Сшей мне новое сердце

Кривой ряд желтых зубов стал настолько привычным, что вызывает такую неизведанную ранее радость. Эти зубы были символов того, что Куникудзуши живой, способен дышать, питаться, двигаться и мыслить без чужого надзора. Он стал человеком, вырвавшись из металлических оков, вешавших клеймо марионетки. Хотя последнее всё ещё характеризует его, но в разы менее контролирующем формате, позволяя быть открытым человеком со своими эмоциями. Мир играл совершенно иными красками, а Куни был художником, обрисовавшим все кругом в пёстрое и разноцветное. На себе юноша и дальше предпочитал видеть более темные тона, в особенности чёрный. И от некоторых привычек, подобных тем, чтобы считать себя не более, чем наблюдателем за ходом жизни, избавиться было трудно, но успех был, виден на лицо, ведь мимика юнца пополнялась на проигрывание новых выражений, как поистине уникальная улыбка. Рот Куникудзуши был невелик, зубы ровные, словно специально заточенные, но такие же маленькие, будто вдавлены на пару миллиметров дальше, чем у обычного человека. Правда на одном переднем зубе был отколот уголок, то ли из-за удара об детские качели, то ли по другой причине, знать которую его не удостоили. Улыбался Куни с видной десной, лишь ещё больше показывая мелкость своей челюсти. Да и сам по себе юноша был довольно миниатюрен: рост составлял не более, чем метр шестьдесят; руки приблизительно пятнадцать с половиной сантиметров, если доверять способностям использования линейки у его дражайшего друга; даже размер стопы был всего-навсего тридцать семь! Видимые черты, отличающие его от других, субъективно непривлекательными качествами, способны привлечь иную категорию людей, чьи взгляды на мир не идут в разрез с полностью пессимистичными или же оптимистичными. Жизнь для них идёт только в тех категориях, увидеть которые способен не каждый человек. Самое странное, мерзкое и безобразное цепляет глаз, как нить иглу, а эгоистичное желание схватить и присвоить себе расползалось по кончикам пальцев. Сжать в своих руках настолько сильно, чтобы остались не только синяки, но и кожа сплелась воедино, пока два тела не сольются вместе, создав отвратительного монстра. Но был ли монстр физической оболочкой? Нужен ли слепок для понимания всех пороков, сидящих глубоко в сердце? Этими вопросами задавался далеко не Куникудзуши. Стоит признаться, что он вообще никогда не задумывался о морали и смысле бытия! Чего не скажешь о мужчине, чья улыбка встречается лучами весеннего солнца, мимолетно рассматривающего каждого проходящего мимо незнакомца. Никто не был совершенен, ничьи сердца не бились в ритм отскакивающих от земли шагов в припрыжку. И это удручающее осознание портило все удовольствие от прогулки, вдохновение уходило с каждой секундой все быстрее, а нутро наполнялось раздражением. «Люди — идиоты!», должны кричать ванладистические лозунги, написанные граффити на кирпичных стенах. И мужчина готов поддержать подобное неподобающее поведение, став не просто соучастником, а предводителем целой команды вандалов! Верить в судьбу — это глупость, а вот в стечение обстоятельств — другое дело. И именно эта минута стала моментом, когда карие глаза, яблоко которых было оснащено множеством лопнувших сосудов, устремились прямо к невзрачной картине в двух метрах от них. Юноша азиатской внешности в инвалидном кресле. Черты лица довольно мягкие, издалека создается впечатление, словно там сидит не человек, а уставшее от жизни апатичное создание, чьи мешки под глазами больше самой головы! На фоне остальных прохожих незнакомец сливался в серой массе, но была видна его душа, наполненная блеском, увидеть который должен увидеть весь мир. Увидеть с таким восхищением, чтобы этот миг был запечатлен в памяти на долгие годы. Длинная фигура парой больших шагов пресекает небольшое расстояние, обхватывая