Забытое село

— Ай, Шур, мне больно, больно, — начал причитать Владислав. — Шур… Александр, да вытащи его! — перешел он на крик. — Все, все тише Слав, все хорошо, — поглаживая по спине, успокаивал Шура. — Боже, ты никогда больше не затащишь меня в нижнюю позицию, — со вздохом облегчения от того, что Шура остановился проговорил он. — Да, ладно. А я думаю, что часто буду видеть тебя в такой позе, — похабно ухмыльнулся Шура, и вновь двинул бедрами. Ярослав опять вскрикнул, — А, Слав, нравится? — поинтересовался Шура. — Или мне лучше называть тебя папочка? — Козел, — сдавлено прошептал Ярослав от боли и стыда раскатившемся внутри него от слова папа. Шура двинул бедрами снова. И мурашки прокатились от удовольствия. — Шур, Шур, Шур — начал захлебываться стонами Ярослав то и дело повторяя его имя. Мокрая от пота кожа, сильные толчки, покачивающие самого Ярослава взад-вперед, запах секса и страсти витал в комнате. Слава раньше никогда не знал удовольствия подобно этому. Давление на простату было крышесносным, а шлепки при вхождении уже не так смущали. Красная сильная головка то и дело входила и покидала трепетно сжимающуюся дырочку. Амплитуда шлепков начала увеличиваться. А Ярослав подкрикивать на каждое слово. Первым кончил Шура с хлюпом выходя из так понравившейся дырочки. — Ты все еще не кончил? — со вздохом усталости спросил Шура. И подлез рукой под живот, начиная резкими движениями на грани боли надрачивать Ярославу. Тот кончил быстро с протяжным стоном. — Мне кажется на нем останутся синяки, — начал бубнить Ярослав, нежно обтирая свое достоинство принесенным полотенцем. Но Шура, лишь мягко улыбнувшись, пошел за едой для своего любимого. Принеся поднос с горячим куриным супом, он поставил его на кровать. Слава сморщился в отвращении, глядя на тарелку. — Ну, давай Слав. Ты же ничего так и не ел в обед, — ласково начал уговаривать Александр. Ярослав за тридцать лет жизни привык питаться скудно. Сначала жизнь с отцом в пошарпанной квартирке с мясными консервами и хлебом, потом монастырь и отец Агапий, который придерживался идеи очень жесткого поста, вплоть до запирания в сером мокром подвале без пищи. Переехав в село, он наконец смог питаться нормально, но ел по обычаю мало, готовя в основном для Шуры, как для растущего организма. И сейчас его тридцать пятилетнего мужика пытаются откормить. Для него это было сравни насилию. — Я знаю, что ты не хочешь, но так нельзя Слав. Помнишь, о чем мы с тобой договаривались? Полное послушание. К горлу подкатывал ком. Суп есть не хотелось, а интонации взывали к ужасным временам юности к безвольному исполнению всех приказов, потому что ты был просто игрушкой в руках умелых садистов. Первая ложка прошла также туго, как и следующая, организм не хотел это переваривать и решил выплеснуть наружу. Желчный сок неприятно смешался с супом во рту, но Слава смог сдержаться от того, чтобы выплюнуть это. Опустошение после оргазма заняло чувство отвращения и неприязни, словно все внутренности начало заливать кислотным соком, разъедая органы и начиная неприятно пахнуть. Он уже давно чувствовал себя мертвым и гниющим, так что ему не привыкать к неприятному запаху из своего тела. — Слав, — голос вывел его из созерцания третий ложки супа, наполненной до кроев с неприятной вареной куриной кожей плавающей, как мерзкие размоченные отходы. — Ты обещал, — напомнил еще с жестче Шура, давя своими зелеными глазами, теперь совсем не похожими на цвет скошенной травы, скорее они приобрели серость и холодность, как у самого Ярослава. В них было смотреть неприятно. Ярослав натянуто улыбнулся, легонько качая головой в знак согласия. — Я все съем Шур, не переживай. И в рот пошла третья ложка. Господи, как же хотелось от этого всего проблеваться. От чувства беспомощности и отчаяния кружилась голова и била мелкая дрожь. Четвертая