Blade of Agathe: сага о психиатре и пациенте

Любовь – это: ты находишь большее во мне, а я нахожу большее в тебе.

(Рука в земле).

If I could just see you Everything would be alright If I'd see you This darkness would turn to light

And I will walk on water And you will catch me if I fall And I will get lost into your eyes I know everything will be alright I know everything is alright

(Lifehouse – Storm).

Назови имя моё, позови, Выйти в рассвет, не устать с дороги. Я знаю много, нам идти много лет.

(Линда – Никогда).

Рождество

Рубен сидел за столом и писал комментарии к журналу «Нейробиология сегодня» в своем красном бархатном блокноте. Блокнот… Больше никто и никогда не опубликует его научные статьи даже если он их напишет. Может быть наукой заниматься и не позволено – но Генрих утвердил его в должности главного психиатра своей частной клиники имени Святой Терезы. После себя, конечно. Рубен был благодарен старому знакомому за то, что отвел ему угол и не простой, но отсутствие исследовательской деятельности угнетало немилосердно. Каждую субботу днем они с Лесли ходили на каток. Сегодня тоже ходили. Лесли падал на задницу с громким «ой!», Рубен от души смеялся, но не над ним, а над ситуациями. – Сначала правой ногой! Говорю же, так будет легче! Аккуратнее, боже мой, ты же растолкаешь тут всех! Ох… Лесли украдкой посмеивался над гневом своего доктора. Когда альбинос научился, он, проехав несколько кругов, специально крутанулся на коньках перед психиатром, чтобы сбить его с ног, но тот среагировал мгновенно, словно росянка, заглатывающая зазевавшееся насекомое. Рубен схватил Уизерса за воротник пальто и тряхнул что есть силы, улыбаясь во все тридцать два зуба. Альбинос трясся, сохраняя уморительно задиристый вид, и, как только его отпустили, тут же сорвался с места и шмыгнул в толпу катающихся. «Он, конечно, изменился при взаимодействии с механизмом, но дите дитем все равно», – думал Викториано. Магический союз явился препятствием для нормальной жизни. Так он раньше думал. Сердце STEM то и дело всплывало в мыслях Викториано; психиатр прикидывал каждый день, а что было бы, если бы тогда, в Святилище, он не прикоснулся к Камню совместно с альбиносом и не отдал его Сердцу? Он бы был убит, он бы стал вечным жителем собственной машины, вечно мертвым тридцатидевятилетним призраком. Сейчас ему уже сорок пять. А возможно он выжил бы, но неминуемо оказался бы изгнанником. Все равно все вело к этому. Он – ребенок обстоятельств. Дурацкая ушастая шапка альбиноса, которую тот выпросил еще в Колорадо, то и дело мелькала в толпе катающихся. В Австрии зимой приятно: пушистые хлопья мягко приземляются в сугробы, легкий морозец щекочет щеки... Кстати, о щеках: Рубен решил копить деньги на пластические операции, чтобы избавить свое лицо от следов пожара. Хотелось выглядеть более презентабельно в венском врачебном сообществе. Большинство местных докторов не знали о том дне, когда верховный суд США чуть не приговорил Викториано к пожизненному заключению, да и Генрих не распространялся, за что Рубен был благодарен. «Доктор Гласс» уже приклеилось к нему, психиатр был рад новому имени: не хотелось, чтобы что-то связывало его с прошлой жизнью, даже оно. Новое имя, новая внешность… Волосы он время от времени окрашивал в темный цвет, носил все так же, заплетая в хвост. Больше нет Рубена Викториано. – Доктор Гласс, давайте пойдем домой: я замерз… Лесли обращался к нему по новому имени: старое травмировало его. Иногда он все же по просьбе переходил на «ты», но с опаской. Рубен кивал, помогал Уизерсу снять коньки, и они брели по свежеубранным дорожкам до своего двухэтажного дома, построенного для нескольких жильцов. Циммеры часто были в городе, управляя своей пекарней, а старики – в горах. Так что огромные апартаменты обычно были всецело в распоряжении двоих человек. – Ты опять что-то пишешь? Покажешь? – Лесли подошел так бесшумно, что Рубен слегка вздрогнул. – О, наконец ты сам назвал меня на «ты», я рад! Пишу комментарии к журналу. Ничего особенного. Завтра Рождество, ты помнишь? – Помню, – улыбнулся альбинос. – Но ты так заработался, что еще не нарядил ель! Рубен очнулся, словно его наотмашь ударили по щеке. Елка! Нет, не надо вспоминать дни Рождества с родителями, это было слишком давно. Он учил себя жить сегодняшним днем, чего никогда не умел ранее. – Ну тогда… а у нас есть игрушки? – Своих нет, – слегка смутился юноша. – Тогда пора за покупками. Был вечер, в магазинах, как всегда, толпа. Но что делать? Они быстро собрались и вышли из дома, направились уютными улочками до центра. Центральная улица Зальцбурга вся сияла гирляндами, возле каждой лавки стояла наряженная ель, всюду сновали укутанные люди, молодые девушки что-то быстро-быстро лопотали на немецком (Лесли не понимал ни слова, а Рубен не торопил его с обучением языку), смеялись дети, делающие снежных «ангелов» в сугробах. – Лавка сувениров за углом, – подал голос альбинос, когда они завернули в очередной раз, ища нужное место. – А у тебя улучшилась память, я смотрю, – отозвался Рубен, будучи профессионалом, не могущим не заметить изменений в своем подопечном. – Держись за меня, не потеряйся. В лавке было пусто. Ну конечно же, они, похоже, последние, кто еще не приготовился к Рождеству! Уставшая продавщица показала несколько видов игрушек, Лесли ткнул в понравившиеся, и Викториано, конечно, все оплатил. «Главное – не избаловать его, – твердил про себя бывший ученый. – Иначе совсем несамостоятельным будет. А ведь шанс социализироваться есть». Они отправились домой. Дома Лесли, едва разулся, направился было к шкафам, но Рубен остановил его, набрал номер хозяев дома и спросил, где у них лежит ель. Оказалось, что в гараже. Опять выходить… – Сиди здесь, я схожу в гараж. И не трогай мои записи. Когда Рубен ушел, Лесли поднялся в его кабинет и, разумеется, полистал все, что лежало на столе. Хотел позлить? Нет, Лесли до сих пор слегка побаивался своего доктора, а в журнале ему все равно ничего не было понятно, но зато там были красивые картинки, и альбинос листал из любопытства. «Считает меня, видимо, слишком глупым для науки». Но Уизерс помнил, помнил все, что было связано в его жизни с учеными и исследованиями и что они вдвоем усиленно пытались забыть. Заслышав шаги в прихожей, парень тут же смылся в гостиную, и для приличия схватил упаковки с игрушками. – Где был? – В спальне. Я все думал, может, там елку поставить?.. – Слабая отговорка. Ладно, я дам тебе журнал. Хорошо если тебя не вывернет от содержимого в первые же пять минут чтения. Ведь и ты, и я все прекрасно помним. Как бы не пытались… – Тогда поставим здесь? – Здесь так здесь. У окна. Там неплохой вид. Вид из окна был на сияющие теплым светом окошек пряничные соседские дома, стоящие ниже по улице, фрагменты застывшей, словно леденцовой, реки, и далекие проплешины леса, гнездившиеся в изломах гор. Викториано разместил рождественское дерево у окна, наполовину закрыв обзор на всю эту красоту, а Лесли в этот момент копался в коробках. Он поднес к Викториано с вопросительным видом первые игрушки. – Украшай, а я на тебя посмотрю. Уизерс стал развешивать украшения, сам подключил гирлянды. Он обернулся после проделанной работы за одобрением, которого он постоянно ждал от своего доктора. Тот и правда пристально наблюдал за подопечным. – Молодец. Будешь слушать музыку? – Включи, пожалуйста, что-то веселое, а не как обычно. Можно? – обрадованный похвале Лесли немного расслабился. – Можно. Шраммельмюзик тебе понравится, местные его любят. Рубен нашел музыку в интернете и включил (колонки он купил совсем недавно), а сам расположился на кресле с пледом и сигаретой. Он никогда не бросит курить в помещении. Лесли мялся возле елки: он всегда боялся нарушить покой Викториано, быть неуместным, сделать что-то не так… – Нам надо работать над твоим страхом. Иди сюда, я же не занят, ты мне не помешаешь. Откуда в тебе опять боязнь меня? Разве мы не живем вместе столько лет? Лесли робко подошел к огромному креслу, в котором, словно Дракула, восседал Рубен, сложив ногу на ногу. Эта робость, игривость и временами наглость сбивала психиатра с толку еще со времен «Маяка»: то избегает, то провоцирует… Будто пытается отыграться за всю ту боль и весь стресс, что испытал в «Мобиусе» и Колорадо. – Тебя что-то беспокоит? Мы договорились, что ты все мне рассказываешь. Я все еще твой доктор, – как можно более мягко произнес психиатр, затянувшись. – Я… можно сначала я сяду? – Садись. Лесли расположился на коленях у Викториано, тот затушил сигарету и положил остатки ее в пепельницу. Затем он подцепил пальцами подбородок подопечного, чтобы тот взглянул ему в глаза, и медленно провел подушечкой большого пальца короткую линию. – Ты все помнишь. Но этого уже нет, мы за тысячи километров от Айдахо и Колорадо. За тысячи. Мы перелетели океан. У меня нет полномочий для экспериментов, меня лишили всех званий. Я просто врач. Я не связываю тебя, не ору, не давлю, не бью. – Плохо от этого всего? – спросил парень, робко сжав пальцами руку наставника, которая все еще держала его голову. Рубен вздохнул. – Я воспринимаю это как новый этап жизни. Как излечение. Будто я лег в клинику на постоянной основе. Я ощущаю себя пациентом санатория, похожего на тот, что описывается в книге «Волшебная гора», которую ты недавно прочел. Ты же знаешь, я тоже не особенно здоров. – А что у тебя за болезнь? Я забыл… – В психологии есть такая штука, как супервизия. Что называется, у каждого врача есть свой врач. Мой супервизор – герр Айхенвальд (для тебя – дядя Генрих). Он сказал, как и Чессвик, как и врач в Оклахоме, что у меня смешанное расстройство личности с нарциссическим радикалом. Говоря простым языком, я – психопат. Я говорил тебе. Я ужасно болен, Лесли. И в этом вина моей семьи. И