрессивного, но я и не против. У меня нет друзей или товарищей, приятелей. Хоть некоторые и стараются со мной подружиться, потому что считают меня крутым. Но этих людей я и сам побаиваюсь. Надо мной не издеваются в школе, попробуй кто взять мой портфель, ради шутки, так в следующий момент я всажу ему циркуль в руку. Директор, конечно, такому не обрадовался, но как он мог меня наказать? Я единственный сын священника, который служит в этой глуши. «Меня нельзя наказать», — подумал я. А после стоял шесть часов на морозе ночью. Отец решил, что выгнать меня из дома — это хорошее решение. В ту ночь я заболел. Потом пошли бесчисленные часы выпаивания различных трав, что такое чувство могли меня убить, и чтение различных молитвы, хорошо, хоть не заупокойных. Был и счастливый момент в ту ночь, отец Владислав впервые поцеловал меня в губы. Не с языком и слюнями, а невинно и целомудренно. Я даже и не понял, как это произошло, просто в один момент я почувствовал на себе его губы, а в другой уже нет. Это был не первый раз, когда мы целовались, но теперь он сам меня поцеловал, а не я его в покровах ночи. Отец Владислав спит очень крепко, поэтому глядя на него спящего и без страха целуя в губы, щеки, шею, ключицы, во все доступные участки кожи, я прибывал в восторге. Ночью Владислав выглядит так спокойно и беззащитно, что, смотря на вздымающуюся грудь, следя за его дыханием вырывающимся из-за рта тихим сипение, я чувствую, что его жизнь находится в моих руках. Но стоит открыть ему глаза, как это чувство улетучивается сразу. Он становится опасным хищником, который не побоится обнажить клыки и вонзить их тебе в горло. Дойдя до речки, сбросив тапки, но не снимая одежды погружаюсь в воду с головой. Испытываю ли я чувство брошенность, как многие сироты? Да. Владислав не заменяет мне отца и мать, он совершенно новая фигура, от которой я пытаюсь добиться нежность и любви. Но он скуп на эмоции, так что получаю я ласку крайне редко. Меня это не удручает, нет. Иногда гуляя, я просто избиваю излишне радующихся парочек. — Эй, Евдоким! Моя фамилия. Я слышу ее редко. Обычно Евдокимовыми называли моих родителей, что так нелицеприятно почили, поэтому для сына священника они стараются опускать ее. Выглядываю из воду и вижу Петьку Комарова. Странный тип, вот он наравне с Владиславом идет по своей ебанутость, когда-то кошку помогал закапывать. Но если честно, ничего святого в нем нет. Считает меня каким-то своим закадычным другом, хотя виделись от части раз десять, и каждый раз я был не рад нашей встрече. — Евдоки-им! Ты что утонул там? Айда вылазь! Я тебе кое-че показать хочу! — кричал Комаров, махая рукой в свою сторону. Но я, честное слово, не хотел вылезать из воды и идти ни к нему, ни за ним. — Ну, ла-адно, — протянул азартно Комаров, — Хочешь по-плохому будет тебе по-плохому, — со шкодливой улыбкой сказал Петька и начал снимать с себя шорты с трусами, а после прыгнул воду. Вот тут я и поплыл на другой конец берега. Речушка небольшая, напор слабенький, так что переплыть ее не составило труда. Я быстро вылез и начал бежать по направлению к лесу. В стопы неприятно впиваются маленькие камни и веточки. Осенняя прохлада морозит мокрое тело, одежда прилипает к нему, затрудняя бег. А этот ебанутый сверкая своими причиндалами несется за мной. Правда, увидь эту картину кто посторонний подумал бы, что за мной бежит маньяк-насильник. Но, к сожалению, этот быстроногий хрен догонят меня и валит прям на землю. — Чего ты, блять, за мной бежал? — кричу я на него, руками пытаясь спихнуть его голое тело с моей тушки. — А чего ты убегал? — с недоумение спрашивает он. «Боже, дай мне сил на этого идиота», — думаю я и смиряюсь со своей участью. — Что ты хотел показать там? — со вздохом спрашиваю я. — О! О! О! — оживляется этот блаженный и начинает елозить своим агрегатом по моим ногам, что за блять. — Я там на Вороней поляне вот такого жука нашел, — и показывает руками сантиметров десять. — Бля, не пизди и вали