ручки инвалидной коляски. Тихое постукивание неаккуратно стриженых, по большей части откусанных зубами, ногтей, является идеальным звуковым сопровождением для напряжённых нервов инвалида, все тело которого было как гитарная струна. Натянутая в ожидании итога происходящего. Действия незнакомца были пугающими, а тело, казалось, онемело. Ни пальцем не подвигать, ни глазами не моргнуть. Был лишь страх, неспособный предположить следующий шаг "похитителя", двигающегося в спокойном темпе по направлению к одному из переулков. Молчание всегда приводит к наиболее мирному завершению всех фильмов в жанре триллер, где маньяки заманивают своих жертв и давят на них через проявленное чувство страха с инстинктом самосохранения, а значит, если не выдавить из себя ни слова, то все закончится с благом. За ходом путанных и параноидальных доводов, инвалид даже не замечает, когда незнакомец останавливается у кирпичной стены, садясь на корточки перед коляской. Видя его лицо, мысли о жесточайшем убийце лишь увеличились. Лицо бледное с оттенком зеленого, а кожа настолько тонкая, что видны сосуды у глаз; черты сами по себе острые, вытянутые, а когда мужчина поворачивает голову в профиль,продолжая двигать обсохшими и потрескавшимися губами(концентрировать внимание на разговоре не получалось), в глаза бросается удлиненный нос с заметной горбинкой, еврейский. Длинные светло-голубые волосы с секущимися кончиками, спадали на плечи, хотя задняя часть была выбрита. Одежда выделялась нестандартным сочетанием её элементов, как черный костюм в белую полоску, а сверху накинут кожаный жакет ярко-розового цвета. Головным убором была черная трилби вручную на которой вшита белая кружевная полоса. Ноги украшались стандартной моделью оксфордов с принтом крокодильей кожи. — Ты немой и глухой? — за солнцезащитными очками рассмотреть глаза невозможно, но юноша уверен, что они смотрят прямиком впритык, изучая. Их обладатель хмурится, поднимаясь с корточек. Теперь инвалид может лучше рассмотреть выпрямленное тело, отмечая достаточно сильную худобу, высокий рост и длинные пальцы рук, которые легким движение касаются его плеча, дёргая. Озадаченность видна на лице мужчины, склонившего голову набок. Юноша смотрит в ответ, подушечками пальцев прикасаясь к незнакомцу. Кожа холодная, как у трупа. — А ты не восставший из могилы мертвяк? — язвительно бросает колясочник, сбрасывая чужую руку с плеча лёгким шлепком. Так называемый мертвяк улыбается, показывая жёлтый ряд кривых зубов. «Фу», кривится юноша. — Прекрасно! — незнакомец отводит руки, поднимая их над головой, — всё же ты можешь меня слышать и говорить и я, наконец-то, смог акцентировать внимание на себе, — мужчина вскидывает подбородок к верху, опуская руки, лишний раз хлопая ими по карманам брюк. Колясочник лишь смотрит по-прежнему озадаченно, вскинув брови к верху. — Похититель, который пытался акцентировать внимание на себе в течение... — инвалид кусает нижнюю губу, не имея возможности дать точный ответ на то, сколько он здесь находится. Такая неуверенность в окружающей реальности была привычна в более повседневной обстановке, но никак не перед человеком, которого видишь впервые в жизни. Всё происходящее было странным, непривычным и время шло достаточно быстро, чтобы стереться в одну тонкую полосу. Юноша сжимает руками подлокотники коляски, вытягивая шею вперёд. — Обычно жертвы похитителей привыкли кричать, когда их крадут, — смех, выскочивший из растянутого наглой ухмылкой рта, лишь больше раздражал. Стрижеными ногтями колясочник водил по коляске, хмурясь. — Если бы я начал кричать, то ты бы меня убил..! — импульсивный, затянутый ответ, достаточно обдуманный, чтобы быть выдвинутым, как беспроигрышный ультиматум, проговаривается юношей. — Единственное, что я способен убить — это твоё нутро, но никак не материальное