я хочу отпустить это, забыть как ночной кошмар все, что меня связывает с Америкой. Поэтому мы здесь. Викториано отпустил подбородок альбиноса на последней фразе и медленно и аккуратно огладил шею. Лесли смотрел куда-то вниз: каждое прикосновение наставника вызывало смесь из трепета, тревоги, боли и желания. – До сих пор не можешь смотреть мне в глаза, когда мы близко? Уизерс с видимым усилием поднял взгляд, но тут же отвел его в сторону наряженной елки. Та мигала гирляндами и вселяла надежду. Альбинос устал от внутренней борьбы и улегся Викториано на грудь, тот заключил его в сдержанные объятья. – Научишь меня говорить по-немецки? Я хочу, как ты, – через несколько минут нарушил тишину альбинос. – Всему свое время, – резонно ответил бывший ученый, поглаживая альбиноса по голове. – Осиль сначала курсы в своем интернате. Фрау Модерзон недурно говорит по-английски, и хорошо, что ты ее понимаешь и делаешь все, что она скажет. Она разъяснит тебе самые базовые грамматические правила, а потом уже будем упражняться с лексикой. Немецкий язык непрост, тебе придется крепко потрудиться, юноша. Рубен определил Лесли в небольшой частный интернат для инвалидов на дневной основе. Его жители занимались там резьбой по дереву, керамикой и рисованием, а также среди них были три иммигранта (в числе которых был и Лесли), они изучали азы немецкого языка. Была там и психологическая группа с упором на социализацию, где та же фрау Модерзон помогала справиться с тревогой и депрессией, учила жить с тем, что есть, и ценить каждый прожитый день. И, конечно же, в штате значились доктора и медсестры. Каждый будний день, перед тем, как ехать на работу, Викториано отвозил своего подопечного в интернат, каждый вечер после работы забирал. Выходные они проводили вдвоем. – Нравится в интернате? Что делали на неделе? – Падежи учили, делали кружки, – ответил оживившийся Лесли, поднявшись. – В группе говорили про самооценку. А еще рисовали свои сны. – И что же ты нарисовал? – Большую женщину с четырьмя руками и длинными черными волосами, – ответил Лесли. Рубен помрачнел. – Она опять тебе приснилась? – обеспокоенно спросил он. – И ты мне не говорил. Почему? Мы договорились, что ты рассказываешь мне сны. – Я не хотел… Причинить боль. Это твоя сестра. Она умерла. Викториано вздохнул, и вновь вынудил альбиноса посмотреть на него. – Холодные… Холодно… Твои глаза как цвет корпуса твоей машины, – будто завороженно прошептал Уизерс. В его голубизне вынырнула и потонула боль. Белое запуталось в проводах. – Я разрушил ее почти шесть лет назад. Ее больше нет. Рубен подхватил Лесли на руки и разместил его хрупкое тело на диване. Каждый раз перед этим Лесли била тревожная дрожь, смешанная со жгучим желанием. Он принялся стаскивать с себя свитер, но Викториано остановил его. – Каждый раз, когда тебе кажется, что у меня отнюдь не благие намерения или я делаю то, к чему ты не готов – останови меня, а не подчиняйся. Лесли почувствовал себя глупо. Он и правда мог вырваться, убежать, и Рубен не стал бы настаивать. Здесь он совсем другой. Австрия исцеляет его. – Иди ешь пирожные, они в холодильнике. Только не объедайся, а то лопнешь. Уизерс отправился на кухню, а Рубен потянулся ко второй сигарете; именно курение зачастую спасало его от агрессивных действий. Мужчина обнаружил, что пальцы дрожат. Самоконтроль – то, чему учил Генрих, и далеко не всегда с этим было просто. Он поднялся с дивана и мерным шагом подошел к окну. Лесли на кухне чавкал (небось, обмазался кремом опять), снег все еще валил (многим сильнее, чем час назад), и пеленою затягивал меховые рукавицы домов, что были раскиданы у самого берега и заботливо жались друг к другу. Машины не шуршали по дорогам: видимо, все жители городка дома, едят пироги и смотрят телевизор. В субботу только молодежь оттягивалась в клубах, стилизуя свои модные наряды под любимые австрийцами народные костюмы; возможно, кто-то сидел в барах, но семейные вечера были более вероятны. Неплохое место (правда, от реки веет моросью), горы – надежные защитники, и это главное. Им обоим нужна была защита. – Это тебе, Лестер. Позади стоял Лесли с последним пирожным. – Догадался угостить? Ну, уже неплохо. За все детство отъедаешься? Это было правдой. Рубен принял сладость из рук альбиноса. – Спать идешь? – Угу. – Где будешь спать? – В комнате Циммеров, где спит их сын. Спокойной ночи! Ну что ж, Циммеров так Циммеров. Избалованный мальчик. Скорый топот ног по деревянному полу – не последняя на сегодня сигарета Рубена. Он отправился наверх (ванная внизу все равно уже была занята), и принялся там, во второй ванной, приводить себя в порядок. Через какое-то время он услышал тот же топот по деревянной лестнице, уже зайдя в свою спальню. Рубен улегся, приглушив свет. Он достал телефон и решил посмотреть почту. Он поменял номер телефона и свой электронный адрес, но все равно всякий раз, когда открывал страницу, с беспокойством ждал сообщения от кого-то из прошлой жизни. На фейсбуке он не регистрировался – еще чего! – и Татьяна, которая часто проводила там свободное время, уж точно не смогла бы его отыскать. Это он. Маячит в дверях в своей идиотской пижаме с жирафами. Ухватился за косяк. – Чего тебе? Заснуть не можешь? – Не могу. – Иди ко мне. Лесли подошел притворно-сонным шагом и пристроился рядом с Рубеном, прижавшись к его телу теплым бочком. Он всегда так начинает. Но Викториано решил не поддаваться на провокацию и продолжил сидеть в телефоне. – Фрау Модерзон говорила, что люди меняются. Особенно если хотят измениться. Ты изменился и правильно сделал. – И ты хочешь наградить меня за это? – В голосе Рубена поблескивала угроза. Лесли почувствовал ее, и хотел было поскорей убраться восвояси, как… – Останься. И Лесли остался. Он повернулся лицом к Рубену, прошелестев одеялом. – Мы вынуждены быть рядом друг с другом, есть масса аргументов в пользу этого факта. Когда ты социализируешься и найдешь работу – можешь съехать куда тебе угодно, – сухо произнес Викториано, отложив смартфон. – Сейчас я ответственен за твою жизнь и твое здоровье. – Хорошо, я понимаю. Хорошо, что доктор Гласс такой. Я рад быть с ним знакомым. Свет очень яркий. – Какой свет? – Помнишь, мы видели свет? Чистый. Чистота близко к пустоте, это пустое пространство света. Туда надо нырнуть – и все будет хорошо, – рассуждал о чем-то, понятном лишь ему, альбинос. – Свет есть во мне, в вас, в фрау, в дяде Генрихе. Он был в Гвинет, Люции, Аманде. Он не исчезает. – О вечном легко говорить, когда был близок к смерти, – ответил ему Рубен. – Мои когда-то порезанные запястья до сих пор дают о себе знать. Шрамы ужасны. – Это не о вечном, – возразил Уизерс. – Он реален. Когда-то мне снилось, что со скалы мне пускают зайчика, я плыл по белой реке. Потом мелькнул какой-то знак, похожий на иероглиф… – Два незавершенных треугольника, пересеченные перпендикулярной линией, – вспомнил Рубен. – Ты видел его еще до того, как я подключился к вам? – Я видел. Это был знак не отсюда, он источает опасный свет. Это твой знак. – Откуда ты узнал? – изумился психиатр. – Я видел твое прошлое, видел, как ты его в книге нашел. Я вижу твое прошлое всякий раз, когда… – Когда что? – заинтересованно приподнялся на локтях бывший изобретатель. – Когда… Это тоже свет, он коварный, он дает удовольствие, которого я боюсь. – Ты боишься оргазма или увидеть моих родителей? С тобой это было не раз. – Мне больно, когда я вижу твое прошлое, – разоткровенничался альбинос. – И… я боюсь. Рубен притянул своего подопечного к себе, тот сел на психиатра верхом и с горечью закрыл лицо руками. Послышался первый всхлип. Как ни пытался Викториано разжать белесые ладошки – ему это не удавалось. Ладно, пусть сидит и плачет, главное – что не у себя в комнате, а на виду. – Что тебя так печалит? Что они все мертвы? – поинтересовался Викториано, когда Лесли перестал хныкать. – Что я вижу их в свете. Он дает им больше, чем нужно, они бегут от него. Свет – это смерть. Он пустой. Викториано приподнялся, опутывая альбиноса руками, его губы оказались в сантиметре от мокрого от слез лица подопечного. – Когда ты, – начал шептать Рубен, – не можешь смотреть на меня – чувствуй это, – он дотронулся своими обветренными губами до слезы альбиноса, почувствовал ее солоноватый вкус. – И это, – он прочертил пальцами плавную линию по позвоночнику, Лесли заволновался и возбудился. – И твой страшный свет уйдет в мои злые холодные серые глаза. Лесли будто понял, порывисто обнял своего доктора, положив голову ему на плечо и вдохнув запах его тела. Он дрожал, но не мог уйти. Ему хотелось и не хотелось увидеть, чем закончилось то застолье в пятнадцатый День рождения Рубена. Почему эта Саша Розенблат чуть не была убита? Он боялся спросить, а Рубен боялся, что Лесли спросит. – Ты снова видел Сашу? – Видел. – Да, она выросла, стала богатой, и родила позднего сына. Разумеется, она была в шоке, услышав в трубке мой голос, и далеко не сразу меня узнала. Живет она в Израиле, держит свою косметическую клинику. Хочешь увидеть Сашу снова? Ты за этим пришел? – Нет, я просто пришел к тебе. – Ты бил меня своим светом, я ощущал все оттенки боли и смерти. Но ты был ангелом. Холодным и неприступным, а все-таки ангелом. А ангелы, я думаю, могут видеть и прошлое, и будущее. Но твои способности ослабели. Возможно, однажды у тебя получится. Иди к себе, я хочу спать. Лесли понимающе выскользнул из объятий психиатра и неловко протопал до своей комнаты. Утром под елкой его ждали дорогущие сладости ручной работы (особенно манко дожидался гигантский круглый леденец всех цветов радуги), новые краски и скетчбук, новые, собственные коньки (Циммеры разрешили кататься на коньках своего сына, но все же лучше было приобрести личные), учебник немецкого, куча других книг, и шелковый халат зеленого цвета.

