Забытое село

За окном ночь. И яркие краски от домов проносятся мимо моих глаз, не заставляя запоминать их. Звезды возможно уже рассыпались по небу и сверкают своими безграничными лучами дошедшими до людей, но из-за света домов этого нигде не видно. Я устало прикладываюсь к окну машины и все больше начинаю ненавидеть поездку, в которой стал безвольным участником. «Зачем я только пошел за ним тогда», — крутился мой вопрос в сожалении на протяжении долгого времени. Хотел узнать, что с Шурой? А оказалось, чувств к нему давно нет и на кладбище он может не похоронен, но в моей душе давно. Так что, все произошедшее дальше словно происходило по инерции, а не от реальных действий. Звучит грустно, хоть и сложно понять эту человеческую систему мышления, паттерны, которые выстраиваются в твоей голове мозайкой, когда нибудь снова встанут картиной запуская один и тот же сюжет на повторе приводящий к плачевным последствиям. Так скажите, зачем мозгу нужен подобный сюжет? Чтобы почувствовать себя в привычных условиях? Смешно. Привычные условия, где я жертва, а мой противник — маньяк держащий меня в заперти? От такого хочется рассмеяться. Но вслух нельзя. Потому что рядом сидит тот кого я больше всех ненавижу и презираю — Токарев Григорий. Имя у него конечно ужасное, просто блевать тянет, я бы так и сделал! Но из-за неудачного стечения обстоятельств, оно еще к сожалению является моим отчеством. Оглядываюсь на него аккуратно и замечаю, как он достает из своего кожаного портмоне маленькую украшенную изумрудами шкатулку. В ней оказываются большие кубинские сигары, которые он без зазрения совести поджигает какой-то невъебенной металлической зажигалкой. Все так и кричит о его богатстве и достатке. Начиная с porsche в которым мы сейчас едим, костюма от louis vuitton и часов rolex, заканчивая аккуратно подстриженными ногтями и появившейся характерной манерной ноткой, что раньше я никогда не видел. Этот человек изменился. А удушливый запах табака с непривычки начал мне свербить в носу. Неприятно. — Может откроешь окно? — рявкнул я, не сильно задумываясь о своих манерах. Он лишь с долей секунды взглянул на меня, а после повернул лицо к окну, автоматически начавшемуся открываться, и выдохнул дым в образовавшеюся маленькую щелочку, в которой он не за чтобы не поместился, потому отскочив от стекла снова наполнил салон. Я лишь хмыкнул на это. Что-то в людях совершенно не меняется, например, их скотский характер. — Это все было обязательно? — задаю ему вопрос, не надеясь на какой-либо ответ. И слышу от него только симметричный смешок. Поглядываю своими льдистыми глазами на него, и вижу в ответ такой же изучающий взгляд. Все же двадцать лет прошло с тех пор, как я сбежал из дому. Думал он умрет, а он вон как вымахал. Хотя по морде вижу размышляем мы об одном и том же. — Обязательно было этого сукина сына притаскивать? — решил задавать вопросы конкретнее, чтобы наконец услышать ответ. — Мне он честно, как только появился в твоей команде, сразу не понравился. Еще пару хмыков исходит от этого дятла надутого. — Я знаю, — соизволил