тело, — подобные слова удивительны и лишь больше путают инвалида, находящегося в напряжении от поведения незнакомца. Неужели скрытый подтекст означает выпотрошенные кишки? Или ещё хуже — мумификация, как у Фараонов, которые совершались по принципу сохранения внешней оболочки тела, вследствие чего все органы изымались без единой царапины у мертвеца. От представленной ситуации, где его труп лежит на медицинской кушетке, а через нос аккуратно достается мозг, колясочник вздрогнул. — Что за глупости ты несешь? — юноша прикладывает руку ко лбу, отворачиваясь от чужого лица. Вздыхает, даже не надеясь на внятный ответ. — Слушай, я понимаю, что это может быть странно и так далее, но я не убийца и ничего делать не собираюсь, — мужчина скрещивает руки на груди, — теперь, повторю свою просьбу сначала. Последний раз, — незнакомец открывает рот, дабы продолжить говорить, но его прерывает внезапное громкое "стоп". — Повернись ко мне спиной, — спустя несколько секунд молчания, продолжает инвалид. — Чтобы ты наехал на меня коляской и свалил с ног? Или сбежал, — расставив руки по бокам, склонившись ближе к маленькому человеку, незнакомец широко улыбнулся, — как скажешь. Мужчина просьбу исполняет и через считанные секунды стоит спиной к колясочнику, рассматривая асфальт, ставший в один миг настолько интересным, а жизнь, пробегающих около ботинок, муравьев, — такой загадочной! Да и кирпич у здания рядом такой оранжево-красный, что взгляд не отвести. Идеальная атмосфера для начала душераздирающего рассказа о том, что внешний вид инвалида зацепил далеко не в маньячистых, а благих, творческих целях. И его инвалидность, наоборот, только украшает, делая маленького человека прекрасной моделью для примерки новой коллекции мужчины, чье имя — Зандик Айзенберг, как он представился в самом начале монолога. Даже дыхания в ответ не последовало, а Айзенберг все лепетал, да лепетал. Но шум двигающихся колес за спиной, цепляющихся за лежащие на земле мелкие камни, которые вероятнее всего были отколотыми кусочками асфальта, отвлекает чудаковатого человека от своего занятия. — Эй, ты же не думал, что это на самом деле сработает? — Зандик прячет руки в передние карманы брюк, следуя за уезжающим инвалидом. К тому момента, как беглец начинает говорить, они уже выходят на пешеходный переход, двигаясь в том направлении, от которого и пришли. — Изначально я думал, что ты маньяк, ищущий свою новую жертву слишком странным способом, — ещё один толчок колёс руками с тяжелым вдохом, — но теперь понимаю, что ты просто сумасшедший! — Если творчество для тебя сумасшествие, то что тогда — нет? — Зандик поднимает очки на голову, полностью открывая своё лицо. Колясочник не останавливается, выезжая на пешеходный переход с помощью Айзенберга, лишь недовольно ворча на любезные действия со стороны прилипчивого мужчины. — Ты можешь просто перестать надоедать мне и пойти своей дорогой? Сколько ни проси, пыл Зандика Айзенберга потушить невозможно, а своими мольбами о скорейшей приостановке любого из исполняемых им действий, огонь разгорается лишь сильнее, а любое лишнее слово — дополнительные угли. Такая же ситуация произошла и в случае маленького человека, на чью невинную душу навалился весь вес мужчины умноженный вдвое. И понять было можно обе стороны, ведь одна просит о спокойствии, а вторая желает заполучить настолько идеальную вешалку для одежды, что помимо лакированного дерева заметны все живые внутренности и сердце, бьющееся быстро-быстро. А глаза, бегающие из стороны в сторону! Айзенберг в жизни не встречал никого настолько идеально подходящего, хоть уже и возымел команду из трёх человек, отличающихся от обычных людей не только внешними характеристиками, но и они заслужили иного пьедестала, предоставить который, сделанный собственными руками, способен только он. И разве можно отказаться