Агатовое кольцо

– Я не буду настаивать на том, что тебе надо учиться строить близкие отношения с другими людьми, да ты и не нуждаешься в этом. – Седовласый герр Айхенвальд беседовал с Рубеном в своем кабинете. Они обсуждали случай Лесли, а также ситуацию в целом. – Стоит работать над принятием того, что ты сейчас не можешь быть полноправным руководителем собственных проектов. Ты всегда стремился быть лучшим, и в этом, в общем-то, нет ничего плохого, ты был невероятно успешен. Я всегда читал твои статьи в международных журналах. И их никто не отменял, они все еще есть в тех выпусках, в которых были когда-то опубликованы. Просто пойми, что применить себя можно иначе, наука – это не панацея от твоей необъятной дыры в сердце. У тебя есть Лесли, ты оформил над ним опеку, защищаешь его как умеешь. Заполни им пустоту, что заставляла тебя всю жизнь достигать успеха, соревноваться с другими. Сам прекрасно понимаешь. У тебя появилось осознание собственной проблемы, как считаешь? – Не проблемы, а особенности, Генрих. – Рубен затянулся (его супервизор – а теперь ближайший начальник – разрешал ему пагубную привычку, чтобы не раздражать). – Я всегда считал, что нельзя говорить клиенту о том, что у него есть проблема. Просто нужно подводить его к большей продуктивности. – А что ты понимаешь под продуктивностью? – Умение встроиться в имеющиеся обстоятельства. На данный момент. Об успехе я не думаю. Мир – большая куча дерьма, Генрих. Просто приходится в нем выживать. – Да, насчет дерьма ты прав. Но почему выживать, а не жить? Даже в самые темные времена можно видеть свет, скажем, в собственных хобби. У тебя же есть хобби? – Герр Айхенвальд отложил свой блокнот и поправил очки. – Я не знаю. Раньше я катался на лыжах. Слушать музыку – это не хобби. Читать нейрофизиологические журналы? Лесли рисует, это его единственное хобби. – Тебе нужно найти новое увлечение, как считаешь? – Психиатр улыбнулся и шутливо указал на Викториано своей любимой шариковой ручкой. – Например… О, Лесли же в дневном интернате? Они там занимаются батиком или рисуют, а может фарфор? В городе есть мастерские, там обучают. Не хочешь попробовать вышивку? – Ты можешь себе представить, как я вышиваю? Генрих, это даже не смешно. – Рубен закатил глаза и покачал головой. – Художественная литература? – Ты не поверишь, сколько я прочел, еще будучи подростком! А что еще делать, когда ты живешь в огромном особняке с гигантской библиотекой? Удивить меня трудно. Постмодернистская литература мне не особенно нравится. Возможно, мне следует обучиться рисованию, как Лесли: я люблю спокойные занятия, где необходимо глубокое сосредоточение и детализация, – предложил бывший ученый. – Ну вот, пожалуй, неплохо, – одобрил герр Айхенвальд. – Бери пример со своего любовника. Его детское сознание хватает любую возможность обучиться чему-то новому. Не стоит вспоминать собственное детство, если это неприятно. Попробуй последовать примеру взрослого человека с душой ребенка. Нужно искать нестандартные решения, а у тебя хватит на это интеллекта. – Э-э… Любовника? – Рубен приподнял бровь. – Я понял это не так давно, – спокойно сказал супервизор. – Никаких очевидных знаков (ты холоден с ним так же, как с другими), но некоторый язык тела вас все же раскрыл. Интересный выбор у тебя, однако. Впрочем, не мне судить, не буду чересчур любопытен. – Спасибо, Генрих. – У меня буквально один вопрос: это тот самый парень, которого ты хотел сделать ядром своего механизма? – Герр Айхенвальд подался вперед и слегка сощурил свои умные густо-синие глаза. – Да, это он. А что? – Ничего. Береги его. Тогда сможешь уберечь себя. Уизерс уже неплохо научился обращаться с гончарным кругом, и вовсю самостоятельно делал вазу, когда его сосед с серьезной умственной отсталостью все еще нуждался в помощи учителя. «Поставлю туда искусственные цветы. Слишком пусто». – У тебя есть вкус, Лесли, – говорил ему гончар. – Ваза получается отличная. Хочешь сделать изогнутую ручку? Спиралью? – Да. Раскрасить коричневым, белым и голубым, – отвечал альбинос, понемногу осваивающий немецкий язык. Гончар его понимал и подбадривал. Следующей на очереди была группа. Пятнадцать человек усаживалось в круг, шестнадцатой была фрау Модерзон. На повестке дня были принятие негативных эмоций без самостигматизации и бережное отношение к себе в целом. – Лесли, какие негативные эмоции ты испытываешь дома? – спросила психолог у альбиноса, когда все остальные уже высказались (Уизерс предпочитал выступать последним). – М… – замялся он. – Меня не обижают, я не испытываю негативных эмоций. На Рождество опекун подарил мне кучу подарков. Он учил меня кататься на коньках, хотя сам не хочет на них вставать, но он каждую субботу водит меня на каток, а еще покупает сладости. – Ты уверен, что все хорошо? – Раньше он сильно ругал меня, а сейчас прощает все мои огрехи. Он любит меня. Я очень ему нужен. Он не отпускает меня от себя. Никогда… – Точно все хорошо? Может, тебе иногда бывает страшно? – обеспокоенно поинтересовалась фрау Модерзон. Она думала, что альбинос что-то скрывает. – Бывает, когда я вижу его прошлое, – решил поделиться Лесли. – Там много боли и смерти. – Ты считаешь, что можешь видеть прошлое? – зная о диагнозе альбиноса, все равно спросила психолог. – Могу. Будущее тоже. И это самый ужасный дар. Я бы хотел иметь другие способности. – Например? – вдруг спросила молодая немка с аутизмом, немного говорящая по-английски, но это «ль» все равно очень выдавало ее. – Я хочу видеть мир ярким. Тот мир, в котором я живу, а не тот, который мне показывает пустой свет. Быть как остальные люди. – А почему свет пугает тебя? Ведь должна пугать тьма! – возразила эта же девушка. Психолог и преподаватель перевела для Лесли ее вопрос. – Свет слепит. Он лишает тебя глаз. В нем можно потеряться, ведь нет совсем ничего. В темной комнате можно хотя бы пройти наощупь, ты ощущаешь предметы. А в свете нет предметов, а значит нет жизни. Свет – это смерть. – А как давно ты начал ощущать этот свет? – завороженно стала спрашивать она, а психолог, предварительно переведшая аутичной девушке все, что ответил альбинос, решила не мешать их диалогу. – Только доктор Гласс, ты – нет, – отрезал Лесли на плохом немецком. Девушка осталась в недоумении и даже испугалась, что обидела парня, а фрау Модерзон едва заметно вздохнула. Отношения альбиноса с опекуном немного пугали ее: настолько большая скрытность парня может говорить о насилии над ним, о котором ему запретили распространяться. Ну, так или иначе, скрытность его была подозрительной. Хотя замкнутый характер, в общем-то, мог бы ее оправдать. Но подозрения временами тревожили добрую немку. – Ладно, не спорьте, – сказала она на немецком и на английском. – Для нас важно поддерживать друг друга. После группы женщина подошла к альбиносу и спросила, насколько трудны их с опекуном отношения, и нужна ли помощь. «Мне ты все можешь рассказать», – она с улыбкой пыталась расположить к себе. «Все неплохо, – отвечал пациент. – Он – врач, а значит может справиться со мной». Фрау Модерзон хотела как можно более корректно уточнить, что значит «справиться», но Лесли, будто прочтя ее мысли, перебил: «Он не раз спасал мне жизнь, а я однажды спас его. И чувствую, что спасаю сейчас. Мы связаны друг с другом, и попробуем сами решить наши проблемы». Женщина удивилась дипломатичности альбиноса, пожала ему руку, и решила вмешаться только в крайнем случае, если парень придет на занятия в тревоге или депрессивном состоянии. Дело близилось к вечеру, пациенты проводили свободные часы за настольными играми. Лесли сидел у окна, слушая громкий нервный смех одного из постояльцев, которому вскоре понадобилась успокоительная таблетка. Альбинос все равно не понимал немецкого языка настолько, чтобы спокойно общаться с остальными, поэтому молчал. Аутичная девушка развеселилась и втянулась в игру, и уже совсем не обращала на него внимания, изредка вороша рукой свои короткие рыжие волосы и временами постукивая себя по плечу. Лесли наблюдал за ней. Через некоторое время к альбиносу подбежала англоговорящая медсестра и сказала, что за ним приехали. Лесли быстрым шагом вышел из игровой и ускорился ближе к коридору. В коридоре спиной к нему стоял Рубен и разговаривал с женщиной на ресепшене. «…Ja, ich zahle die Kaution in einer Woche, pünktlich zum Fälligkeitstermin. Und…»* «О чем это они там…» – пронеслось в голове у Лесли, и он, все еще не давая о себе знать, свернул в гардеробную и начал закутываться в свой разноцветный шарф, оставшийся со времен Колорадо. Рубен что-то бубнил за стеной, Уизерс не прислушивался и напяливал ботинки. –… Wenn Sie gehen, wäre das eine gute Sache. Er muss sich damit vertraut machen…** – Я здесь, – решился подать голос альбинос, подойдя почти вплотную к опекуну сзади. – Вот любишь ты возникать прямо за спиной, – смешливо проворчал Викториано по-английски. – Ich wünsche Ihnen einen schönen Tag.*** Пошли. Лесли виновато потопал за ним. На улице шел мелкий колкий снег, задувая под воротник (альбинос опять неправильно завязал шарф, и предмет гардероба был, в сущности, бесполезен). Но до машины – рукой подать. – Ты понял хоть что-то из того, что я сказал этой женщине? – спросил Рубен у Лесли в машине неопределенным тоном. Тот виновато потупил глаза. – Ну… не очень, – промямлил альбинос. – Ладно, ничего. Еще выучишься. – Рубен завел автомобиль, они тронулись. Лесли, испугавшись неожиданной претензии, выдохнул, ведь она не была высказана. – Нормально себя чувствуешь? – Нормально, – ответил он, подумав сразу же, что слегка слукавил. – А ты? – Я принимал сегодня интересную пациентку с болезнью как у тебя. Правда, другая форма, но это не так важно для сущности рассказа. Она сказала, что ее пугает солнце потому, что оно может обжечь, и потому, что оно слишком большое и воздействует на нас гипнотическими волнами. Она тоже боится света в какой-то мере. Так что, считай, ты не один. Лесли улыбнулся, тревога его стала небольшой и мягкой искрой. Они приехали домой. Лесли сразу же побежал на кухню и машинально заглянул в холодильник. – Тебя не кормили? Лесли воровато оглянулся. Рубен стоял в дверях с ироничным выражением лица. Старые привычки… – Я приготовлю нам поесть, посиди в гостиной. – А я могу помо… – Нет. Уизерс поплелся в гостиную и завалился в любимое глубокое кресло Рубена, сложив ноги на подлокотник. Он даже представил, как курит и хихикнул, вспомнил, что его учили курить в США. Опекун не покупал это кресло – значит, и ему можно, почему нет? Теплая искра, тающая, словно капля летнего дождя на его ребре. На руке заныл бы старый порез – но паутина приспособлена для исцеления. Сначала немного жжет. Лесли не заметил, как задремал… Мир вполз в уголок глаза: Рубен дотронулся до его колена. – Ужин на столе. Таблетки там же. Альбинос слегка потянулся и соскользнул с кресла, а Викториано занял свое законное место с бокалом рейнского. Лесли постукивал вилкой по тарелке, этот звук невольно успокаивал. Появился в дверном проеме. Посуду, конечно же, за собой убрал. – Иди ко мне, любовь моя. У альбиноса, смотрящего в пол, слегка дрожали руки, но он подошел к опекуну. Тот поднялся, поставил бокал на столик, и внимательно осмотрел подопечного. – Лекарство выпил? – Да. – Покажи руки. Лесли с ужасной тревогой начал задирать рукава свитера. Ему не хотелось, чтобы опекун видел то, что под ними, но ослушаться он не мог. Под рукавами красовались свежие укусы. – Вчера ночью не спал? Уизерс помотал головой. Психиатр вздохнул. – Понимаю. Иди ко мне, цветочек. Альбинос устроился у мужчины на коленях. Последний мягко нажал на спину парня, побуждая расслабиться и лечь, и Лесли осторожно положил голову на его правое плечо, искусанную руку – на соседнее, левое плечо, тихо выдохнул и прикрыл глаза. В гостиной мерно тикали часы, за окном степенно прошуршал шинами соседский автомобиль. – Была какая-то недавняя ситуация, которая спровоцировала твое желание причинить себе вред? – нарушил тишину Викториано. – Нет, мне иногда просто плохо, – ответил альбинос. Викториано провел рукой по лохматым светлым волосам, забрал несколько прядей за ухо. Большой палец заскользил ниже, огладив шею (Лесли в этот момент опустил поврежденную руку и обнял ею Викториано за талию). Рубен осторожно стал поворачивать подопечного к себе, тот отреагировал на сигнал, и сел к нему лицом, не зная, куда деть руки. Викториано положил их себе на плечи, затем обнял альбиноса за талию одной рукой, а второй притянул к себе его голову и прикоснулся своими губами к его губам, вовлекая в поцелуй, и одновременно оглаживая спину, забравшись под свитер. Дыхание альбиноса участилось, он неловко отвечал, ощущая аккуратные поглаживания уже обеих рук мужчины. Потом Лесли ощутил настойчивое, но теплое прикосновение к животу, груди, ключице. Это было волнительно, но и приятно, словно шелест горячего песка по прохладной коже, только что побывавшей в соленой воде. Лесли первый прервал поцелуй: у него не хватило дыхания. Рубен хитро сощурился, ртутные глаза встретились с голубыми. – Устал? Вижу. Ко мне спать сегодня идешь? – Угу. Лесли соскользнул с колен наставника, шмыгнув из гостиной, и топот его ног по лестнице – не последняя на сегодня ласка Рубена. Мужчина поднялся с кресла и отправился в свободную ванную на первом этаже. Это не так сложно – заставить альбиноса, постанывая, цепляться за его спину, стонать, запрокидывая голову, но все равно это был интересный квест. Эти ночи были кротким безумием, болезненно красивым убийством бабочки, которая трепыхается в морилке, отдавая движению последние жизненные энергии, движению, являющегося смыслом ее существования. Эти обычно суровые глаза удава пугали, но во время утех менялись, становились глазами художника и эстета. «Потому, что я люблю тебя». Стоит в дверях в своей дурацкой пижаме и ждет приглашения. Рубен обычно манит его пальцем, но сегодня он делает обывательски простой и одновременно игривый жест головой, полулежа в сумраке. Волосы его мокры, ужасных ожогов не видно в приглушенном свете. Волосы Уизерса были лохматыми даже в увлажненном состоянии, он слегка поправил их (что, впрочем, не дало нужного результата) и подошел к кровати, Викториано потянул его к себе. – Для чего одежда, м? Нравится, когда я тебя раздеваю? Этот голос гипнотизировал, Лесли шел на него как на блуждающие огоньки. – Прос… просто… – Альбинос жутко смутился. – Укусы? – догадался Викториано. – Я не ругаю тебя за них, но нам придется общаться чаще. И чаще заниматься любовью, чтобы ты не вспоминал. Парень кивнул головой. Его слегка подвинули ближе, он, правильно отреагировав на сигналы, забрался на опекуна и неожиданно крепко обнял его, прижавшись к груди. Рубен удивился такому рвению, стащил с подопечного футболку и сам прижал его к себе. Лесли слегка дрожал от каждого прикосновения, от того, что изящная, но сильная рука оглаживала бедра, пока губы опекуна снова вовлекли его в поцелуй, но более медленный, чем в гостиной, а вторая рука прослеживала позвонок за позвонком.  – Так-с, что тут у нас… – хриплым голосом проговорил Рубен. – Мне холодно, – пожаловался Лесли. – Холодно? Дуй под одеяло. Или… согреемся иначе. Рубен вылез из кровати, свернул плед, взял его и направился на первый этаж. Уизерс, ничего не понимая, протопал за ним. На первом этаже Рубен остановился возле камина, раздвинул кресла и постелил плед прямо возле огня. – Здесь? – удивился Лесли. – Хозяева приедут через три часа… – Мы все успеем, – улыбнулся Викториано, ложась и приглашая жестом альбиноса к себе. Тот помялся, но лег бочком, слегка сжав ноги. – Ну же, иди ко мне, мой хороший. Уизерс пододвинулся и слегка, скромно обнял своего опекуна. Тот принялся оглаживать его спину и вовлек в поцелуй, затем перевернул на спину и принялся покрывать поцелуями грудь и шею альбиноса, потом вобрал в рот сосок Лесли. Тот охнул. – Да, я знаю, что ты это любишь, – прошептал психиатр. Он принялся расстегивать домашние брюки подопечного, стаскивать их, а затем стянул и белье. Лесли всегда было не по себе во время раздевания, но почему-то его постоянно тянуло к этому процессу. Рубен обхватил пальцами член любовника и начал плавно двигать рукой, продолжая облизывать его соски. Ноги Уизерса похолодели, он часто-часто задышал и запрокинул голову. Через какое-то время он слабо дернулся, затем снова, закатив глаза. – Нет-нет, мы немного подождем, – уже полностью охрипшим голосом произнес психиатр. Он сел на колени и снял с себя футболку, а затем и белье. Лесли не смотрел на него потому, что очень смущался, видя своего опекуна обнаженным. – Сейчас сбегаю за лубрикантом и вернусь. Лесли сжался в комок, обхватив свои ноги, возбуждение стало проходить. Через пару минут вернулся Викториано с тюбиком лубриканта. Он перевернул Лесли на живот, размазал гель по члену и прикоснулся к его анальному отверстию. Он почувствовал, что Уизерс переживает. – Расслабься, слышишь? Я хочу почувствовать себя в тебе. Как в нашей старой квартирке в Кримсон-сити, как у Маршей после тюрьмы. Уизерс постарался расслабиться и впустил в себя первый палец. Рубен терпеливо массировал колечко мышц, хотя его возбуждение уже ощутимо управляло им, отключив разум. Он прибавил палец. Лесли молчал, едва дыша. Через какое-то время он приставил головку члена к анусу и начал понемногу входить. Мужчина приоткрыл рот от желания, когда поместился в Лесли полностью. Мужчина начал двигаться, подхватив любовника под мышками, дотрагиваясь пальцами до плеч. Через какое-то время психиатр громко задышал, прибавив скорость, и Лесли скривился и дернулся вперед. – Ш-ш-ш-ш… Хорошо, я буду двигаться плавнее. Мужчина перешел на плавные, глубокие толчки. Несколько минут спустя Уизерс слегка застонал. Потом, после одного особенно старательного движения, вскрикнул от удовольствия. Через минут десять Рубен прижал его спину к своей груди и задвигался в рваном ритме, отпустив себя. – Ай! – Потерпи… потерпи немного… – выдохнул Рубен, растягивая гласные. Мужчина кончил спустя пару минут, сильно сжав любовника в объятиях. Затем он освободил его от себя, развалившись на пледе. Лесли побаивался поворачиваться и лежал к нему спиной. Рубен едва коснулся его шеи. – Мы, кажется, кое-о-чем забыли, м? Повернись ко мне. Уизерс не смог ослушаться опекуна и повернулся к нему, смотря куда-то ему на подбородок. Рубен вновь перевернул его на спину и навис над ним, освещая любовника своими ртутными глазами. Он прикоснулся своими губами к его губам, очень плавно целуя и рисуя завитки на скулах. Рука его затем поплыла по телу парня, оглаживая бедра, живот, пересчитывая ребра. Через какое-то время он приник к соску парня и вновь начал его ласкать: сначала правый, а затем левый. Лесли закрыл глаза и обхватил руками шею мужчины. Через пару минут он задышал громче, и тогда Рубен перехватил его член и начал двигать рукой. Теплые волны распространялись от паха к животу и ногам, Лесли запрокинул голову и открыл рот. Тихие стоны наполняли гостиную, в камине трещали поленья. Лесли дернулся, запрокинув голову очень сильно и застонал. – В глаза мне смотри, когда кончаешь. Парень открыл глаза со смесью страха и желания. У Рубена расширились зрачки, он буквально пожирал взглядом своего любовника, словно змея. Бывший изобретатель даже приоткрыл рот, созерцая столь пленительное зрелище. Лесли дернулся и закатил глаза. – На меня смотри. Парень был весь сосредоточен на ощущениях в паху. Было так тепло, словно само солнце выжгло цунами между бедер. Он уже дрожал мелкой дрожью, вновь раскрыв глаза по приказу опекуна. – Я н… не смогу так… – промямлил он. – Привыкай, так будет всегда. Рубен поцеловал любовника в шею, лизнув мочку уха, и задвигал рукой энергичнее. Лесли вскрикнул, подался вперед – и Рубен резко поднялся, сверля его глазами. Но он успел увидеть момент оргазма: парень громко застонал, стараясь не закрывать глаза, обнимая партнера за шею. Викториано лег рядом, притянув парня к себе, тот положил голову ему на грудь. Рубен посмотрел на часы. Прошло два часа. Он поцеловал любовника в лоб и поднялся. – Собери нашу одежду, я отнесу плед. Скоро приедут Циммеры, но боюсь, что я слишком устал, чтобы их встречать. Мы пойдем спать. Лесли послушно собрал одежду и понес ее наверх, Викториано туда же потащил и плед. Они заперлись. Лесли сразу же юркнул в кровать. – У меня есть для тебя подарок. Уизерс приподнялся с недоумевающим выражением лица. Рубен порылся в ящиках и достал кольцо. – Это агат, – пояснил мужчина, надевая кольцо на безымянный палец парня. – Он помогает бороться с вредными привычками. Так говорили древние греки. – А у меня есть вредные привычки? – осторожно спросил парень. Рубен указал пальцем на укусы на его руках. – А-а-а, это… – Обещай, что будешь рассказывать мне о своих переживаниях. Я предупрежу самоповреждение. Расскажи мне сейчас, зачем ты это сделал. Я не стыжу тебя, мне просто хочется это знать. – Я вспомнил… Все мои друзья умерли… Я один… – Ты не один. Я люблю тебя. Рубен лег рядом с любовником и нежно повернул его лицо к себе, уцепившись пальцами за подбородок. – Я рядом. Я уже показал тебе все, что нужно. Я уже не тот человек, каким был в Америке. Наша жизнь теперь изменилась. И я буду дальше доказывать тебе то, что это так. Слышишь меня или нет? – Слышу. Лесли слабо улыбнулся. Рубен провел большим пальцем по его губам. *Да, взнос я заплачу через неделю, как раз будет нужная дата. И еще… (нем.) **Если вы поедете – это будет неплохо. Ему нужно ознакомиться… (нем.) ***Всего хорошего (нем.)