он что-то сказать, а в голосе слышаться не свойственная ему хрипота, что не нашутку меня насторожило. — Потому и послал. Хочется ему вмазать после таких слов, чтобы в следующий раз думал получше. Но к сожалению ударь я его хоть раз и его охрана, сидящая на переднем сидении меня убьет. — Ты мог просто подойти и поговорить вместо всех этих манипуляций, — вздыхаю я устало от разболевшейся головы. — А ты бы пришел? — говорит он своим серьезным тоном, смотря пристально на меня. — Я и сейчас здесь в заложниках, — пытаюсь отшутиться. — Ты в любой момент можешь уйти, — предлагает отец, показывая рукой на дверь. Ну да, конечно, спасибо большое, выпрыгнуть из мчащейся машины, мне еще не хватало. — Посылаешь меня на смерть? Григорий лишь улыбается в ответ. — Зачем надо было следить? — задаю более интересующий меня вопрос. — Ты мое детеще. Я не могу не следить. Мы замолкаем на некоторое время, потому что не вижу смысла пока еще что-то спрашивать. За окном бурлит жизнь: молодые люди снующие туда сюда с банками пива, ребята танцующие под музыку с рядом различными светящимися светодиодами, кто-то гуляет наряженный в костюме, а кто-то решил заснять свой ночной влог. Они веселятся, танцуют, бухают. Их вечер проходит мимолетно, как и день, как и жизнь. Она течет словно вода, куда-то постоянно бежит и несется сбивая на своем пути препятствия. Я тоже проношусь с великой скоростью мимо этой частицы жизни. И замечать должен был лишь обрывки цветов и образов. Но вижу, как в остановленной съемки все в мельчайших деталях, могу разобрать каждое мерцание телефонов и каждый брызг от пива. Словно моя жизнь остановилась, и так долго смотря мне начинает наскучивать этот обычный пейзаж ночного города с этими людьми. Я словно смотрел годами на одну и ту же картину, не найдя в ней ни какой новый смысл, мне она наскучила. И каждый мимолетный блеск жизни растягивается в огромную временную пропасть из которой мне так сложно вылезти наружу. Мой мир спокоен и неспешен, он замерший в льдине времени и его потрясти может только страх. Чувство вырывающее меня из обычной корки сна, из моего примерзшего состояния. Оно ломает лед, рассыпая его на разные кусочки, заставляя активизироваться моему мозгу, начать снова жить. — Где сейчас Шура? — задаю самый важный на данный момент вопрос. — Прожигает свою жизнь в клубе, как и весь остальной молодняк, — я недовольно цокую на это заявление. Благо спустя еще пару затупов и молчаний, я смог разговорить отца и выведать информацию. Все оказалось намного прозаичней. Стал следить мой отей не так давно и просто хотел проверить, как жизнь, но узнав, что я нянчу ребенка, решил понаблюдать получше, и тогда захотел попробовать встретиться со мной с помощью манипуляций, а как же еще. В общем выловили они еле живого Шуру, откачали да отдали этому херу Александру. Александр — подчиненный моего отца родом из Италии, и он был тем человеком словившим нас на ЖД вокзале. Других попыток кроме этой мама не предпринимала. Хотели сначала запугать Шуру, но он оказался парнем простым и выложил всю свою жизнь, не