немного пролилась на футболку заляпав ее некрасивыми жирными следами. Шура продолжал пристально сверлить его своими глазами, ни на секунду не останавливаясь. Ярослав неловко улыбнулся, смотря на свою испачканную футболку, и поднял на Александра глаза. Те ничего не выражали. Страшно. Пятая ложка никак не хотела заходить в рот, сжатые губы не хотели размыкаться, как бы Слава не старался. Из глаз скоро потекут слезы от нарастающей паники. Он бил горячим металлом по своим губам пытаясь втиснуть туда еду, но сомкнувшиеся зубы все равно не пропустили бы дальше. — Ну, все, тише, Слав. Право слово, не надо себя так заставлять, если не хочешь, — мягко проговорил Шура, аккуратно забирая ложку и кладя ее обратно в суп. Вздох облегчения сошел с его губ. — Сегодня я допоздна, поэтому там в холодильнике еще есть курица с рисом и суп. Надеюсь ты поешь и без моего напоминание, — сказал Шура, накидывая на себя белую рубашку. — Конечно, — с опущенной головой подтвердил Ярослав. Посмотрев еще немного, как Шура собирается на работу, он наконец услышал хлопок, закрывающейся двери. Он остался один. Теперь можно вдохнуть спокойно и не чувствовать напряжение от постоянного контроля. Ярослав тоже начал одеваться для прогулки. Ему не нравилось долго сидеть в четырех стенах. Сразу всплывают мысли о заточении. Надев легкие черные штаны и широкую футболку, Ярослав остановил свой взгляд на мерзком супе и вылил его в унитаз. Взяв собственную связку ключей, сделанную в тайне от Александра, и обувшись, он вышел из дому. На улице светило солнце согревая землю и всех, кто попадал под его лучи. Можно сказать было даже жарко, если бы не прохладный ветерок. Волосы начали неприятно путаться на голове от ветра. Ярослав, нахмурившись, решил пригладить их, но ничего не получилось. «Похоже, отрасли», — подумал про себя Слава и решил направиться туда, с чем связано была его жизнь — церковь. В этом тихом райончике, где они с Шурой жили, он нашел премилую церковь. С невысокими стенами и белым фасадом она навевала приятные воспоминания из его прошлого храма в деревне. Она была маленькой, и прихожане обычно были одни и те же. Такие церкви совсем не похожи на огромные расписные соборы, отделанные золотом и архитектурой прошлых лет. Многие такие соборы давно стали не домом молитв, а памятниками искусства и истории, что ж это неудивительно. Люди всегда хотели сделать что-то красивое и благородное для Бога. Хотя нужны ли Богу драгоценные камни вместо дома? Но эти малые церквушки его всегда поражали. Они были уютными, а не величественными, словно ты стоял в ногах у Всевышнего и мог прикоснуться к его стопам. Открывая двери и заходя в притвор Ярослав почувствовал родной запах ладана. Пару свечек стоящие по подсвечникам плавились от жара огня. А на выкладных фресок солнце интересно переливалось, оставляя на полу разноцветные тени. — О, здравствуйте, отец Ярослав! — подбежал парнишка лет семнадцати с прямыми русыми волосами и теплыми карими глазами, Митрофан служил пономарем, помогал со всем чем мог в церкви. — Ну, что ты, Митя. Я же сейчас не служу, — застеснялся Слава. — можно просто Ярослав. — Да, что вам отпираться отец Ярослав! — задорно продолжил Митя, не понимая, чем не угодил титул священнику. Но, весело хмыкнув и дернув плечами, он в своей непосредственной манере пошел дальше протирать иконы. Оглядев церковь и не найдя никого нового, Ярослав поздоровался с прихожанами, что подходили для благословения и кивнул пару бабулькам, сидящим на лавочках. Присев на одну из таких пустующих, Слава с наслаждением потянулся и наконец ощутил покой. Умиротворение в душе в доме Господа легко получить, поэтому он обожал бывать в храме, лучше всего было в нем жить. Но из-за недавних событий такой роскоши Ярослав больше не мог себе позволить. Шура категорично был против церкви.