отсюда. — Э-э, че сразу вали? Знаешь я за тобой так долго бежал не для того, чтобы просто свалить. Я вообще щас обижусь и не покажу жука. — Да, нахуй, не нужен мне твой жук! — со злостью сказал я и врезал ему смачный подзатыльник. А он врезал мне в лицо. Вот так и сидим мы на поляне, я с синяком под глазом, он с разбитой губой, и смотрим на этого долбанного жука, который явно меньше заявленных пиздоболом Петькой размеров. Зачем пошел с ним на другой конец села за этим жуком? Не знаю. Но нервозность и раздражение, преследовавшие со школы, после драки прошли, и мне стало поспокойней и скучней. А так с постоянным моторчиком под боком, распинающимся о том, что жук был на самом деле больше, когда он уходил, не так одиноко и грустно. — Эй, Сань, че приуныл? — вот тоже заладил со своим Саней, говоришь ему, что Шура, а он в ответ: «Раз Александр, значит Саня. А то че ты, как баба — Шурочка». Сначала за раздражением от имени я и не понял, что он заметил мое состояние, и самое главное решил поинтересоваться им. Я с удивлением на него посмотрел, от такого бесчувственного болвана редко услышишь слова сопереживания или поддержки, обычно он презирал и насмехался над девчонками, что жаловались на проблемы своим подружкам, или мальчишками, решившимися взгрустнуть. — Да, так, Владислав. — А-а, снова этот гандон? — Вовсе он не гандон, — я нахмурился, не люблю, когда отца оскорбляют. — Гондон, гондон, вот смотри, моя бабка старая рухлядь, и то говорит, что человечек мутненький. А ты поди узнай еще такую религиозную. — Ду, ну, тебя Петька, — расстроился я и решил покинуть его. — Может к бабке моей сходим? У нее там и клубничное, и земляничное вареньице есть, — жуя травинку вальяжно предложил Петя. Сидя за деревянным столом с продавленным потертым диваном, попивая крепкий малиновый чай и едя блины со смородиной в окружении этих малознакомых людей я почему-то почувствовал больше уюта и тепла, чем дома и решил выговориться. И как-то на душе сразу легче стало, но в мозгу новая дума завелась. — Не, — в тишине промолвила баба Таня после моих душе излияний. — Не-е, сынок, эт ты должен в своей семье решать. А то выдумал затею признаваться ему иль нет, и тут нам это балаболишь. Те, молодежь, — по-доброму усмехнулась баба Таня и пошла уносить грязные от чая кружки с цветочками. Так и остался я один на один с Петькой. — Ну, ты это, если помощь нужна будет, так зови, — стукнул меня легонько кулаком Петя, да и продолжил уминать блины. Дорожка домой та же, кустики, травинки, камешки, сучочки те же, только мысли не те, только чувства не те же. Все хуже и хуже с каждым днем, они разрывают меня изнутри, разливаются и топят. «Капитан, пробо-оина!» — кричат они на корабле чуть ли не падая, еле-еле ходя, заделывая чем есть дыры, а корабль штормит, вода заливается за борт и качает неистова, пытаясь опрокинуть нас в пучину бездны, а я говорю, твердо держась на ногах: «Держитесь, салаги, не потонем!» 4. Тьма. И гром, и молния сверкает за крыльцом. Дождь все тарабанит по окну и крыши. А я в избушечке сижу сырой. Ведь надо было выйти мне на нишу. Одежда, как и я сам промокли под дождём, что решил пролить именно в этот ненастный день. Шурка быстро сообразил зажженную печку и горячий чай. Поэтому сейчас в сухой чистой одежде сижу и греюсь, чтобы не заболеть. Гром я любил всегда, и в детстве он не пугал меня. Гремит себе за окном, да и не слышно пьяные ссоры родителей. Помню, как сбежал окончательно из дому под его шум, ведь только тогда отец, сидящий на диване и смотрящий телевизор не слышал скрипа от входной двери. А в другие разы, так не получилось бы, дома отец не спал — боялся. Кого? Не знаю, но помню, что в квартире в расслабленном состоянии его редко встретишь. Но этот несчастный день, кроме мыслей об отце, принес еще одну нерадостную весть. Громкий стук о входную дверь, разбивал наши мирные посиделки. Ночью, с громом и молниями, интересно, кого принесло сюда в такую ненастную погоду? Встав медленно с