Секреты Моны

I.

Аманда и Ян обменялись контактами, Ян признался девушке в любви, они переспали в Кримсон-сити, а потом поженились через полгода после переезда во Вроцлав. Родственники поляка жили в одной огромной квартире почти в центре города (разжились и купили пятикомнатную квартиру на всех), и нашли закуток для молодоженов. Младшие сестра и брат Яна, Станислав и Зофья, жили вместе с оставшимся в живых отцом семейства, Франчишеком Левандовским, с ними так же жила сестра матери Яна с мужем, остальные давно уехали кто куда. Америка за все годы не прельстила Франчишека, и он решил вернуться обратно в Польшу, собрать семью подле себя, тем более, как он тогда думал, мужчина потерял любимого сына, а когда тот нежданно вернулся, да еще с молодой невестой – радости отца не было предела, и он скорее устроил все как надо. Ян выздоровел и не знал бед: машина Викториано исцелила его. Но вот жена все еще болела, пусть и не унывала. Аманда решила учиться в художественном училище, но для этого нужно было переехать в Варшаву. Муж поддержал намерение жены, но для этого нужно было подождать и накопить достаточно средств. Семья, конечно, выделила им огромную по их меркам сумму, но второй по старшинству сын не хотел оставаться в стороне и устроился на работу. Они наскоро обвенчались во Вроцлаве, пожили немного с семьей Левандовских и укатили в столицу. Академия изящных искусств не приняла Аманду тепло, ей пришлось немало потрудиться, чтобы достичь нужных результатов в рисовании. Сначала большинство учителей не особенно хвалили американку, говорили ей, что она слишком небрежна, многие не говорили по-английски, и девушке пришлось учить польский. Ян помогал ей в этом с усердием и полной отдачей, постоянно тренировал жену. Часто они общались по-польски сразу же после утренних занятий любовью, а потом девушка направлялась в академию на общественном транспорте. Ян устроился работать в книжный магазин, но он находился на другом конце города, поэтому разъезжались они в разные стороны. И так изо дня в день. На театры и музеи не было денег, вроцлавские запасы быстро истощались, но все равно всегда было что поесть, на что купить презервативы и чем заплатить за квартиру. В один прекрасный момент молодой учитель разглядел в девушке талант и индивидуальность, и направил ее работы на конкурс, в котором она выиграла и получила нехилую сумму денег. Она оповестила мужа по телефону сразу же после оглашения результатов, он был вне себя от восторга, и вечером они вдвоем поедали огромный торт, запивая его вином, а потом занимались любовью. Мужчина был рад, что в таком возрасте (а ему было почти пятьдесят) сохранил свою либидозную энергию и замолил их первый контакт, произошедший еще в Америке, который был для тогдашней девственницы Аманды очень болезненным. Он и правда любил ее, ценил каждый час, проведенный вместе, а их разница в возрасте только заводила мужчину. Деньги не были полностью потрачены, Аманда старалась на всем экономить. Детей они решили не заводить, а с абортами в Польше было сложно, поэтому предохранялись крайне тщательно. Молодая супруга, все больше и больше увлекавшаяся авангардной живописью, однажды явилась домой с короткой стрижкой, двумя ярко-зелеными прядями и проколотой бровью. Левандовский немного пожурил ее, ведь обожал длинные кудрявые волосы жены, но потом свыкся. Молодой учитель из академии искусств, который отправил работы Аманды на конкурс, пытался флиртовать с девушкой, но та была холодна. «Замужем?» – однажды спросил он, увидев кольцо на пальце. «Да», – ответила она. «Хорошо, тогда я сделаю вам с мужем подарок от всего сердца: вы поедете в Париж». – В Париж? Да ты шутишь?! – изумилась рисовальщица. – Я поговорю с хозяевами одной галереи, они разместят твои работы. Мой лучший друг там выставляется, я ему много рассказывал о тебе. Ты ему понравишься. И всей его компании. Это будет грандиозная выставка! – Но… когда? – все еще не веря, тревожно спросила девушка. – Через полгода или год. Выставка – дело нелегкое, твои работы пройдут через экспертов, пока что о них знает только Жан: я отправлял ему фото в «Фейсбуке». Но я уверен, что тебе дадут добро: ты невероятно талантлива! – Боже, Здзислав, спасибо! Как мне отблагодарить тебя? – Никак, дорогая. Просто твори и однажды о тебе узнает весь мир. Аманда расплакалась и упала в объятья Здзислава. Он по-дружески похлопал ее по спине и сказал, что она классно подстриглась. А дома Ян расцеловал ее, подхватил на руки, положил в кровать, отправился в магазин, накупил дорогих продуктов и сам принялся готовить, они поужинали, а затем всю ночь напролет занимались самым страстным сексом, какой у них был за все время отношений. Даже соседи наутро возмущались, но Ян высокомерно фыркал им в лицо, а Аманда дурашливо показывала язык. Она напевала Ива Монтана*, жаря яичницу с тостами и провожая мужа на работу. Через восемь месяцев Здзислав позвонил Аманде и сказал, что ее выставят: эксперты высоко оценили как технику, так и настроение картин. Девушка визжала и прыгала на кровати, Ян пытался, смеясь, остановить ее, ведь сломает, а потом прижал к себе и поцеловал в макушку, разрешив сделать септум. Было начало весны, солнце оживилось и разливало на покатых крышах свой лимонный сок, на окне их второго этажа сидел вяхирь,** она бросила ему горсть овсянки. Через месяц все было готово к отправке во Францию. Аманда даже псевдоним себе придумала – «Мона Ароза». Родственники Яна отправили им еще денег, ведь накопленного не хватало для комфортной жизни в Париже. Выставка прошла грандиозно, Здзислав поехал с ними и познакомил Левандовских с Жаном и его компанией. В компании нашлась полненькая, умная и забавная девушка по имени Аполлин, бритая под ноль, носящая ярко-розовые колготки, с тридцатью тремя татуировками по всему телу, которые гордо демонстрировала, надевая откровенные наряды. Она была акционисткой, обожала винтаж и слушала старый французский шансон. Они сразу же подружились с Амандой, особенно яркую реакцию та получила, когда сказала, что американка: Аполлин обожала американцев. Они болтали после выставки три часа без умолку о Пикассо и Дали, а Ян в это время щеголял своими знаниями о театре перед Жаном и Здзиславом. В конце концов Жан позвал всех к себе в гости, и пятнадцать человек с хохотом и уже слегка пьяными выходками направилось в огромную грязную квартиру-студию, где мольберты мешались с тараканами и дорогим вином. Ян крепко напился и уснул. Аманда тоже надралась, но сидела смирно подальше от всех, слушая галдеж друзей Жана. Аполлин неожиданно заскучала и подсела к ней в уголок, а потом страстно поцеловала в губы. Верную жену так затрясло от возбуждения, как, наверное, было только с Анной в ее прошлой жизни. А ведь они так и не успели с Анной толком переспать, только петтинг… Но она умерла, хватит вспоминать. – Давай в соседнюю комнату, твой муженек спит. Я тебя захотела сразу же как увидела. Ну, пойдем! – уговаривала Аманду акционистка. Аманда безумно хотела этого, ведь опыта с девушкой – такого желанного – у нее еще не было. «Но ведь… Я замужем… Да плевать! Чем черт не шутит! – проблеснуло в следующую минуту в пьяной голове. – Она реально классная, а видимся мы, наверное, в последний раз; я не могу упустить такой шанс». Аполлин ласкала умело: Аманда кончила так, как ни разу не кончала с Яном, да еще и дважды. Куниллингус был коньком француженки, у ее «жертвы» не было шансов. Они развалились на продавленной кровати под открытым окном; было холодно, но теплое тело Аполлин согревало Аманду. В соседней комнате включили какой-то психоделический рок и чокались, не переставая. Потом заиграла Une vie d’amour.*** – Ты веришь в любовь с первого взгляда? – вдруг спросила Аполлин. – Наверное… У меня была такая девушка… Давно. Но она оказалась эгоисткой с отвратительным характером. Правда, жаль, что она мертва. – Понимаю, – зевнула француженка. – Уходи ко мне от мужа. Я в тебя влюбилась. На хрен тебе этот старик? – Я… не могу… – Аманду затрясло, она тут же протрезвела. – Если он узнает… – Погоди, он спит беспробудно, когда нажрется? – уточнила Аполлин. – Есть такое. Но мне… мне стыдно… прости. – Не стыдись, это природа. Нужно отдаваться всем чувствам, какие тебя охватывают, иначе жизнь пройдет впустую. Порыв – это главное, он чист и невинен. Глупости говорят христиане, человек не может себя обуздать, да и не должен этого делать. Бог – в порыве, в этой тонкой грани между сакральным и порочным. Ты же художница, должна знать. Я обожаю тебя, черт! Иди ко мне, я хочу сделать это снова: как раз музыку врубили отличную. Конечно же, Аманда ничего не рассказала Яну, когда они уехали обратно в Польшу. Но она каждый день переписывалась с Аполлин, пытаясь понять, как это: любить более одного человека. Аполлин оказалась невероятно умной, осмысленной девушкой, несмотря на чудаковатый и вызывающий вид, у них буквально не было желания прекращать чатиться и делать хотя бы короткие перерывы; общались, пока совсем не устанут глаза от экрана. Страсть вспыхнула в Аманде так неожиданно и так сильно, что сопротивление было бесполезным. Однажды она нагуглила статью о полиамории и осталась довольна: это все о ней, есть какое-то объяснение тому, что она делает… наверное. С Яном они спали реже, но все равно их секс был разнообразным и приятным. Однажды всех участников выставки позвали в Грецию на аукцион. «Боже, это путешествие! Я ни разу там не была! – верещала от счастья Аманда. – Ян, поедем! Ну, пожалуйста!» Пришлось покупать дорогой билет аж на целых двадцать дней: больно хотелось девушке отдохнуть, поплавать в море, поваляться в золотом песке. Ее шизофрения понемногу начинала утихать, польский психиатр пророчил длительную ремиссию, но все же рекомендовал больше отдыхать, и Ян не смог отказать любимой жене, тем более, что и сам, вроде бы, пришел в себя. Аманда с возвышенным трепетом и одновременно сильной тревогой ждала встречи с Аполлин, не зная, как будет с ней себя вести при муже. Самолет ждал их. Это был июль две тысячи двадцать второго года. *Французский певец, у которого есть песни о Париже. **Птица отряда голубиные, в Польше обитает. ***Композиция Шарля Азнавура.

