За тобой одной иду

Последние две недели над Стамбулом стояли черные густые тучи, из которых не прекращаясь, ведрами лилась вода. Крупные капли дождя, попадая на стеклянные окна дворца, с громким стуком скатывались вниз, оставляя за собой серый след грязной воды. Никогда столица не видела такой продолжительной непогоды — многие горожане списывали это на гнев Аллаха, другие — на совпадение, а некоторые и вовсе не придавали особого значения и равнодушно смотрели на глубокие лужи вокруг своих домов. Несмотря на такую ужасную погоду, в гареме султана для многих был праздник — несколько недель назад пропала без вести рыжеволосая рабыня Хюррем. Уже не надеясь на ее возвращение, Махидевран ликовала и ходила весь день с широкой улыбкой, пока верные Александре люди — Сюмбюль, Гюль-ага и Нилюфер не находили себе места, понимая, что помочь расследованию не могут. Султан на долгое время запирался в своих покоях, сгорая от тоски по любимой женщине. В ушах его, лишь иногда, слышался отголосок звонкого смеха Хюррем; так бывало, что еще и ночью, перед собой он видел ее силуэт, но это лишь была разбушевавшаяся фантазия. *** Она сидела, прижавшись к каменной мокрой стене, поврежденной годами. Перед ней — ржавая металлическая решетка, такая же мокрая, как и вся камера в целом. Вокруг — тишина, лишь только капли воды, стекая с потолка, с громким ударом падали на ледяной пол. Лязг цепей в соседних камерах так пугал ее… Но самым страшным для женщины были мысли: «Почему меня не сковали? Зачем кормят, хоть и объедками? Кому я нужна?» Времени для таких раздумий было достаточно, ведь впереди лишь вечность, ибо надежда выбраться из этого ада угасала с каждым невольничьим днем. Женщина сильнее прижалась к стене, затем дотронулась до нее разбитыми губами. Зачем? Она не знала. Ведь провести в таком состоянии больше недели, намного хуже, чем лишиться здравого рассудка. *** Великий визирь Османской империи осматривал столицу со своего балкона, держась руками за мраморные перила. Под ногами скопилась вода, на что мужчина не обращал внимания, лишь пиная ее с балкона. «Тьфу!» — отчего — то выпалил Ибрагим, вздохнув. «Как хорошо — то… Если б не погода эта идиотская!» Вдруг визирь почувствовал на себе чей — то проницательный взгляд, огляделся по сторонам, посмотрел на верх. Со своего балкона за ним наблюдал Повелитель, вернее лишь оболочка от убитого горем человека. Взгляд его голубых глаз устремлялся то на верх, то вниз, то на задумчивого Ибрагима. «Радуется…» — думал султан. — «Пуще смерти ее ненавидит, у него праздник. У всех праздник. А я скорблю.» Словно прочитав его мысли, грек тихо прошептал себе под нос: «А я тоже скорблю. Только по — своему.» Хюррем была для него злейшим врагом, как и он для нее, но с ее уходом жизнь, и без того «идиотская» жизнь, омрачилась пуще прежнего. Не было подшучиваний, колких фразочек, и даже любимая Нигяр рядом не спасала от скуки. Женщина старалась развлекать своего возлюбленного, читала ему книги, устраивала танцы, делала массаж, но все было бессильно. «Депрессия» — как бы сказали в наше время. «Погода?» — «Она самая». — отвечал сам себе Ибрагим, в сотый раз пытаясь переубедить себя, что тоска его по солнечному свету, а не по злейшему врагу, без которой Топкапы было самым спокойным местом во вселенной. Нарушив тишину на балконе, где по-прежнему стоял Визирь, вошли двое стражников султана с грозным выражением лица. — Повелитель Вас требует, паша. — сказал один из них. Ибрагим резко развернулся, перепугавшись внезапного появления кого-то еще. — Да, — сказал он. — Сейчас подойду. Мы с ним хотели обсудить поход… Мужчина развернулся назад, желая еще немного полюбоваться видом города, продрогшего в дожде. На удивление стражники не сдвинулись ни на сантиметр, чем смутили Ибрагима. — Я же сказал, сейчас подойду. Что стали как столбы? Они, ничего не ответив, подошли к нему вплотную и схватили под руки. — Э-э-э! Куда вы меня! Пусти! Грек пытался освободиться, брыкался как мог, но крепкие мужские руки не давали этого сделать. В конце концов мужчина смирился, понимая, что воле Повелителя перечить он не сможет, но за эти пол минуты Тео прокрутил в голове десятки, а то и сотни причин такого требования султана. Провинился? Чем? Разве только мелочами. Но ведь у Падишаха траур, ему нет дела до гаремных разборок. Остается только ждать своей участи. Стражники привели Ибрагима в покои Повелителя, усадили на колени, пока султан стоял к нему спиной около рабочего стола. «Все повторяется…» — подумал грек, вспоминая, как он стал Великим Визирем Османской империи. От этой мысли его страх начал развеяваться, постепенно переходя в маленькую радость. Но выражение лица Повелителя действительно напугало Ибрагима: темные, большие круги под глазами, как показатель бессонных ночей, осунувшийся взгляд, который при всем этом был полон злости. Огромной злости. — Повелитель, — начал дрожащим голосом грек. — Я… Чем-то провинился? В ответ лишь молчание, и убийственный, строгий взгляд глаза в глаза, от которого Ибрагим невольно поежился. — Повелитель?.. Опять молчание, недолгое молчание, после которого Сулейман заговорил стальным, холодным голосом: — Зачем ты похитил ее, Ибрагим? Сердце внутри сжалось.