дивана, я подошел к двери и, подумав немного из-за плохого предчувствия, все же открыл ее. На пороге меня встречал Он. Не Бог, конечно, но тоже человек с весьма большой сектантской группой поддержки. Отец Агапий, можно сказать он мне, как «второй отец». В пятнадцать я сбежал из дому. У меня с собой ничего не было, и я не то, чтобы был приспособлен к выживанию в дикой местности. Поэтому грязного, с порванной одеждой и со сломанной рукой, когда я случайно упал с дерева, меня приняли в монастырь, как послушника. Отец часто говорил про Бога в своих нравоучениях, про то, что не в деньгах счастье. Он ярко нам с мамой показывал, что это так. Мы жили в потертой с облупившимися серыми стенами квартирке, у нас была горячая вода раз в месяц и то, только если мы вели себя хорошо. Мы ходили всегда в поношенной одежде, потому что только такую приносил отец. У никого из нас не было денег, мы были словно домашними животными, питающиеся одними консервами, которых приходили кормить раз в неделю. Поэтому служение Богу у меня не вызвало никаких негативных эмоций. Так я познакомился с отцом Агапием. — Здравствуйте, отец Агапий, — в недоумении прошептал я, а по телу прошли мурашки, я ненавижу его. Он усмехнулся, прищурив свои глаза и своим старческим кряхтящим голосом ответил: — Ну, здравствуй, Слава. Стояла тяжелая тишина, пока мы ужинали с незваным гостем. Он своими хитрыми прищуренными глазками постоянно бегал то по мне, то по Шуре, было очень неприятно, словно по тебе ползают тараканы. Отец Агапий довольно сурового нрава человек, все кто ему не нравились, подвергались жесткому давлению. Шура аккуратно откашлялся, привлекая мое внимания, кивнул головой на выход, и пошел в том же направлении. Я также тихо встал из-за стола и проследовал за ним. Выйдя на крыльцо, он сразу встал в позу обиженки. Скрестил свои руки на груди, выпятил губки, и нахмурился. — Мне он не нравится, — начал Шура. — Он мало нравится адекватным людям, — с улыбкой от умиления проговорил я. — Тогда может просто выпнешь его отсюда? — Как я его тебе выпну? Он священник и при том уже все в деревне, наверное, знают, что он приехал. Шура надулся еще больше и отвернулся. Я подошел к нему и обнял крепко, прижимая к своей груди в знак поддержки. — Ничего, малыш, он ненадолго приехал, все будет хорошо, просто надо немного потерпеть.

***

— Где ты был? Тебя все обыскались! — крикнул я на только пришедшего откуда-то Шуру. Вот всегда так, когда он нужен его никогда не сыщешь. — Все? Это ты или отец Агапий? — со злостью проговорил раздраженный мальчик, хмуривший свои брови и загнано, смотря на меня. — Отец Агапий, тебя искал отец Агапий, — с выдохом, признавая, что погорячился на него с ходу кричать, сказал я. — Конечно, ты ведь никогда меня не ищешь. Тебе плевать на меня, — он всплеснул руками от нервозности. — Что? Это теперь я еще и виноват? — крикнул я снова, нервы у меня тоже были не к черту. Я быстро подошел и уже хотел схватить за руку. — О, Шура, вот ты где! Пади сюда, — весело сказал отец Агапий, выглядывающий из-за двери храма. Я сразу же остановился. «Мне не нравится отец Агапий, хотя бы по тому, что папа слушается его», — подумал Шура. — Вообще я хотел тебе кое-что сказать, — проговорил Шура поздним вечером лежа на моих коленях около уютного камина. — Что ты хотел сказать? — мирно ответил я, успокаиваясь от перебирания его волос и того, что отца Агапия здесь не было. Он повернулся, смотря мне в глаза. Я читал там безграничное обожание и страх. — Что-то случилось? — нагнулся я поближе к его лицу, чтобы лучше рассмотреть эмоции. — Сегодня днем я был у бабы Тани, — издалека начал Шура. — И у нее там были разные вкусности… Короче, я решил тебе признаться. — В чем? — подталкивая его рассказать, что он хочет. Он закусил губу, отвел глаза и немного покраснел: — Я… — начал он, но словно закончился воздух, — я… — вторая попытка тоже не удалась, я решил подбодрить и начал гладить его по щеке, он перевел взгляд на меня и