от такого шанса стать больше, чем человеком, вызывающий у других только жалость? Разве не прекрасно открыться не только окружающим под светом совершенно иных прожекторов, но и вырвать свои глаза, заменяя их разноцветными линзами очков? Зандик готов взять каждого из своих подопечных на руки, пересобрав любого из них в иного человека, имеющего возможность превзойти каждого на этой гнилой планете, показать свою искусную ничтожность и криво сшитое, из маленьких клочков тканей, сердце. Миром руководит тьма, а проблеск света в ней — чудо, переродившаяся темень, способная противостоять абсолютно всем устоям нынешнего общества. Может ли планета быть прекрасной, если не детонировать бомбу, взрывающуюся множеством фейерверков, свидетельствующие за собой лишь крики людей в бесконечной агонии. И в тот момент Айзенберг был полностью готов протянуть руку, ведущую в новую вселенную, построенную им самим. Айзенберг останавливается одновременно с инвалидом, обходя его коляску, наклоняясь над ней. Молчание между ними заглушает любые звуки на фоне, а люди, пытающиеся пройти мимо них, вовсе не волнуют. Мужчина моргает раз два, открывает рот, дабы высказать хоть что-нибудь после своих нескончаемых реплик о том, как колясочник важен для его, точнее уже их, общей карьеры, но сразу же замолкает. Хватается за рукав жакета, полностью отрывая его, оголяя пиджак. Разрывает оторванную ткань на две части, одну кидая на колени юнцу, а вторую внезапно обтягивает вокруг его шеи. — Розовый цвет хорошо сочетается с твоими волосами, кожей и глазами, — Зандик тянется свободной рукой в карман жакета, доставая оттуда портновскую булавку, которой и соединяет новое украшение на шее мальчишки. Инвалид сглатывает, ощущая несильное сдавливание от своеобразного чокера. — У тебя тоже глаза красивые, — инвалид еще раз смотрит на лицо, моргая с проявившиеся на лице неловкой улыбкой, — глаз. Глаз красивый, — громкий смех Айзенберга разносится по улице. — Ты не первый, кто поначалу не заметил эту деталь, — мужчина выравнивается, пряча руки в карманы испорченного жакета, и качается на пятках вперед-назад. Серые тучи сгущаются в небе, скрывая лучи солнца, обрамляющие белоснежную кожу двоих собеседников. Мелкие капли начинают падать вниз, образуя множество мокрых пятен на асфальте и людях, — как знал, что стоило поверить прогнозу погоды и взять зонт, — Зандик щурится, поднимая голову наверх, ловя дождь лицом, — может, всё же согласишься работать со мной? — Выбора у меня нет? — юноша стряхивает капли с волос, — я не против. — Быстро принятое решение — это всегда хорошо, — Айзенберг скрещивает руки на груди, опуская взгляд к юнцу, — неужели все обдумал и решил, что ответа от мамы ждать не стоит? — У меня нет матери, — инвалид даже на несколько секунд задумывается о резком отказе от сотрудничества, нахмурившись. Невесомое похлопывание по плечу расслабляет спустя несколько секунд. — Тогда и держаться не за что. Весь мир открыт тебе, — Зандик крепче сжимает юношу, — Скарамучча. — Скарамучча? — Мне неинтересно твоё старое имя, потому что теперь ты вступаешь в совершенно иную жизнь, где законы и нравы отличаются от того, к чему ты мог привыкнуть за долгие годы, — мужчина вновь становится сзади коляски, начиная вести несопротивляющегося Скарамуччу вдоль по тротуару, — теперь все будет совершенно иначе. Так, что люди обычно привыкли называть "беспределом". — Тогда, Зандик тоже не твое настоящее имя? — Скар поглаживает колени руками, даже не всматриваясь в лица тех людей, что расходятся по сторонам, позволяя им занимать "центральную полосу". — Настоящее. Такое же настоящее, как и твоё. Вскоре ты привыкнешь. А привыкать долго и не пришлось. Держаться за прошлое было бесполезно, ведь его самым наглым образом выжгли из собственной семьи, даже не оставив за собой ни единого напоминания, ставя перед