Сшей мне новое сердце

Скарамучча уже долгие годы не держал в руках самые настоящие бумажные газеты. Хоть это уже далеко не те экземпляры из пятидесятых готов, но ассоциация с чем-то старым и неподходящим нынешней эпохе, присутствовало. "И смысл компаниям тратиться на ресурсы для неокупаемого продукта? Но с одной стороны, если бы не окупался, то и не выпускали бы газеты уже давным-давно", проносились размышления в голове Скара, вчитывающегося в мелкий шрифт в углу страницы. Единственный контакт с этим предметом в прошлом был зрительный, когда взгляд ненароком опускался на прилавки со множеством журналов, где и встречались громкие возгласы на серой бумаге. Трогать или рассматривать их дольше пары секунд было неинтересно, ведь что нового может быть написано на старом формате получения информации, если уже долгие годы люди смотрят тот же телевизор или читают статьи в интернете? Но даже ни одно из этих оправданий не являлось подходящим для юнца, вовсе не интересующегося окружающим миром, а последние нескольких месяцев, так и вообще забросил наблюдение даже за прогнозом погоды. Скарамучча уже долгие годы не держал в руках самые настоящие бумажные газеты. Хоть это уже далеко не те экземпляры из пятидесятых годов, но ассоциация с чем-то старым и неподходящим нынешней эпохе, присутствовало. "И смысл компаниям тратиться на ресурсы для неокупаемого продукта? Но с одной стороны, не окупался бы, то и выпуска продукта не было", проносились размышления в голове Скара, вчитывающегося текст, написанный мелким шрифтом в углу страницы. Единственный контакт с этим предметом в прошлом был зрительный, когда взгляд ненароком опускался на прилавки со множеством журналов, где и встречались громкие возгласы на серой бумаге. Трогать или рассматривать их дольше пары секунд было неинтересно, ведь что нового может быть написано на старом формате получения информации, если уже долгие годы люди узнают новости из того же телевизор или читают статьи в интернете? Но даже ни одно из этих оправданий не являлось подходящим для юнца, вовсе не интересующегося окружающим миром, а последние нескольких месяцев, так и вообще забросил наблюдение даже за прогнозом погоды. Смысл изучать, если это никогда не касается посредственно Скара? Чужая жизнь на то и была чужой, недоступной для понимания и осознания, а анализировать проблемы окружающих — не его конек. Убийства, кражи, политические конфликты и все прочие вопросы современности, упоминание которых в неправильном ключе разгорает споры со скоростью фитиля, — это все было слишком повседневным и скучным. Только собственный эгоизм, выделяющийся из желания отличиться, вылезти из серой и посредственной массы людей, двигает Скарамуччу к принятию неправильных со стороны морали решений, а также сторон. И Коломбина не раз указывала на это качество с явным упреком, но позже лишь добавляла слова о том, что юноше пора взрослеть и не зацикливаться на глупых желаниях подросткового максимализма. "Я уже давно не подросток!", в ответ визжал Скар. — Тебе стоит поработать над концентрацией внимания, — Зандик определенно был оснащен привычкой врываться в чужие разум без стыда, совести и задних мыслей, меняя весь ход размышлений на лишь один объект — мужчину, предположительно двадцати семи лет. Тем не менее точно подтвержденного факта, касаемо этой цифры, не было. В такие моменты юноша задумывается о реальности модели "семьи", на тепло которой он променял центр помощи для инвалидов. Сколько ещё тайн скрыто за этими радостными улыбками и общей атмосферой психиатрической лечебницы? Скарамучча вздыхает, сжимая края газеты, а Айзенберг спокойно продолжает, удовлетворенный заполученным вниманием: ознакомился со статьей? Буду верить, что внимательно, так как от этого будут зависеть твои навыки в будущем. Человеческие слова, затрагивающие темы грядущих событий, всегда оказывали молниеносный эффект на юнца, реагирующего достаточно быстро. В данный момент, поднятием головы, сузив и так небольшие глаза. Какие уже планы затаились в голове этого ненормального, раз они напрямую касаются Скарамуччи? Инвалид вздыхает, сминая края газеты лишь сильнее. — Что ты имеешь в виду, говоря о моих навыках? Какое будущее? — неожиданный визг юноши, когда мужчина внезапно даёт ему щелбан, своими звуковыми волнами смахивает пыль от половиц и даже мыска на обуви Зандика. От такой внезапности, сердце Скара забилось ещё быстрее, отбивая размашистый и хаотичный ритм в висках, готовясь к масштабному взрыву. Пока бушует сердце, в комнате наступает недолгая тишина, а после — громкий смех