продолжил, — я влюблен в тебя, — на выдохе сказал он, а я замер статуей, лучше бы он ничего не говорил. Я молча встал и ушел спать, не глядя на его глаза в отчаянной мольбе, смотрящие на меня. Утром я весь извелся. — Зачем ты мне это сказал? — кричал я на него в порыве гнева и смятения. — А что мне еще оставалось делать? Я люблю тебя больше, чем просто отца! Всегда любил и буду любить! — в слезах говорил Шура. Я избегал его и думал, думал, что мне делать дальше, что нам делать дальше. Все решилось ночью, когда он пришел вечером ко мне в постель и залез в нее. — Что ты здесь делаешь? — шепот спросил я, чтобы не прерывать сонной тишины. — Пожалуйста, хватит избегать меня, — также шепотом начал Шура. — Пожалуйста хватит отталкивать меня. Я люблю тебя всем сердцем и готов сделать для тебя, что угодно. И он прикоснулся к моим губам таким нежным и сладким поцелуем, бабочки запели в моей умершей души, а на глазах выступили слезы. Я прижал его сильнее к себе. Мы столкнулись мокрыми от слюны языками. Я хотел утолить свое желание за счет его рта, но никак не получалось. Первой полетела вниз его одежда, затем моя. Мне нравилось тело Шуры, я стал обожать его гладить по всем выпуклостям и впадинкам. Я был в восторге, когда прикасался ко всем родинкам, когда целовал его ягодицы. Страсть бурлила в моих ладонях, мнущих все тело и не дающих насытится. — Масло, — в всхлипе попросил Шура. И я быстро ринулся за лампадным, смазав два пальца, попробовал их протиснуть, приятная теснота обволокла меня. Двигал ими мягко и нежно, разрабатывая дырочку моего мальчика, переходя на сильный и быстрый дерганый ритм, пытаясь довести его до оргазма. Когда решил, что он достаточно подготовлен, я аккуратно погрузил свой член в эту прекрасную сжимающуюся дырочку. Его ногти резко вонзились мне в спине, царапая кожу. Мне стало больно. Я хотел своего оргазма, а не боль. Я сильно ударил его по лицу. Его пальцы ослабли и отпустили мои плечи. Я продолжал резко входить в него и выходить, пока не получил свою долгожданную разрядку. Пелена страсти упала с моих глазах, и я увидел, что он был порван. Кровь вперемешку с моей спермой струйкой вытекала из него. Его лицо покраснело из-за слез и моих ударов, он прикрывался руками словно хотел спрятаться от меня, а губа прокушена от сдерживаемых криков. Что в детстве, что сейчас я не смог его любить так, как любила моя прекрасная мама, из-за чего-то я постоянно виду себя, как мой отец — ублюдок. Его от слез промокшие веки открылись он мельком взглянул на меня, закутался в простыню и резко выбежал на улицу. Прошло где-то полчаса, я сменил грязную простынь от пота и других жидкостей, прибрался немного в доме, сложил аккуратно всю одежду и наконец совесть победила мою гордость. На улице было прохладно, обычно, как и всегда ночью. — Может хватит травить себя этой гадостью и пойдем в дом? — с виноватой улыбкой сказал я, смотря грустным взглядом на моего побитого ангела. Его крылья давно завяли и отвалились, а нимб, заросший плесенью, больше не светит. Он снова пьет водку, сидя на крыльце нашего дома. А мое сердце все по-прежнему обливается кровью при виде его потухших глаз. — А что мне нельзя? — с вызовом начал Шура, но быстро затих и сдался. — Хотя чего это я? Я ведь совсем такой же, как и мои свиньи родители. Я просто урод общества, — повисла его голова от тяжелой усталости. Я, не выдержав, подхватил его тело, и решительным шагом направился к нашей постели. Я прилег рядом с Шурой, обнимая поперек груди. — Я люблю тебя. Ты ведь знаешь? — тихо спросил я, разрываясь от чувства вины и страсти к этому мальчику. Он что-то невнятно пробормотал, пытаясь отстраниться, тогда я прижал его к себе еще сильнее и снова сказал: — Я люблю тебя больше жизни. Я люблю тебя больше всех. Я люблю тебя больше Бога. И я навечно хочу быть с тобой. Он повернул ко мне свои сонные очи: — Ты обещаешь? Ты обещаешь, что будешь любить меня вечно? — с мольбой в голосе тяжело пробормотал он. — Обещаю.