***

Шура говорил, что этот плохой опыт сильно сказался на мне. Но я не знаю с чего он так подумал. Может это отец Агапий? Потому что только он вызывал какие-то негативные эмоции, но он уже мертв, так зачем продолжать прятаться? Такой уклад мне не нравился, но что я мог поделать? Когда мы встретились с Шурой, были много разговоров и извинений, но первое требование, что выдвинул он при нашем воссоединения — это полное послушание. Шура что-то говорил про психологию и недостаточную у меня эмоциональную составляющую. Бред, я, как служитель Бога и монах не подвержен многим страстям от того у меня много отсутствовало обычных грехов, и потому был я похож на человека странного и непонятного. Шура, однако, все разрешил по-своему и сказал, что будет воспитывать меня, если этого не сделали в моем детстве. Скоро перевалит за пять часов и солнце медленно будет садиться, опуская темень на улице и приход различных нечистых существ, в основном Александра. Поэтому поставив свечку за упокой и немного помолившись за души бессмертные, уверенным шагом направился домой. Первый квартал, второй, заворот за угол на более оживленную улицу. Я захотел прогуляться около набережной, находившиеся недалеко от нашего дома. Красивые лазурные переливы речки умиротворяли, они, как и я никуда не спешили и качались медленно словно вальсируя. Заходящее солнце переливалось на них золотистыми бликами, делая игру воды еще более завораживающе. Только неприятное чувство от красных оттенков, появляющихся на воде, выводили меня из состояния созерцания ее часами. Смерть Александра. Я снова ее не кстати вспомнил, в последнее время все чаще. Она выглядела, будто он правда умер. Мой шок, не знал границ, когда я увидел его живым, сначала подумал, что обознался. Но он знал все те вещи, которые мог знать только мой Шура. Переведя взгляд направо с речки на шумную компанию, я с тоской взглянул на вокзал, возвышающийся своей многомасштабной архитектурной работой над всем остальным, он ярко выделялся и напоминал об утраченной свободе возможностей. Я пытался сбежать чего греха таить, вот только мне это никогда не удавалось. Каждый раз Александр меня находил с премилой улыбочкой, обещающей сдать меня в психушку, если еще раз убегу. Я запомнил наизусть, что класть в рюкзак, когда ходит поезд, его маршруты, часы работы Шуры, и в какие дни он может вернуться пораньше. Не важно куда ты бежишь, он догонит тебя. Звучит очень похоже на моего отца, хоть он никогда и не гнался за мной, но я знал, если бы он захотел узнать обо мне все включая адрес проживания, он бы узнал. Еще один поворот направо и вновь тихая улица с аллеей. Милый парк с гуляющими семьями, с детьми и собачками. Вся атмосфера была уютной и семейной. Наверное, Шура специально прикупил здесь квартиру, чтобы я адаптировался под «нормальные семьи», учась у наших соседей? Но мне это мерзко, противно. Захожу в прихожую и кладу ключи в специальный кармашек в шкафу. Проходя дальше, зажигаю себе свечку и достаю свой любимый молитвослов. Время пролетает незаметно за прочтением. Вот, уже слышатся очередной хлопок закрывшейся двери — Шура вернулся. — Привет, дорогой, что ты сегодня ел? — нежно спросил Александр обняв меня со спины. Точно еда. Шура уже месяц пытается вбить мне привычку есть днем, но я постоянно забываю, а организм и не требует. Он положил руку мне на живот похлопав ладонью с жалостью произнес: — Все еще худой, — цокнув он отстранился и направился в сторону кухни проводить ревизию продуктов. По его тяжелому, но несколько наигранному стону, можно сразу догадаться, что Шура недоволен не изменившимся количествам еды, хоть уже и почти смерившимся. — Я что плохо готовлю? — обижено проговорил Шура, скрестив руки на груди. Объяснять ему что-то бессмысленно и даже немного бесполезно. Еще раз взглянув на этого качка переростка, так и не поняв, как он смог вымахать из такого милого мальчика, подумал, что слишком твердолобым и упертым сделала его жизнь без меня. Возможно так, он выживал в этом суровом мире. А возможно и нет, все вопросы прерывались на корню тяжелым взглядом и поджатыми губами. Не могу им противостоять, он начинает быть похож на себя прежним, таким обидчивым и беззащитным, что я замолкаю. — Если ты ничего не ответишь, то я правда решу, что плохо готовлю. — Ты отлично готовишь, успокойся, — мягко сказал я ему надеясь, что такой тон прокатит с ним, как и с другими прихожанами. Он закатил глаза и уставил на меня свой скептичный взгляд. Ну, да, правда, что я мог ожидать? Он прожил со мной одиннадцать лет, он знал меня вдоль и поперек и не поверил. Воцарилась так называемая неловкая тишина, в которой на тебя давит чувство дискомфорта и стыда. У меня таких чувств не было, поэтому я смотрел прямо ему в глаза, пока не выиграл в эти гляделки. Он отвел глаза и поморщившись отправился обратно на кухню. — Слав, идти кушать! — прокричал он мне спустя некоторое время. Придя на кухню, я увидел накрытый стол, где с моей стороны находился опять этот пресловутый суп. Садясь и настраиваясь на его поедании, ко мне опять подкатила тошнота от утренних воспоминаний. Взятая ложка не могла ровно держаться и постоянно дрожала от моих рук. Отвращение — противное чувство. Кинул ложку в тарелку с супом, так к нему и не притронувшись. — Я не буду это есть. На меня посмотрели уничтожающим взглядом. — Ладно, хотя бы скажи, что там, — сдался я. — Там все полезное для организма, — закатив глаза сказал Шура. — Да? Но я ни разу не видел, чтобы ты ел его. Глаза Шуры зажглись гневом. А в следующий момент на щеку прилетел удар. Шура никогда не сдерживался, когда бил меня, поэтому голова резко отлетела в другое сторону. Мне никогда не было страшно после смерти матери. Возможно, после ее смерти мне просто не надо было бояться, мне не было за кого бояться. И отец перестал походить на монстра. И отец Агапий никогда меня не пугал. Страх глупое чувство оно меня не преследует. Чувство, которое переполняет — это отвращение. Я вновь посмотрел на Шуру и снова удивился, раньше я считал нас похожими, но чем больше наблюдаю, тем больше вижу, как переливаются в его глазах вся гамма эмоций не свойственная мне. Ужин закончился, как и каждый пятый — грузной тишиной в конце. Меня это не печалит. Я всегда могу найти свой покой в доме Создателя. Но с каждым разом Шуре становится все сложнее выходить из состояния раздрая. Постоянно склеивать себя по кусочкам и прогибаться, наверное, неприятно? Но разве я виноват, что он отдает всего себя этим отношением? Нет, такого никогда не было в былые времена, мы никогда не пытались сделать наши отношения лучше, постоянные упреки и травмы, манипуляции и равнодушие вот, что тогда нас преследовало. Так как же, так получилось, что теперь он обожает меня? Теперь он хочет нечто большее от этих отношений? Люди меняются в жестких условиях, он и сам стал жестче. И сейчас всю любовь он распространяет только на меня? Ложась спать, у меня не было каких-либо мыслей по этому поводу, потому что я не переживал, ведь завтра все равно будет новый день в храме божьем.