Айзенберга, согнувшегося вдвое. Несколько небольших капель слюны попали прямиком на лицо Скарамуччи, искривившееся в недовольной мине с высунутым кончиком языка — признак отвращения. Уголки губ подрагивали, а смех мужчины не стихал, становясь с каждой секундой всё громче и громче, лишь подкидывая дров во внутренний пожар юноши. И огонь касался не только чувств, скачущих от одного к другому, словно ртуть в градуснике, а и физического тела. Ощущение жара отпечаталось на раскрасневшемся лице, а ладони потели дрожа. Газета, всё ещё пребывающая в тисках, была в миллиметре от разрыва. Стыдоба-то какая! Над ним смеются, так ещё и в такой манере... Унизительной, что возмущению Скарамуччи слов не подобрать. Звуки рвущейся бумажкой прессы вырывают Айзенберга из своеобразного транса психопатии, где вокруг пляшут ржущие, летающие ослы. То, как расширились глаза мужчины в удивлении, а рот открылся в недоумении, стоило видеть! Правда колясочник, пристыжённый, словно дворняга, не шибко и веселился. — Эй-эй! Не рви, — Зандик с наигранным недовольством шлепает Скара по ладони. "И как он так быстро поведение меняет?", дуется юнец. — Тогда объясняй, а не смейся, пародируя лося, — юноша все сминает и сминает тонкую нить нижней губы. Айзенберг моргает пару раз, завороженно глядя на небольшую высунутую часть языка, очерчивающего контур раскрасневшейся кожи. — Сейчас лучше слушать меня внимательно, — предупреждает мужчина, забирая газету из рук Скарамуччи. Прочищает горло, раскрывая самую важную страницу, где жирным шрифтом написано: "Дилюк Рагвиндр, глава крупнейшего винного бренда в мире, "Diluculum", приезжает во Францию на презентацию абсолютно нового видоизмененного вина, который, как заверяет винодел, покорит сердца горожан Парижа!", читает вслух Зандик. Скарамучча вытягивает шею вперед, дабы иметь малейший доступ к просмотру фотографий самого Рагвиндра; черты лица у неизвестного были намного более мягкими, но усталый вид передавался даже через печатные снимки. Высокий рыжий хвост привлекал внимание, а мелкие недостатки уже не стояли на первом плане. В последующем молчании, смутившем Скара, глаза Айзенберга мечутся по строчкам еще несколько раз. Вскоре газета остается вяло висеть между двумя длинными пальцами, указательным и средним. Инвалиду, за прошедшие месяца, всегда нравилось уделять особое внимание разглядыванию чужих рук. Эта совершенно не нежная кожа, отчасти суховатая и усыпанная множеством небольших порезов и шрамов, была поистине привлекающей. Умей юнец гадать на ладони, то определенно использовал это, как оправдание для возможности коснуться чужой руки. Они не были красивы, словно с обложек ювелирных журналов, презентующих свою новую коллекцию украшений; не имели той изящности и эстетичности, характеризующихся словом "нежность". К тому же, у Айзенберга имелась вредная привычка грызть ногти, что делало их кривыми и ломкими, а кожу рядом покусанной и всегда влажной. Давно пора было понять, что всё в Зандике было противоположно привычному миру. Отличался абсолютно во всем и Скарамучча был уверен, что даже пальцы ног были слишком длинные и кривые, неспособные заворожить искусных ценителей. Однако, способны заворожить его сумасшедшее сердце. Возможно, на восприятие повлияла сама обстановка вокруг, а может, Скар всегда был таким? Грязным извращенцем, который готов слюни пускать от того, как ему хочется облизать человека перед собой. Наблюдать за тем, как слюна стекает по бледной коже, чуть ли не достигая локтя. Скарамучча вздрагивает, цепляясь руками за подлокотники коляски, ерзая. Внезапно стало так неудобно сидеть, к тому же ещё и перед застывшим на месте Зандиком. Будь у юноши яйца в кулаке, то развернулся бы прямо сейчас и уехал как можно дальше отсюда. Желательно на свежий воздух, успокоить свои мысли и чувства. Всё же таковой возможности не имеется. Либо по причине внутреннего страха — никогда не знаешь, что может сотворить Зандик, — либо из-за кое-чего более неосознанного, сознание на данном моменте неспособно уловить основную причину по которой Скар с таким упоением смотрит на Зандика. Каждое движение мужчины так и указывает на его нервозность, проявляющуюся от покусывания ногтя большого пальца, и заканчивая дерганьем измученной бумаги, потерявшей свой прошлый презентабельный вид. На первый взгляд, создалось впечатление, что мир замер. Дождь, ранее стучащий по крыше, остановился. Скарамучча задержал дыхание, распахнув глаза с приоткрытым ртом: "что же делать?", крутилось в голове, отбивая извилины мозга бесконечными размышлениями о