***

Я был в разрозненных чувствах. Он сбежал. И я не знаю почему. Все было прекрасно, пока в один момент я не понял, что его нет дома. Я спрашивал всех в деревне, я прошелся по всем его друзьям, никто не знает где он. А у нас будто бы все уже начинало налаживаться. Отец Агапий, сидя за стол, ничего не говорил, а только смотрел за моими метаниями из стороны в сторону. — А я говорил, что надо было лучше воспитывать этого сопляка, — вдруг сказал он. — Вот я у тебя шикарный погреб заприметил, надо было его нам запереть. Помнишь, как с тобой это здорово прокатывало? Всю дурь сразу убирало. Только надо еду оттуда убрать, а то, что получается не наказание, а раздолье жирей не хочу. Я остановился, как вкопанный и снова посмотрел на отца Агапия. Господи, я совсем и забыл почему его так ненавижу. Придя в монастырь, я не был против молитв и наказаний, избиений или ужений, послушаний, я все это помнил, я помнил, как быть хорошим мальчиком. Но отец Агапий не просто наказывал, он был чертовым садистом. Он ненавидит людей до глубины своей души, но мне было плевать, пока я не увидел в нем отца. Комнату пронзил громогласный крик. — Шлюха Дьявола! — вскричал отец Агапий и показал пальцем на девочку в белом кружевном платочке. Я знал ее, это была Ксюша. Как-то раз увидел девочку, сидящую во дворе храма, она выглядела бледной и уставшей. Я решил подойти и спросить, что случилось. Она лишь сказала, что ей стала плохо, поэтому и вышла. После мы еще много раз с ней встречались. Ксения шепотом рассказала, что у нее проблемы в семье, и они насильно тащат ее сюда каждую субботу и воскресенье, что ей тут совершенно не нравится, и все это больше похоже на культ. А ведь и правда отец Агапий обладал невероятной поддержкой прихожан, иногда было и непонятно, они приходили помолиться Богу или ему. — Она приспешница Дьявола! Она упала, пока мы пели молитвы Богу! Я не знал, что делать. Мне заступиться за нее, выйти и помочь? Я не понимал, что происходит, пока не услышал этих слов. — Сжечь ведьму-у! — вскричал отец Агапий во всю силу своих голосовых связок. Я думал это абсурд, бред. Но почему-то в памяти засело запах удушающего дыма и женой плоть человека. Ее полыхающие волосы в огнях пламени, ее пронзительный крик, кости и мясо отваливающиеся по мере горения, кровь, что окрасила землю, и ее уже никак не смыть. И я не верил. Бежал, как и тогда, когда видел свою избитую, окровавленную мать, лежащую голую, с раздвинутыми врозь ногами, словно у сломанной куклы. И моего отца, что продолжал вбиваться в уже не сопротивляющееся, не соображающие тело. Я всегда убегал, но, когда возвращался видел могилу. Я понял, что уже никогда не увижу ее радостную улыбку от солнечного дня, что никогда не загляну в ее медовые теплые глаза, что никогда больше не увижу ее милый белый кружевной платочек. А на могилке, построенной во дворе храма, было только три слова: «Нартова Ксения Андреевна». Я посмотрел на отца Агапия со злостью. — Я вот что, у тебя спросить то, у тебя хотел, — начал отец вставая со своего места. — А не правда ль, что ты со своим пасынком ебешься? Его слова поразили меня громом. «Откуда он знает», — вертелось у меня в голове. — Откуда?.. — начал я, но был перебит. — Ты ничего не подумай, я то не хочу тебе зла. Я и не думаю такой мерзости на тебя. Просто этот мальчишка с приливком юношеской крови, в запале выдал вдруг такую ересь, — с улыбкой продолжает отец Агапий. У меня ком в горле, мне очень страшно стало за Шуру. — Где он? — с дрожащим голосом говорю я. Он улыбается мне еще шире. — Хахх, спрашиваешь где этот сопляк? Ну, надеюсь он уже давно где-нибудь висит на веревке сырой или еще пади чего, — но страх порождает гнев. — Но ты не волнуйся, если что я сам утащу его в могилу. Вместе с тобой. Он заливается смехом откидывая голову назад, как при приступе, его