***

Утро снова застало меня рассветом. Обычно я был ранней пташкой, когда Шура не пытался затрахивать меня, поэтому аккуратно встав, чтобы не разбудить этого соню, я отправился умываться. Обычный утренний туалет, но он предавал мне уверенности в дне, ведь если я имел право на воду, на зубную пасту, на гель для умывания и прочие штуки, значит я имел право радоваться этому дню и благодарить Господа за еще один благословенный его волей день. Потому что ты понимаешь, что больше не сидишь в грязной сырой клетки, и ты всегда можешь пойти куда угодно. Вроде бы… Но клетки бывают разные, и я еще никогда не сталкивался с той, которая покрыта золотом. Это болью отдает в руки. У тебя есть все блага, но кандалы на ногах все равно неприятно натирают кожу, хоть они и обшиты мягким бархатом. Я замираю с полотенцем у лица, от этой прострельнувшей мысли. Мои глаза не двигаются от подступающей панике. Звонкий скрип — Шура проснулся. И меня отпускает. В дверь стучатся. — Ты скоро? Я со всем внутреннем спокойствие вешаю полотенце обратно и открываю дверь. — Доброе утро, милый, — ласково говорит мне Шура, кладя руку мне щеку и немного нагнувшись он целует меня в губы. — Доброе, — с нежной улыбкой говорю я, — Сегодня на утро яичница, подойдет? — Любая твоя еда подойдет, — с улыбкой шепча проговаривает мне в губы, а после уходит умываться. Стоя на кухне и разбивая яйца на шипящую сковородку, я ясно понимаю, что мне нужен план. Он созрел у меня в мгновение ока, потрескивающие масло навело на интересные мысли, разбивающаяся скорлупа об нож, навеяла приятные воспоминания, а растекшиеся яйцо напомнило мне лицо. Лицо человека, которого я так ненавижу, лицо, которое мне хочется испепелить, вырезать его из подкорки своего разума, чтобы больше никогда не вспоминать. Но я вдруг увидел себя из прошлого, этого храброго и сильного мальчика, что сбегает, не боясь ни грома, ни выстрелов из пистолета. Он бежит в дырявых ботинках промокший насквозь, и он не боится, он хочет жить, а не существовать, он хочет себе счастья. Поэтому под дождем не видно его обжигающих прекрасных слез, бегущих от переполняющего счастья. В глазах зажигаются искры, а на губах растягивается огромная улыбка, даже хочется смеяться. С чего я взял, что сейчас могу позволить спустить свою жизнь в унитаз? С чего я взял, что вода и пища — вот главный рецепт благополучия и счастья? Разве тогда в церкви видя улыбку маленького Александра, я думал о мирской пище? Нет. Так с чего я взял, что человек, что уже не является моим Шурой, должен пытаться меня подавить? Подавить мою свободу? Я прожег взглядом эту несчастную яичницу и глубоко вздохнул. Ситуация в которой я оказался не новая, поэтому становится даже грустно. «Опять побег?» — подумал я с сожалением.