фактом: ты — больше не сын. Обида засядет на долгое время в сердце, если от него хоть что-либо осталось за множество лет тирании и нескончаемых упреков, которые выстраивали не только ровную осанку, но и личность. Его мать умерла ещё при родах, поэтому сказанное Зандику не было ложью, но дальнейшим воспитанием занималась тетя, устроившая культ идеализации их семьи, занимая роль её главы. Но тяжелее всего, что обе они похожи как две капли воды, поэтому и слова воспринимались не как от тёти, а как от родной матушки, чья любовь к нему копилась не за один безвыходный месяц. Судить характер человека, лично встречаться с которым не вышло, Скарамучча не мог, но надежда на то, что она отличалась, была. Однако, чем больше времени проходило, тем сильнее забывался светлый образ, а фотографии со стен были сняты и заменены новыми по одной и той же модели: старшая сестра, мать и "младший брат". Сорвать бы их всех к чертям собачим, думал Куникудзуши изо дня в день, прогуливаясь по коридорам их дома. Эи была богата, владея большим количеством недвижимости по всему городку, где они проживали, поэтому взамен на дорогие подарки Скар отдал свое сердце, становясь не более, чем марионеткой, способной выступать на телевидение с заученными фразами, прической под горшок и без единого дрогнувшего мышца на лице. Старшая сестра же была проигнорирована до того момента, пока чудесный мальчик не стал показывать свой мерзкий характер, получая в ответ лишь одно: "весь в своего отца!" Несчастные случаи чаще всего случаются в неконтролируемые моменты, когда человеком действуют эмоции, а Куникудзуши был очень подвластен им. Также сильно, как и излюбленным побегам из дома, начавшимися с наступлением пятнадцатилетия. Ругать его ругали, да вовсе не помогало. Но, как говорится, люди учатся на своих ошибках, поэтому в минуту бега по лестнице подвёрнутая нога, как думал Куни, пока его ноги горели и болели так сильно, что слезы сами начали стекать по щекам, а из горла вырывались стоны боли, — стало хорошим уроком в будущем. И на всю свою оставшуюся жизнь с ярлыком инвалида. Подробности того дня Скар забыл, как и большинство других, случавшихся с ним, событий. Но для Эи — это была последняя капля. И проще, чем возиться с подростком-инвалидом, стала передача ответственности за него на совершенно иного человека — лучшую подругу семьи. И находиться с ней до своего совершеннолетия хорошо, приятно и весело, но как только исполняется восемнадцать — удачи в свободном плаванье, сынок! Мальчик без имени, чье прошлое было стерто со всех страниц в интернете, а информация о том, что у Эи когда-либо был второй ребенок, была забыта, — так и остался стоять под дождем в течение нескольких часов, сжимая уже давно промокший конверт с деньгами на съемку квартиры в течение нескольких первых месяцев, а также на пропитание. Губы искривлялись дугой, а тело дрожало от холода, пока мысли крутились лишь вокруг ненависти к каждому проходящему мимо человеку. Несравнимая ни с чем, обида от предательства засела глубоко в голове. Как ни обманывай себя, Куникудзуши часто уходит в размышления о прошлых днях, накрытых мутной пеленой, но наиболее эмоциональные события так и не стерлись, всплывая в периоды одиночества, а иногда — при тишине во время разговора. — Потанцуй со мной, — Коломбина тянет руки Скарамуччи к верху, двигая бедрами из стороны в сторону медленными круговыми движениями, также покачивая головой. Длинные пальцы переплетаются с более короткими, крашеными в чёрный. — Не знай бы я, что ты серьезно, то подумал об использовании черного юмора по отношению к Скару, — хлопок кожи об кожу раздается эхом по загромождённой хламом, в виде огромного количества тканей и прочих элементов для шитья вместе с разбросанными по полу эскизами, комнате, — может, лучше со мной станцуешь? Он сегодня явно не в