II.

– Рубен, тебе однозначно нужен отпуск! Викториано и доктор Айхенвальд сидели у последнего в кабинете на очередной супервизорской сессии. – И куда мне поехать? – Я каждый год езжу в Грецию с женой. Моим старым костям нужно солнышко. Возьми Лесли с собой: я думаю, путешествие благотворно отразится на его здоровье. – Неплохая идея, Генрих. И когда я поеду? – Я тебя отпускаю на весь следующий месяц, даже больше. Лето на дворе, Рубен, какая работа к черту! – старик хохотнул и закурил. – Пациенты будут в порядке, я о них позабочусь. – А ты не будешь отдыхать этим летом? – Мы решили поехать в августе. Побывай в Афинах, это столица греческого театра. Выставки, храмы… море, Рубен! Море – это прекрасно. Лучше моря только горы, – улыбнулся герр Айхенвальд. – Я не знаю, как отреагирует моя кожа на соленую воду, – с сомнением сказал Викториано. – А ты попробуй. Ионическое море, Средиземное море, Эгейское… На выбор. Крит – чудесное место. Отдохни как следует. Сегодня же вон из клиники, трудоголик! – усмехнулся старый психиатр. И в этот же день начался первый большой отпуск Рубена. Лесли и остальные питомцы интерната гуляли на свежем воздухе: сегодня у них был небольшой поход в лес. На микроавтобусе их довезли до лесного массива, а дальше они проследовали за активисткой фрау Модерзон пешком в направлении одной из гор, разбили лагерь возле ручья и поедали консервы. Уизерс неплохо уже говорил по-немецки, но все равно нуждался в огромной моральной поддержке от учительницы. Рубен тоже занимался с ним и теперь альбинос мог спокойно рассуждать на бытовые темы, а также подробно рассказать о своих заболеваниях. Дни шли за днями, жизнь понемногу налаживалась. – Фрау Модерзон… – Керстин, Лесли, Керстин! – с лучистой улыбкой обняла альбиноса психолог, которая привыкла и даже полюбила его. – Мы правда рождаемся с нашими болезнями? Вылечиться нельзя? Это печально, – рассудил Лесли по-немецки. – Лесли, сначала gehelt, а потом werden, – поправила его учительница, тот ойкнул, но она обняла его покрепче и продолжила по-английски. – Твою болезнь пока не научились лечить. Разве доктор Гласс не говорил тебе об этом? Впрочем, хорошо, что ты спросил меня. Я в молодости страдала тяжелой депрессией и избавилась от нее. Сейчас я живу полной жизнью. Твоя жизнь, без сомнения, тоже приятна, несмотря на то, что пока выздороветь нельзя. Почему бы не сосредоточиться на каждом положительном моменте, который тебе дает бог? Сегодня что делал? – Рисовал рай, мы разучивали «Die immer lacht»,* пекли печенье. – Ну вот, уже неплохо, правда? Тебе понравилось? – Керстин спросила по-немецки и посмотрела Лесли в глаза, тот впервые не отвел взгляда. – Понравилось, – ответил альбинос по-немецки и улыбнулся. – Ну вот! А зачем думать о том, чего еще нет, и волноваться за то, чего нет? Это же глупо, не правда ли? – Sorgen machen? – Волноваться, Лесли. Подучи немного это слово, хорошо? Уизерс кивнул. Они погуляли по лесу и отправились обратно в интернат. Желтое солнце мелькало между деревьями, несшимися в безумном танце за стеклами автобуса. Из окна приятно дуло, Лесли прижался щекой к холодному стеклу, в глаза его летели переплетающиеся лучи, сверкала дорога, хвойные волны ласкали зрачки и заботливо прикладывались к коже через стекло. В интернате было почти пусто: многие работники ушли в отпуск. Постояльцы поиграли в настольные игры (Лесли играл с ними), а потом ему сообщили, что за ним пришли. – Wir fahren für einen Monat nach Griechenland, er wird nicht die ganze Zeit im Internat sein. Alles Gute und einen schönen Sommer**, – сказал Рубен фрау Модерзон.          – Schönen Urlaub***, – улыбнулась Керстин. Они отправились домой на машине (Рубен купил «Мерседес», вспоминая о том, как ездил на такой же машине в США). Было жарковато, Лесли опустил окно. – У меня для тебя новость: мы летим в Грецию на отдых. – Правда? – Лесли был в восторге. – А что там делать? – Там море, песок, античные храмы. Будет на что посмотреть. На следующий день они купили билеты на самолет, а потом поехали домой собирать вещи. Рубен понял, что одежды для отдыха у него нет и пришлось отправиться в торговый центр. Психиатр решил сменить имидж, надевать пиджаки на футболки, прикупить пару летних рубашек и еще одни темные джинсы, к которым привык в то время, когда они с Лесли скрывались от агентов «Мобиуса». – Лесли, выбери мне обувь, мне это все порядком надоело, – ворчал он, когда они уже два часа ходили по магазинам и оставалось только зайти в обувной. Уизерс схватил Викториано за руку и потащил в первый попавшийся. Там они купили дорогие кроссовки, удобные в поездке. Самолет был через день, сначала нужно было ехать в Вену. Они купили билеты на автобус. «Я очень надеюсь, что эта поездка стоит того», – ворчал психиатр. Они уже побывали в Таиланде, Египте, Японии, Англии, Испании, Италии и Китае. С чемоданом они через несколько часов уже сели в автобус до Вены. Было ужасно жарко, Рубен вечно протирал лицо платком. Он все же смог сделать несколько операций на лицо и руки, и теперь его вид был более… привычным для окружающих. Ехать нужно было примерно три часа. – А там красиво? Покажи фото, пожалуйста, – сказал Лесли, когда они уже выехали и были в дороге минут пятнадцать. – Минутку, сейчас. Рубен дал своему подопечному телефон, он загуглил виды Крита и прогулялся по улочкам Афин. – Мне определенно это нравится, я думаю, будет здорово, – улыбнулся альбинос. – Я хочу поплавать в море. Будешь со мной плавать? – Я не думаю, что это будет хорошо для моей кожи, – покачал головой психиатр. – Полежу в тени на шезлонге, почитаю журнал… – А ты попробуй, ты же еще не пробовал! – Нет. – Да брось! Порадуйся жизни хотя бы раз! Надоела твоя угрюмая мина уже, – заявил альбинос. Рубен повернулся к подопечному и посмотрел в его глаза с самым непререкаемо-суровым выражением. Тот выдержал взгляд и улыбнулся еще наглее: – Как бы ты на меня не смотрел – а я прав. – Не забывайся. Я еще посмотрю на твое поведение в Греции. Викториано достал из рюкзака, который он тоже взял с собой, журнал и принялся читать. Лесли от безделья не находил себе места. – Что читаешь? – Сборник статей с Лондонской нейрофизиологической конференции. – Картинки есть? Рубен тяжело вздохнул. – Ладно, отстану. Но дай мне что-то, чем я могу занять себя, пока мы едем до Вены. Наставник пошарил в рюкзаке и вручил Уизерсу старую сенсорную игрушку, оставшуюся с ним еще с периода, когда они жили в США. И так они ехали без разговоров полчаса. Однако Лесли опять стало скучно. – Расскажи подробнее, куда мы пойдем? Давай сначала на пляж! – Сходим в Акрополь, посмотрим на храм Зевса, Парфенон, Агору, театр Диониса. Но придется много ходить пешком, выдержишь? – Выдержу! А потом на пляж! – Хорошо, потом туда. Я заранее снял небольшие апартаменты недалеко от берега, буквально двадцать минут ходьбы. – И ты даже не будешь следить за мной? – хихикнул альбинос. Рубен промолчал. – Давай везде ходить вместе! Ты же не будешь сидеть в комнате? – Я пока не вижу достаточных оснований для того, чтобы спокойно отпускать тебя к морю. Будем ходить вместе. Уизерс расхрабрился и обнял своего доктора, лег ему на плечо. Тот положил руку на белобрысую лохматую голову. Лесли задремал, а когда им нужно было выходить – еле-еле поднялся с кресла. Они зашли пообедать в Вене, потратив на это немало денег: Викториано выбрал неплохое итальянское кафе. Не в центре города, конечно, но глаза у альбиноса все равно разбегались при виде меню. Лесли впервые вкушал итальянскую кухню, мозг разрывался радугой новых впечатлений. Проблема чавканья была давно решена, и молодой мужчина ел размеренно и даже с ноткой аристократизма, подражая своему опекуну. Он старался во всем подражать, вплоть до походки, и иногда это выглядело нелепо, но старания обернулись для альбиноса одобрением того, на кого он пытался походить. На Вену опускался вечер. Они решили прогуляться по городу, поглядеть на Райхсбрюке и Донауштадтбрюке,**** в целом побродить по улицам, и сели на метро. «Почти два миллиона людей – а шума почти нет, – размышлял Рубен, когда они вышли к Рингштрассе. – Вот что значит – культура и интеллигентность». – О чем думаешь? – спросил