***

Рассвет. Я снова вижу рассвет из окна. Мне нравится наблюдать за восходящим солнцем, что освещает мне новый день. Сидя на кровати в пижаме, не умывшись и не расчесавшись, я предаюсь утренним лучам солнца, поглаживающим мою кожу. Жмурясь от приятного тепла и, расплываюсь в улыбке. Умиротворение…

***

Сидя в моем любимом месте уединения — церкви. Я наблюдаю за совершающемся таинстве исповеди. Вот подходит бабушка в легком голубом платке, она что-то трепетно шепчет батюшки, а на глазах наворачиваются слезы то ли от счастья, то ли от грусти, не понять. Мне доводилось их наиболее чаще исповедовать и слезы всегда вызывали какую-то тоску. Неминуемую приближающуюся смерть. А это мальчик восьми лет следующий протягивает батюшке бумажку, с написанными неровным почерком, грехами. Спустя крошечную очередь священник оглядывается, проверяя нет ли больше желающих исповедоваться, но останавливая взгляд на мне, он кивает с вопросом на аналой. Он хочет… Чтобы я исповедовался? Я даже опешил и тупо уставился на него в ответ. Похоже увидев мое неподдельное удивление, он как-то со смущением забирает библию и крест, уходя обратно в алтарь. С тех времен, когда я служил в монастыре, меня никто больше отца Агапия не исповедовал, так что я был в немом шоке. Рассказать кому-то о своих грехах? Что за ересь, я сам священник, мне не нужен тот, кто может их простить. К тому же… Мне вспомнились люди, полегшие от моих рук. Нет, я их не убивал, то есть может формально — да, но я точно не виноват в том, что они мертвы. Я встаю со своего насиженного места и оглядываюсь в поисках Мити, он вновь чистит какие-то подсвечники. Легким взмахом руки я подзываю его к себе. — Здравствуйте, отец Ярослав! Решаю пропустить его ненадлежащее обращение. — Как работа? — Да, разве это работа? Я в радость все это делаю! — Ты получаешь за это деньги, — холодно я посмотрел на него, он похмурнел. Меня начинают доставать эти жалкие читаемые люди. Разве я мог предсказать, что сейчас он спросит то что мне нужно, не будь так легко? — Что вам от меня нужно? — я сглотнул, Боже, почему-то мне резко захотелось впечатать его головушку в стену. — Просто, покажишь подвал? — губы растянулись в аскале, глаза прищурились от наигроного веселья. — Вы слишком много просите не называя цену. — Моя цена тебя устроит. — Семьсот рублей! Я кидаю взгляд: «Аля, ты слишком сильно загнул цену». — Вам все равно нужен подвал. Так что у вас нет выбора. Я закатываю глаза. Но киваю в знак согласия. Спускаюсь за ним в подвал и не вижу ничего сверхинтересного. Обычные обшарпанные каменные стены, покрывшиеся кое-где плесенью, но в целом он выглядел довольно уютно со всеми этими деревянными ящиками и коробками, занимавшими большую часть помещения. — Да, он выглядит хорошо, — со вздохом проговорил Митя, прищурившись от каких-то своих мыслей. — Всего лишь полтора года назад тут произошла довольно ужасная история, а уже все чистенько и аккуратно, — он усмехнулся и растрепал свои волосы. — Да, не берите в голову, я и сам знаю не так много. Было что-то про ребенка, который тут жил, — он повернулся ко мне улыбаясь. Мне было без разницы, да я и не спрашивал. — Да, спасибо, что показал мне, — моя рука зарылась в карман и достала две смятые бумажки по сто рублей. Я всунул их ему в руки и направился на выход. На его возмущенный крик я решил не обращать внимания. То же мне мамкин бизнесмен, не надо ставить свои условия, когда даже не можешь хоть как-то противостоять своему противнику. Выходя, я наткнулся на епископа Павла, который имел довольно большое влияние на эту церковь и рядом стоящие. — Здравствуйте, отец Ярослав. — Вы меня знаете? — я не ожидал встретить кого-то, кто еще знает меня, так что даже забыл поздороваться. — Конечно, вы ведь лучший ученик отца Агапия, царство ему небесное, — он по-доброму рассмеялся и перекрестился в конце. Меня пробрала дрожь и холодок прошелся по спине. Откуда он знает отца Агапия? Он его друг? А если друг, знает ли, что я его убил? Почему он улыбается? Почему он смотрит на меня? Что ему надо?.. — Отец Ярослав? — Да, извините, мне надо уже спешить. Я ушел как можно скорее, потому что мне было страшно. Страх — это единственное в чем я могу сам себе сознаться. Я постоянно боюсь. Может именно поэтому, я стараюсь бежать куда-то? Может именно поэтому, я двигаюсь и живу? Потому что не смирился с той жизнью, что у меня была, потому что не стерпел, что моя жизнь — это бесцветная коробка с закрытой дверью? Да, я сломал бетонные стены, чтобы выбраться из клетки куда меня засунули. Отец — это слово значит для меня почти жизнь и смерть, я живу потому, что так решил отец, я мертв потому, что он решил меня похоронить. Я куда-то бегу потому, что он сказал мне бежать, я чего-то боюсь потому, что он мой главный страх. Но мысли сбились, так же резко, как и мое дыхание. Порядок пришел в мой разум. Мне не стоит бояться отца Павла, если он знает это имя — значит он подделка. Вновь приветливый берег, аккуратные улочки с выложенной плиткой, подстриженный газон, чистые скамейки и милые старинные постройки разноцветных пастельных тонов. Я пробегаю их мимо, стремлюсь убежать из дома, что сдавил мне грудь. Сложно дышать. Я слышу слабый хруст ребра. Мой поезд в пучину смерти объявили.