прошедшем, нынешнем и вскоре наступающим. Подобные обстоятельства можно обозначить тревожным умиротворением. Как ощущение затишья перед бурей, но и полного спокойствия, сравнимого лишь с лавированием по течению. Был ли Скарамучча хоть раз в жизни не уверен в своих дальнейших действиях? Сейчас определенно да. Юноша подскакивает на коляске и замечает идентичное вздрагивание у Зандика. Внезапный грохот входной двери — предвестник плохих вестей от Чайльда. — Зандик! Зандик! — возбужденно кричит Божье дитя, размахивая руками, — со слов сельчан, Дилюк приехал в областные города раньше Парижа и сейчас находится на юге Франции, — после такого скоростного марафона, Чайльд стоит перед ними как ни в чем не бывало. Оценивающий взгляд пробегается по двум фигурами. — Это раньше, чем писали в газете, да? — Ты уверен в правдивости этих слухов? — Скарамучча удивляется настолько быстрому приходу в себя, будто сознанию Айзенберга нужно не больше секунды, чтобы восстановить контакт с работой мозга. — Абсолютно! Тоня передавала, что Антон видел, как их соседи выгружали новый урожай, готовясь принимать Рагвиндра у себя дома, — голос Чайльда теряет свой былой энтузиазм, став шепотом. Руки спрятаны в карманы джинсовой куртки. "Стоило отметить, что это полная безвкусица", сощурившись, Скар мысленно фекает раз десять. — Неужели решил подкупить французов своей открытостью к контакту? Ещё не хватало, чтоб он вино бесплатно раздавать начал! Мы же такие бедные и несчастные, что ради бутылки продадимся очередному коррупционеру, — Айзенберг сжав руки в кулаки, бросает газету на пол и начинает её топтать. Шелест бумаги, вперемешку с заглушенными ударами оксфордов, разносится по помещению. — Насчёт твоей теории с раздачей вина не уверен, но могу проверить. — Это была шутка, идиот, — в разговор встревает всё ещё непонимающий Скарамучча, — о чем вы вообще говорите? Кто этот Дилюк? — Так ты не рассказал ему подробности? — неоднозначно интересуется Чайльд, указывая взмахом головы на инвалида. Молчание Зандика становится ответом. — В таком случае, самое главное — это знать то, что наш дорогой Айзенберг уже давно точит зуб на эту личность и хочет испортить его презентацию вина. — План вступил в действие полторы недели назад, когда я устроился декоратором для этого мероприятия, — мужчина складывает руки замком, вытягивая их за спину. Удивление отражается на лице Тартальи, а сам он не сдерживает порыва встряхнуть коллегу за плечи, всматриваясь будто в незнакомое лицо. — Ты сделал что? — Чайльд сильнее сжимает Зандика, хмурясь, — разве они не узнали тебя? — Не забывай, что у меня обширное количество поддельных документов на все случаи жизни. — Почему я не знал об этом раньше? — подпирая голову рукой, уточняет Скарамучча. Было очевидно, что Зандик Айзенберг самая сложная головоломка, встретить которую — шанс один к восьми миллиардам. Психов в мире огромное количество, но человек, способный поразить лишь одним новым фактом о себе, — единственный и стоит в паре сантиметров от него. Многие скрывают информацию о себе, но у тебя есть полная уверенность в реальности их цвета глаз или хотя бы имени. И понимать достоверность лишь того, что ты ничего не знаешь о человеке, довериться которому и сам не смог, — это нормально, но и странно. Невозможно объяснить словами те чувства, вступившие в бой с друг другом внутри Скара. Вся эта ситуация приобретала больший оттенок нелегальности и опасности. К чему приведет этот план, чьи детали ему неизвестны? Какой следующий шаг — убийство человека ли? Считает ли Зандик хоть кого-нибудь в этом мире за человека? Вопросов множество, но точно Скарамучча может сказать лишь одно: "мне страшно". — Нечего бояться, дорогой Скарамучча! Абсолютно всё в этом мире подвластно решению: затянувшемуся или нет — другой вопрос. Могу тебя заверить, что эта ситуация никому из нас не навредит, лишь поможет доказать всей Франции, что Дилюк Рагвиндр — лжец! — Зандик берет руку Скарамуччи в свою правую, а Тартальи — в левую, образуя небольшой круг, — держась друг за друга, весь мир не будет нам преградой. Удерживая и помогая каждому из наших товарищей, мы обещаем самим себе, что способны изменить всю землю. — Отпусти все заботы и живи настоящим, не думая о прошлых неудачах или победах. Если в нынешний момент ты ничего не добился, значит борись до конца, пока твой смех не разнесется по всем улицам Парижа. Скарамучча ластится под приятные прикосновения Коломбины, на бедрах которой покоится его голова. Рядом на спинке дивана сидел Чайльд, пальцами ног щекоча бок согнувшегося инвалида. На