обращая ни на что внимания. В конце продал свою «личность» и получил неплохие деньги. А Александр, решив, что с Шурой достачно похож хотел меня обмануть таким образом запугать и отвести к отцу. Но вот незадача когда меня пугают я бью в ответ, больно бью. А зачем я пошел за ним зная, что это не Шура? Не знаю. Может чувство любви и привязанности? Все таки Шуру я любил, Шура был моим маленьким мальчиком, так что наверно именно из-за этого я тогда и пошел. Но после осознав тщетность своих попыток, что-то узнать хотел уйти, да вот не получилось. — Мне нужно в тот клуб. — Нет, сначала тебя надо привести в божеский вид. Сколько еще будешь расхаживать, как нищий в своих обносках? — Обносках? Последний раз когда я тебя видел, ты даже этого позволить себе не мог, не то что сигары или крутую машину, — всплескиваю от недовольства руками. — Я достаточно вырос, — прищурив глаза сказал Григорой. — А ты должен прекращать делать вид будто не знаешь о завещание отца Агапия, — немного замявшись он добавил. — Ведь так его звали? Я закатил глаза, но замолчал. Этот ублюдок оставил мне в наследство его монастырь и кучу благотворительных счетов. Нельзя было сказать, что раньше у меня не было денег. Были, в церкви всегда есть деньги, особенно если ты находишься под покровительством, кого-то столь уважаемого. Наконец машина начала сбавлять скорость и останавливаться около какого-то здания. Взглянув на Григория, я увидел, как он прокашлялся от дыма и уже явно не таких хороших легких и вышел из машины. Последовав за ним, я не смог не съязвить ему. — Поменьше бы ты курил, а то задохнешься как-нибудь своим же дымом, — оглядевшись по сторонам и найдя домик с неоновыми вывесками, как нечто схожие с баром, я решил уточнить, — Это твой бар? — легкий кивок был мне ответом. И вместе мы проследовали внутрь. Интересно, почему именно бар он решил построить? В детстве я никогда не знал своего отца. Не знал его предпочтения и мысли, что ему нравится. Я лишь анализировал его. Но по правде говоря не понимал, почему он избивает меня, маму. Как он в принципе стал наемным убийцей и почему решил связать с этим всю жизнь. Зайдя в душное жаркое помещение, наполненное различным неоновым светом и дымом, захотелось выйти. Никогда не любил подобные помещения, но Григорий начал пробираться сквозь людей в сторону лестнице, я не отставал. Зайдя в вип комнату, где было также невозможно дышать и сидел какой-то курящий мужик, отец пригласил сесть за стол. — Ты должен выбросить весь этот мусор из головы, который дал тебе отец Агапий. — Я тебе ничего не должен. Где Шура? — Хм, этот милый стервозный мальчик? Ха, ты правда думаешь, что он тебя любил или что-то типа того? Как хоть кто-то может полюбить тебя? Не смеши меня, пожалуйста. И слушай, что я тебе говорю. Слышать это было больно и очень обидно, нет, я не верю, что он меня любил. Я знаю это, его чувства не были подделкой. — Прекрати на меня бросаться, щенок, — и рукой грубо отодвигает мое лицо в другую сторону. — Твой Шура в каком нибудь клубе сейчас сидит да сосет чьи-то члены. А ты тут убиваешься.