***

Первое, что замечаю, подходя домой это черный валящий дым, что темнее ночи на улице, он не развивается по ветру, а словно сильный смог надвигается закрывая звезды и луну. Я спешу в его направлении, нехорошее предчувствие охватывает мое естество. Вот она церковь, куда ходил Слава в тайне от меня. Но она горит алым ярким пламенем. Огонь сжигает все на своем пути, не оставляя ни капли надежды. Крест в окантовке алого огня, словно охвачен гневом Божьим и горит по наши души. Это выглядит пугающе. Оставшиеся бревна, уже скоро обвалят весь верхний купол на нижние этажи, разрушая еще больше оплот Божьих молитв. Мигающие сирены ты замечаешь не сразу, но они повсюду. Заливают землю алым и синим творя какофонию цветов. Вспоминаю разговор со Славой за несколько дней до этого: — Разве нам не нужен бензин? Я давлюсь едой, не ожидая услышать такой вопрос от Славы. — Зачем это еще? — хрипло проговариваю я. Он нахмуривает брови и поджимает губы. — Ты не помнишь? — Что?.. Не помню? — Неужели, мой глупый малыш, все забыл? — улыбаясь проговаривает он, а я теряюсь, не вспоминая никаких важных дат на ближайшее время, для которых нужен бензин! — Слава? — кротко спрашиваю я. — Богу. Я решил промолчать. — Ты ведь помнишь, что перед богородичными праздниками… — дальше я его не слушаю, предпочитая быть в своих мыслей, пока он говорит очередную хрень про Бога. Ну, вот кто, Господи блять, его сподвигнул на веру в инопланетную хуйню? Вроде бы из такой приличной семьи пришел, dannazione… Трезвон мобильника прерывает мои мысли и я, вскакивая, несусь к нему. Тот диалог был странным, но я не придал ему значение и купил Славе бензин, сейчас становится понятно, для чего он был необходим. Я быстро оглядываюсь и кроме пожарных, тащащих шланг, замечаю несколько полицейских, разговаривающих с тем, кто мне нужен. Митрофан Сорокин — пономарь и служащий в этом храме, что-то с округлившимися глазами и трясущимися руками пытается рассказать копам. Я подхожу к нему широким шагом. — Разве вы не все? — с серьезным выражением лица спрашиваю у сотрудников правопорядка, при том крепко хватает парнишку за плечо. Они тушуются и отходят. — Тебе нельзя рассказывать про Ярослава, — шепчу я ему на ухо. — Ты что совсем с катушек съехал! Я не собираюсь покрывать этого психа! — в истерики и слезах прокричал мне в лицо Митрофан. — Мы об этом не договаривались. — Да, мы, блять, вообще о таком не договаривались! — и, резко вскидывая руку, показывает на горящую церковь. В этот момент последняя балка не выдерживает и тяжелый купол падает прямо вниз. Митрофан смотрит на это затаив дыхание, глаза стали еще шире, а руки прижались ко рту пытаясь сдержать крик отчаяния, слезы так и продолжали идти. Его дом разрушен. Разворачиваюсь на каблуках и спешу туда, где может находиться моя пропажа, оставляя позади себя разрушение и скорбь.