полу, прислонив голову к подлокотнику, засыпала Сандроне. Не имея доступа к своим прошлым семьям и домам, такие вечера в объятьях друг друга стали родными и доставляли лишь ощущение умиротворения и комфорта. Не раз происходили случаи, когда они в таких неудобных позах и засыпали. Только одного человека, скрывающегося в своем рабочем кабинете, никогда не было рядом с ними. Сказать, что это удручало было бы ложью, но казалось, будто чего-то не хватало. Пальца Коломбины всегда знали, куда нужно надавить, чтобы приятная дрожь пробежалась по спине Скарамуччи. Юноша был только рад помочь своей слепой подруге, часто высказывающей свою мечту стать массажисткой, с этой целью, будучи личным подопытным. В этот вечер заснуть мешали не ноги Тартальи, мысли о словах, просветивших его в далеко более глубокие тайны их компании, где главную роль, как выяснилось, исполняет сам Скар. — Обещаю, я буду держать тебя на своей шее как можно крепче, чтобы ты ни на миллиметр не съехал, — Чайльд одаривает юношу ободряющей улыбкой, ероша выпрямленные волосы, придавая им неряшливый вид. — Больше удручает тот факт, что вы доверили такую важную роль мне, а не кому-то из тех, с кем живете бок о бок уже долгое время, — Скарамучча шлепает ладонь, двигающуюся по его макушке. — Дорогой Скарамучча, тебе стоит прекратить вычеркивать себя из нашей большой семьи. Давно стоит понять, что нам абсолютно неважен срок твоего пребывания здесь. Важнее твоё благополучие и командная работа. Сказать подобное другому человеку — это легко, но принять такие слова за действительность — нет. Сколько бы времени не прошло, Скарамучча вряд ли когда-нибудь сможет на все сто процентов слиться с этой компанией и принять её за родню. Не получалось изменить свое мышление в ту сторону, что даже незнакомцы могут относиться к нему намного лучше тех людей, что породили и воспитали. Больше пугал лишь факт того, что Скара, такого несуразного, моментами мерзкого и даже отвратительного, представят большей части Парижа, так ещё и не в благополучном свете. План Зандика был полным сумасшествием, а мечтания о его исполнении — бредом. Правда, любые попытки выставить свой отказ не были приняты во внимание. Каким образом они должны были так спокойно пробраться на главную сцену, при этом не имея за собой абсолютно никакого хвоста? Или Айзенберг взаправду может одурманить каждого человека своим языком, раз даже на таких подозрительных людей никак не отреагируют до того момента, пока все вино с презентации не окажется разлитым? Юноша обвивает руками бедро Коломбины, вызывая у неё приступ смеха. — Щекотно, не делай это так внезапно, — длинные ногти перебирают чёрные пряди, а Скарамучча лишь недовольно вздыхает, принимая попытки заснуть.

***

Ни один из них уже не вспомнит тот момент, когда здоровый и полноценный сон приглашал их к себе на отдых. Ему на замену пришли ежедневные тренировки, а костюмы для выступления снимались лишь перед походом в туалет или, если повезет, редкой дрёмою, длящейся не более, чем три часа. И страдали не только команда, репетирующее выход для величайшего выступления, но и, так называемый, куратор. Сандроне с Чайльдом только и успевали ставить очередную ставку на то, сколько времени Зандик проспал за последние три дня. Предлагать ему восполнить потерянные часы было бесполезно и на каждое лишнее слово сразу прилетал отказ, оспорить который — бессмысленно. Сандроне спрыгивает с рук Коломбином, падая на пол с громким криком и последующим перекатом на спину. Кувырком девушка поднимается на ноги, снова оказываясь на руках своей партнерши по выступлению. Вдвоем они кружатся вокруг себя, а наиболее длинные элементы одежды, сделанные из вуали, создают имитацию разлетающегося ветра. Каждое их этих действий сопровождается движениями рук, что в будущем будут держать бутылки вина и уже по-настоящему разливать его на себя. За ними стоит Чайльд, удерживающий Скарамуччу на руках, который не прекращает плакать. Вся тушь уже давно длинными черными полосами украшает щеки, а из горла вырываются хрипы. Руки хлопками бьют Тарталью по голове, а сам Скар не перестает покачиваться вперёд-назад. Истошный вопль Коломбины, напоминающий лопнувшее стекло, становится сигналом для каждого игрока поднять руки к верху, взмахнув ими. Зандик подрывается с дивана, не переставая хлопать. Впервые они замечают слёзы в его глазах, постепенно прорывающиеся через удерживающие их веки, стекая по скулам и падая на пол. — Наконец-то вы исполнили номер именно так, как нужно, — хрипло произносит мужчина, ошарашив всех людей в комнате.