***

С силой захлопнув дверь машины. Я вышел из нее представ перед обычным зданием в два этажа. Наверху висела вывеска «Together», а пониже то появляющийся, то исчезающий значек бокала. На темной улице они ослепляли своей яркостью. Подойдя поближе встретил кучку людей тусующихся у клуба что-то поджигающих и курящих. Ничего необычного всего лишь нарики. На входе не было охраны, так что я беспрепятственно зашел со своим израильским узи за поясом. Столики с сидящими людьми и бухающими за барной стойкой меня не заинтересовали, так что я отправился вверх по лестнице на второй этаж с приватными комнатами. 414 — номер застрявший у меня в голове. Комната под номером четыреста четырнадцать был всего лишь мимолетным звуком сорвавшийся с губ моего отца, но я запомнил четко и ясно. Комната, где возможно мой сын продает свою честь и совесть. Где он губит свою жизнь. Триста пятнадцать, триста семнадцать, врезаюсь в какого-то человека, извиняется, я лишь киваю головой, у меня нет времени для него или для какого нибудь еще, у меня есть только чертова цель —дойти до комнаты четыреста четырнадцать. В мысли неприятно лезут воспоминания про солнце травку и лужок. Сидишь и слушаешь песнь горлицы, рядом стрекочут стрекозы, и так спокойно, по природному тихо. Уютно рядом привалившийся Шура чирикает что-то про своего друга Петю. Ну, разве не жизнь? Разве не счастье? Счастье, великое счастье иметь рядом любимого человека. С такими мыслями и с покрасневшими глазами я подхожу к двери с номером четыреста четырнадцать. Когда за поворотом ручки кроется твоя правда, желание уйти становится все сильнее. А нужна ли мне правда? Говорится, что лучше горькая правда, чем сладкая ложь. А если за правдой кроется двенадцать лет твоей жизни? Надежда, что тебя кто-то мог полюбить, что отцовское «Ты — монстр» вовсе было и не про тебя? Но разворачиваться поздно и смахивать слезы заплаканным платком, потому я дергаю ручку. И замираю не дыша, смотрю, как дверь отворяет моему взору правду в виде голого Шуры. Он сидит на каком-то жирном уроде, что подскакивает стоит двери открыться. И Шура вслед за ним словно болванчик поворачивает голову прямо в сторону двери, напираясь взглядом на дуло автомата. Как жаль я тогда тебя не убил. — Владислав? Что ты тут делаешь? — я стою, молчу, пытаюсь подобрать слова, но они все разбегаются, — Ха, что пришел меня добить? — насмешливо смотрит он на меня, намекая взгляд на дуло узи. — Я любил тебя… — Боже, не говори ерунды, если это была любовь, то я гребаный девственник. Ты ведь просто лицемерный психологически нестабильный ублюдок, ведущий себя, как твой конченый папаша. Больно. На самом деле правда больно. До чего же могут довести близкие люди, как могут так хитро надавить на все больные точки, чтобы чувствовал ты себя очень паршиво, даже хуже чем паршиво. Словно и не за чем были те года, те летние деньки на травки, те вечера у речки, и завтраки, обеды, ужины, те поцелуи в щечку, губы. Тот секс, и те объятия, и та любовь, сверкающая в его глазах. Прости, мой маленький воздушный ангел я потерял тебя, сидящего во дворе храма на траве в милой футболке с облаками, с впервые появившимися у тебя синяками. Прости, я не уследил, как ты уже упал, а теперь предстаешь передо мной черной фурией, грязной и порочной в этой комнате греха. Наверное, только кровь окропившая это место, может его очистить. Она брызгами красиво разлетается по стенам и потолку, ведь я не останавливаюсь, дырявлю все твое тело без разбору, как и тело твоего ночного любовника. Он падает без дыхания, а твое тело рухает на белые чистые простыни. Теперь с закатанными глазами, не отражающими ничего, ты снова похож на девственно чистого ангела.

***

Ухожу из бара я широкими шагами, стараясь побыстрее выйти наружу, к сожалению эмоции не утихли, только взбудоражились. Прямо перед моими глазами возникает мерзкая усмехающаяся улыбка с человеком, прислонившимся к машине. — Ну, как? Понял, уже наконец, что Шура перед каждым ноги раздвигает, не только перед тобой? — кивает на машину. — Может прокатимся? — бесит. Я стреляю и в Александра. В темноте сложно различить куда я попал, но он все равно падает наземь. Меня это не волнует, у меня есть цель, к которой я иду.

***

Высокие мраморные колонны уходящие вверх в позолоченный купол украшенный гравюрами. Расписные стены и окна с фресками так и отождествлялись с каким-то высшим существом. Вот я стою в этом огромном дорого украшенном храме, без прихожан и почти без священников, он казался еще обширнее и больше. Подхожу к иконостасу в своей черной рясе, не вызывая ни у кого из ближайших молящихся батюшек никаких вопросов. Чуть-чуть оттягиваю рясу, чтобы легче было сесть, и встаю на колени, сложив руки в молитвенном жесте. Да, то что мне нужно было — молитва. Прочитав пару псалмов и постояв так еще немного, понимаю, что совершенно ничего не изменилось, братья так и стоят моляться, кто-то протирает иконы, чтобы снова их поцеловать, кто-то выкидывает догоревшие свечи с подсвечника. А я также спокойно, как и до этого достаю коробок со спичками, поджигаю одну и подношу к своей рясе. Она резко вспыхивает от спирта в которой была намочена, огонь быстро перемещается и на незащищенные кусочки кожи. Горят ресницы, брови, лицо. Пламя застилает зрение, куски волос срываются горящими бомбами с головы, а я вижу перед собой только мироточащий образ Иисуса Христа.

***