***

Я помню, как открывается входная дверь. Мы с мамой замираем в той позе, что были. Она аккуратно снимает ладонь, лежащую на моем детском теле, чтобы ни одна пружина в кровати не скрипнула. Его тяжелая поступь слышится из коридора. Моя мама поворачивается на кровати, и теперь она лежит напротив дверь, чтобы первую заметили ее. Она всегда закрывала меня своим телом. Эта хрупкая беспомощная женщина никогда не кричала и не стонала, а лишь тихо плакала, лежа под ногами избивающего отца. И сколько бы ни проходило времени, он никогда не трогал меня, но избивая мать перед моими глазами, он наносил моей психики намного больше травм. Возможно, именно в те моменты во мне выстроилось понимание, если я хочу быть сильней — я должен быть, как папа. Дверь с неприятным скрипом отворяется, но я уже привык к различным скрипам и сломанным вещам, потому что у нас в доме ничего и никогда не менялось. Он входит в комнату, опять со своим без эмоциональным лицом. Мне всегда было сложно понять, что он чувствует. Моя мама, глотающая крики и слезы, мой отец, закрывающий гнев и злость, и я непомнящий их улыбки. Я рос там, где эмоций будто не существовало, но все строилось на них. Любовь моей матери и ненависть отца. Почему-то же они это делали? Почему-то они продолжали жить, сосуществовать друг с другом? Ведь моя мать полюбила этого бесчувственного мужчину. Ведь мой отец полюбил эту напуганную женщину. Но больше всего меня охватывал страх, что они стали такими впоследствии чего-то. Было что-то, что их сломало. Трагедия. И теперь глядя друг на друга они ищут, стараются отыскать прежних веселых и счастливых себя, но не находят. Я перевожу взгляд на маму, что-то не так в ее глазах. Они странные. Мой отец подходит ближе. Замах первый — удар по лицу. Замах второй — второй удар. Третий. Он переводит взгляд на меня. У моей матери течет кровь из носа. Он в первый раз собирается избить и меня. Я зажмуриваюсь, потому что единственные мои знания о побоях — это только, как их принимать. Но кто-то резко меня хватает за руку, и мы куда-то несемся. Открывая глаза, я замечаю лестницу. Лестницу, по которой мы ходим вниз на улицу! Я ускоряюсь, стараясь бежать в одном темпе с мамой, но никак не могу ее догнать. Своей рукой она крепко держит мою продолжая быстро, чуть ли не волоча меня по полу, идти куда-то. Спустя какое-то время мы выходим в город. Плутая по незнакомым улочкам, подходим к большому красивому зданию с огромными часами наверху. Чувство радости и свободы меня переполняет, хоть своим маленьким мозгом и не до конца понимаю от чего. Когда мы заходим в это здание, меня встречает много народу, шум и гам. Многие люди о чем-то переговариваются, держа при себе большие чемоданы и распирающие сумки. Мы с мамой резво подходит к стойке с большим электронном табло, сверху на котором циферками выведены часы отправления и прибытия. В таком месте я раньше никогда не был, а мама, пока переговариваясь с женщиной за окошком берет две бумажки, улыбается мне слабенько и оглядываясь, идет на свободные скамейки. — Ну, вот, сынок, это билеты в наше будущее, — ее хриплый и сухой голос был мне родным и успокаивающим, она протягивает, мне две эти черно-белые бумажки с напечатанным текстом. — Что это? — шепеляво спрашиваю я, поднимая на нее свои голубые глаза. — Билеты. Это такие бумаги, которые ты даешь дяде проводнику, и он увозит тебя далеко-далеко. — Далеко-далеко от папы? — невинно спрашиваю я, видя как лицо моей матери разбивается в дребезги, оно каменеет и застывает той разбитой маской. А я сижу, размахивая ногами и сжимая в руках билеты, не видя смысла в ее чувствах. Но она берет мою ладошку и стискивает в крепком захвате, от чего я хмурюсь. — Да, далеко-далеко от папы, — ее голос надломден, наверное, как и психика, сильнее чем обычно. — Теперь нас никто не доста... — ее прерывает голос, на который она резко вскидывает голову. — Здравствуйте, синьора Токарева и юный синьор, — прозвучал сзади нас елейный голос с акцентом. Я обернулся посмотреть со всем своим детским любопытством и увидел красивого блондинистого парня с яркими зелеными глазами, не предвещающие ничего хорошего. — Я от вашего отца.