глаза расширяются и больше не выражают ничего. — Убейте выродка Господня! Убейте грешную неблагочистивую душу, что продала себя Дьяволу за блуд! — начал кричать отец Агапий, словно правда хотел либо вызвать гнев Господней, либо мертвецов. Шум начал давить на голову, в глазах начинает темнеть, я теряю координацию, меня тошнит. — Шлюха Дьявола! — кричит отец Агапий. — Ты странный, ты знал? — говорят дети в саду — Пожалуйста, уйди, — умоляет избитая мать на коленях, видя во мне отца — Таких как ты сажают на электрический стул, — говорит последнее мой дядя перед своей смертью. — Ты такой же, как я, а это и меня пугает, потому что ты не умрешь просто так, тебя съедят твои же собственные демоны, — куря табак снова повторяет отец. Воспоминания разрывают голову, а он все кого-то призывает со слюной выплевывая все ругательства на меня. Я кидаю в него лампу. Он падает на спину, больно ударяясь. И все попытки встать приводят к неудаче, наверное, трещина в позвонках. Я вижу в его глазах гнев. У меня — чистый расчет. Его глаза залиты кровью. У меня — холодный блеск. Он, кряхтя достают нож. Я рефлекторно из тумбы беру пистолет. Три выстрела в голову и его больше нет. Кровь растекается. Я не кричу. Шум в ушах, как от контузии. Я ничего не слышу, не вижу. И только мысль трепещется в мозгу — я победил. Вот только кого? Я сам и не знаю. Кровь течет по паркету, дерево быстро впитывает ее в себе. Она останется там надолго, как напоминание о случившемся. У трупа закатаны глаза, и лицо все в разводах крови. Выстрелы почему-то так гармонично смотрятся на его сморщенном, исхудавшем лице. Три выстрела. Один попал в щеку, другой в лоб, третий в перегородку носа. Кровавая каша из разодранной кожи и мяса. Интересно куда его убрать? Но тихий всхлип, доносящийся от двери, прерывает меня. — Папа, прости, — я резко поворачиваю голову и вижу своего ангела, стоящего и упирающего о косяк двери. Мне страшно, я не знаю, что делать. Он видел меня, он видел убийство. Могу ли я полностью ему доверять? Могу ли я доверить ему свою жизнь? Мне страшно, мозг перестает нормально работать. Больше нет рациональности, больше нет холодного расчета. Руки начинают дрожать в треморе, на лбу проступают капли пота. Я не выпускаю пистолет, а только сжимаю его крепче. Шура начинает бежать. Я за ним. Словно хищник я бегу за добычей. Страх распаляет мое тело. Уже не ведаю, что творю. На дворе ранний рассвет, солнце только-только встает из-за горизонта. Прохладный утренний весенний воздух морозит тело, но я не чувствую. Ну улицах никого, мы бежим сквозь дома — в лес. Впереди видится речка и овраг. Мой мальчик останавливается на самом краю чуть не срываясь туда. И я выстреливаю в мою добычу. Он падает. Падает с оврага в бушующую речку. Я подхожу поближе к краю. Кровь некрасиво расползается по реке, унося тело. Вскоре вся кровь вытечет, и больше не будет красных разводов. В этот момент, стоя около пропасти вниз, убив самого дорогого мне человека, я понимаю — мой отец постоянно мне врал. Когда он плакал от смерти матери, когда говорил, что сожалеет, что душа рвется на части от горя, он врал мне. Потому что, убив моего любимого Шуру, я не почувствовал ничего.

***

Я снова еду в другую деревню, но мне не привыкать. Я не маньяк, что убивает людей, но они почему-то постоянно попадают под мои пули, и с каждым разом все быстрее и быстрее. Сейчас я сижу на перроне и со скукой дожидаюсь своего поезда. Я все еще скучаю по Шуре, и по тому, что его не стало. Больше таких веселых и милых людей я не находил. Мне грустно, у меня нет постоянного дома, одни бега. Люди теперь не такие приветливые, а солнце не так ярко светит. Я вздрагиваю, на мое плечо опустилась чья-то рука. Сзади кто-то наклонился и прошептал мне на ухо до боли знакомым и родным голосом. — А ты говорил, что будешь любить меня вечно.