настроении. — Если бы я хотела танцевать с тобой, то предложила бы, — девушка продолжает двигаться в такт музыке, встряхивая вялые руки Скарамуччи, — как ни погляди, а Скарамучча ещё полон энергии. Не забывай о том, что он всегда мрачный и отстраненный от всего вокруг, — Коломбина поджимает губы, хмурясь, — эмо. — Умей ты видеть, то думала бы о его состоянии совершенно иначе. Кажется, что он вообще отключился от реальности, — Чайльд тянет руку к затылку Скара, хлопая по нему. — Дети всегда привыкли преувеличивать действительное, — смех, больше похожий на хрюканье свиньи, перебивает попытку Чайльда выразить свое недовольство по поводу насмешки над своим именем. Из соседней комнаты вываливается Зандик, обмотанный подолом одного из платья вокруг шеи, пока остальная одежда висит на его руках. Хихиканье продолжает вылетать изо рта. — Ты наконец-то закончил? — Коломбина резко отпускает руки Скарамуччи, покружившись на носках. Чёрно-белое платье в стиле Лолиты с несколькими дополнительными заколками и украшениями с персонажами мультфильма "Hello Kitty" подняло сильный поток воздуха, обдувший застывшее лицо колясочника. Завершение танца, наконец, вернуло юнца в реальность, позволяя каждому, кто способен видеть, встретиться с творением Айзенберга, завершение которого длилось не одну неделю. В течение всего этого времени никто из них даже не встречался с мужчиной лицом к лицу, лишь изредка слышалось шуршание и громкий голос по ту сторону двери. Не раз Сандроне интересовалась, как он там, но в ответ получала лишь молчание. При самых первых проявлениях странностей Зандика, все трое из старого состава команды, до появления Скарамуччи, пугались редких приемов пищи(были ли они вообще?), бессонных ночами и полным игнорированием всех физических потребностей, ведь как он мог что-либо делать, не покидая рабочего кабинета? Однако, чем чаще это происходило, и чем больше новых эскизов и пошитой одежде им представлялось, со временем каждый привык к своему ходу вещей. Это стало обыденностью, во всяком случае сам Айзенберг абсолютно никак не менялся, по-прежнему представляя собой ходячий труп. "Может и не человек он вовсе?", тихо шептала Сандроне на ухо Чайльду, получая в ответ хохот. "С такими-то мыслями я удивляюсь, почему ребенком называют меня, а не тебя!" Нынешнее произведение искусства значительно отличалось от всего, что представлял мужчина ранее. Вся коллекция была выполнена исключительно в чёрном цвете с использованием обильного количества кружева, как объяснял Зандик: "тьма на то и тьма, что чёрная пелена въедается прямо в зрачок, продвигаясь всё дальше, пока каждая колбочковая клетка не будет выедена". Но идея, ломающая основу безгранного мрака, — это использование как можно большего количества деталей, открывающих оголенные кусочки кожи. Многие подумают, что это не более, чем введение разврата в модельный бизнес, популяризация темы секса в том месте, где подобное затрагиваться вовсе не должно. Однако, правда каждой детали скроется под первым слоем, и раскроется лишь тогда, когда человек откроет свои глаза, впуская туда любопытные руки Айзенберга. Мутное пятно стало бы красной розой, вскоре меняющей цвет на подтон темнее, и так до того мига, пока не зачахнет. Мужчина вытягивает руки по обе стороны, позволяя двум из костюмов ровно висеть, медленно развиваясь из-за резкого движения. Высокий рост позволял быть идеальной вешалкой. — И что мы будем с этим делать? Такую красоту нельзя скрывать от людских глаз, — Скарамучча тянется рукой к свисающему платью, щупая кружева. Чайльд совершил провальную попытку прикоснуться тоже, получая не более, чем шлепок по руке от Сандроне. "Не трогай своими грязными лапами", и как ни в чем не бывало, дальше лепечет о всех плюсах, проделанной Зандиком, работы. — Именно поэтому мы представим это всей Франции совсем скоро.