***

Меня выдернуло из воспоминаний громкий скрипучий голос объявивший прибывающий поезд. А в детстве мне казалось все сказочным. Теперь эти постоянно бегущие и кричащие люди, которые опаздывают и роняют мимоходом все, что у них на пути включая собственные сумки, похожи на грязных тараканов. Я сжимаю в руке билет. Мой билет из родного города-клетки. Продуманный до мелочей план должен сработать, ну, должен! Я не мог просчитаться, ведь был бы полным глупцом ошибись и потеряв свой последний шанс. Но слыша топот каблуков, эту легкую поступь, я сжался в комок. — Привет, Слава, — сказал мне он, а я боялся повернуть голову. — Пошли домой. Разве клетка, которая меня ждет, не та от которой я бегу, так почему я не сопротивляюсь? Почему я позволяю ему вести себя, ведь надо просто вырваться. Вырывайся! Но мое тело не поддалось. Ох, все ясно, это страх. Без какого-либо сопротивления он доводит меня домой. Мне страшно, ведь сразу вспоминается детство, проведенное в беспомощности. Как только закрывается дверь я словно выхожу из транса. И вот тогда на меня накатывает злость. Черт возьми, как же я его ненавижу! Я в ярости бегу в спальню. Всполошив подушку и выудив из нее мой пистолет, я наставляю его на человека, стоящего в проходе комнаты. — Что решил меня окончательно застрелить, Ярослав? — улыбаясь говорит он, насмешливо поднимая руки в знак поражения. — Кто ты, блять, такой? — глаза застилает холод, который всегда приходит после бушующей ярости. — Слав. — Кто ты, блять, такой я повторяю! — уже кричу я с невообразимой силой мне нужно узнать кто же это такой. — Что не так? — спрашивает он серьезно без намека на смех. — Меня, блять, не зовут Ярослав. — Что? Мы застываем. Его глаза в неверии уставились на меня полностью игнорируя все еще заряженный пистолет, направленный в его сторону. — Нет, этого не может быть… — пытается подобрать объяснение, но я его перебиваю: — Мое имя — Владислав. Он заливается хохотом, складываясь пополам и продолжая смеяться широко раскрыв свой рот, кажется даже слезы выступили у него на глазах. Это не истеричный смех, это самый настоящий смех веселье после удачно рассказанной шутки. — Ла-адно, — тянет он протяжно, еле успокаиваясь и вытирая свои глаза от влаги. — Я перепутал. Я больше не собирался ждать, подбежав, я ударил его ручкой пистолета по лицу. От чего полилась кровь из его носа. Потом следующий удар прошелся по виску, он упал на колени, вытирая свой разбитый нос. Улыбка так и не сошла с его лица. — Кто ты такой? — спокойно спрашиваю его наставляя дуло в голову. — Александр, — с издевкой проговаривает он. Что-то щелкает в моей голове смотря на его сумасшедшие мазохистские глаза. — Ты от моего отца? — от моего вопроса он заливается еще одним смехом. — А знаешь надо было получше узнать у того паренька о тебе, а то только и говорил отец да Слава, — дрожь прошибает мое тело. Я так и знал, еще в первый момент встречи, я понял он как-то связан с Шурой. — Что ты с ним сделал? — давлю ему в окровавленный висок — удар содрал кожу. — Ничего, Боже, этот маленький малыш сам все выложил. Ты думаешь твой отец за тобой не следил? Следил, конечно, и это ведь мы выловили тельце того мальца. Заперли в подвале, но, к сожалению, он был не так силен морально, и доброму, понимающему мне, он все рассказал о своей пылкой невзаимной любви и ненависти к своему отцу, — передразнивая тон Шуры, в конце он словно выплевывал каждое слово мне в лицо. — Не надо, на меня так страшно смотреть. В конце концов мы отпустили этого паренька с миром, только забрав его личность, которую он с радостью нам отдал… За пару тысяч купюр, как какая-то шлюха, — в конце улыбаясь еще больше выдал он. А моя злость выступала все сильнее, сжатые скулы и скрип зубов эмаль об эмаль, вены казалось вздулись от переизбытка крови в мозг. Я избивал его от всей души, чувствуя некое наслаждение от мести за Шуру. Крови брызгала во все стороны от его лица и моего стертого в хлам кулака, она окрашивала его и мое лицо в грязную, порочную картину. Спустя какое-то время я выдохся, и уставился своим пустым взглядом в стену, переваривая новые сведения. — Кстати, твой отец хотел с тобой пообщаться, — и начал гоготать этот ненормальный своим окровавленным ртом, все же я не сдержался и выбил ему пару зубов. Я медленно поворачиваю голову смотря на него в замешательстве, слабо воспринимая информацию на свою голову, еще не отошедшую от недавних эмоциональных потрясений. И тут же слышу визг шин, подъезжающих к дому. Я ненавижу тебя Александр.