наставника Лесли, когда они остановились возле готического собора Святого Стефана. На то, что они держались за руки, внимания никто не обращал. – О том, что у каждого города есть ментальность. Город – это люди, а люди – это мозг и сознание. Вена – это чистый дух, словно сам Кант ее построил. И люди здесь культурные, в отличие от Кримсона или Седар Хилла. Слава богу, что мы не видели эти дыры уже много лет. – А в этой церкви есть орган? Ты рассказывал, что во многих германских церквях он есть. Мы как-то даже не заходили туда. – Да, здесь находится крупнейший орган в Австрии. Его установили в тысяча девятьсот шестидесятом году взамен сгоревшего в сорок пятом. О, я бы зашел туда, посмотрел внутреннее убранство, я же так и не сходил туда, хотя бывал в Вене пару раз в молодости… – Так пошли! – потянул его за собой Уизерс. – Нет… – Викториано слегка дернул альбиноса, чтобы тот вернулся на то место, где они стояли. – Я не могу. Вид распятия будет угнетать мою душу. Тем более, что оно там с «зубной болью». Лицо Христа чересчур искажено. Мне не нужны неприятные воспоминания. Пойдем. Рубен хотел бы в очередной раз посетить и оперу (там как раз играли Штрауса и Моцарта), но времени у них было не так много. Они добрались до одного из многочисленных венских парков и присели на скамейку. В этом парке был какой-то фестиваль, и толпы молодых людей и девушек в костюмах пили шампанское и пиво и веселились. Одна девушка так громко смеялась, что Рубен было подумал, что она уже не просто навеселе, а в усмерть пьяна. Какая-то парочка начала танцевать и целоваться, а остальные – хлопать в ладоши. У девушки было длинное красное платье с оборками... Психиатр впал в какое-то болезненное состояние безразличия к городу, который еще час назад его восхищал, словно музыка Моцарта, и погрузился в себя. – А ты когда-нибудь танцевал с девушкой? – неожиданно спросил альбинос. – Все хорошо? Ты какой-то грустный. – Танцевал, но не хочу об этом вспоминать, – протянул Викториано и закурил. – Хочешь потанцевать? На нас никто не смотрит. Рубен недоуменно посмотрел на своего подопечного. – Танцевать?.. Но ведь нет музыки... Да что за глупость? Они снова замолчали, и сидели так минут десять, как вдруг… – Hey, bist du nicht von hier? Was guckst du so blöd? Komm, trink einen Schluck!***** К ним подбежала слегка шатающаяся девушка маленького роста, в маленьком же черном платье, но с огромными карнавальными рогами на голове. От компании в ту же минуту отделился молодой человек и хотел было остановить свою подружку, но Рубен ответил им, что рад будет присоединиться. У Лесли загорелись глаза… – Тебе нельзя. А я выпью. Смотри на звезды. Лесли задрал голову – и увидел россыпь огоньков на антрацитовом небе, еще окрашенном в слабые красноватые оттенки. Рубен обнимал его за талию и пил шампанское. О чем-то переговаривался он по-немецки с молодыми людьми, альбинос разбирал почти все слова и понимал суть вопросов или реплик. А потом они танцевали. Откуда-то из глубины парка зазвучала музыка, и Уизерс, разморенный звездным небом, предложил своему опекуну танец. Компания одобрительно захлопала в ладоши. И они кружились в вальсе, а девушка «с рогами» тоже пригласила своего кавалера. А потом еще получилось несколько пар. – Вот видишь: музыка же появилась! – улыбнулся Лесли. – Сегодня все идет по-твоему, – улыбнулся в ответ опекун. Потом они добрались до гостиницы и завалились спать. «Если мы так устали от прогулки – что в Греции будет?» – размышлял Рубен, когда засыпал. Утром пришлось вставать рано: самолет был в девять утра. – Ты разбирал чемодан? Если да – собери все как следует, – начал зудеть Викториано. – Ничего я не разбирал. И хватит меня контролировать, надоел. Они поехали на метро к аэропорту, с пересадкой на автобус. Людей в аэропорту было много, психиатр схватил Лесли за руку, чтобы тот не отбился: с ним все равно, несмотря на возраст и все возрастающую осознанность, такое случалось. Уизерс и правда изменился: уже мог дерзить, возражать, иметь собственное мнение, даже интересовался искусством, которое не любил опекун. Однажды в Зальцбурге, посещая с психиатром книжный магазин, он выпросил какую-то постмодернистскую прозу, а потом начал читать Фуко и Делеза, что Рубен, конечно, одобрял, но, несмотря на это, старался дать больше самостоятельности подопечному, которому уже было тридцать три, а Рубену – сорок семь. Они посидели в зале ожидания и направились к самолету. Пройдя через турникеты, они оказались на улице. Красивый белый самолет европейских авиалиний расправил свои крылья и ждал путешественников всех мастей. Лесли внезапно вспомнил… – Я не хочу в самолет! – взвыл он, вцепившись в Рубена. Сзади прошла улыбающаяся женщина-австрийка и похлопала его по плечу, сказав «не бойся», но мужчина ее не заметил. Женщина направилась вперед, оставив их вдвоем. Люди все шли, а Лесли стоял на месте. – Что такое? – нагнулся к нему психиатр. – Летать боишься? Я тебе жвачку дам, уши закладывать не будет. – Он тогда тоже был белый, похож… – мямлил альбинос. Из его глаз полились слезы. – Когда «тогда?» – спросил Рубен, и в ту же секунду понял. – Мы летим, чтобы купаться в море, – продолжил он, – там руины храмов, музеи, солнце, развлечения и вкусная еда. Это не Америка. Мы никогда туда не вернемся, слышишь? Да и не дадут… Мне запрещено посещать штаты, ты помнишь? Суд помнишь? Тюрьму? Лесли сквозь слезы закивал и еще крепче обнял своего доктора. – Ага, тебя посадили на пятнадцать лет, – всхлипнул он, пока не успокоившись. – Это просто самолет, – успокаивал психиатр. – Мы на нем в Грецию полетим. На остров Крит сплаваем. Я, кстати, камеру взял, дам тебе, фотографировать будешь. Море, Лесли! Успокойся и пошли быстрее, скоро посадка закончится. Альбинос последний раз всхлипнул и наконец сдвинулся с места. В салоне этого авиалайнера было все совсем иначе, это успокоило молодого мужчину. Пара отдала свой багаж и разместилась на удобных креслах. Лесли перестал плакать. – Все нормально? – Ага… – вздохнул альбинос. – Не вспоминай. Сейчас все иначе. Держи жвачку, скоро взлетаем. – Поцелуй меня. Докажи, что все иначе, – серьезно посмотрел в глаза опекуну Лесли. Рубен опустил глаза, взял обеими руками руку любовника, поднял взгляд и, пристально глядя тому в лицо, осторожно прикоснулся губами к каждому пальцу. Лесли вдохнул неожиданно дошедший до него волнующий запах волос опекуна. Тот самый, что так пленил его в Колорадо. – Так достаточно? Уизерс широко улыбнулся, Рубен пристегнул его и пристегнулся сам, дал обещанную резинку. – Этот отпуск – ради тебя. Понятно? Альбинос улыбнулся еще шире. *Kerstin Ott – Die immer lacht (довольно простая песня о девушке, которая всегда смеется, скрывая за улыбкой боль, и о том, что нужно быть самим собой, в 2016 году порвала чарты Австрии и Германии). **Мы улетаем в Грецию на месяц, его не будет в интернате все это время. Всего доброго и хорошего лета (нем.) ***Хорошего отдыха! (нем.) ****Одни из известных венских мостов. *****Эй, вы что, не местные? Чего нос повесили? Идите выпьем! (нем.)

III.

– Ян, а я взяла синее платье? Аманда и Ян разбирали чемоданы в афинской гостинице. – Откуда ж я знаю, посмотри сама. Девушка выудила из своего чемодана желанный наряд. Это было хлопковое летнее платье с юбкой-солнцем, розочками и оборками, купленное в торговом центре перед поездкой. Аманда сняла шорты с рубашкой и надела платье, попросив мужа застегнуть. – Пошли после встречи сразу же купаться! – ласково ткнула она пальчиком в живот мужу. – Давай. Выставка послезавтра. Я все запомнил правильно? – Правильно, машери, – мурлыкнула девушка, а потом чиркнула француженке, что они скоро приедут. Та ответила десятком эмодзи в виде сердечек. Они отправились на автобусе в галерею, где их уже, видимо, ждали Аполлин и Жан. Аманда не отлипала от окна, рассматривая людей, машины, здания. Все было таким новым, захватывающим! Яркое дневное солнце палило что есть силы, но девушке нравилась даже эта жара. Нега какая-то во всем этом есть, Гогеновское что-то… особенно на пляже. Скорее бы увидеть Аполлин… точнее, скорее бы на пляж. Они вышли неподалеку от галереи. Трехэтажное здание было почти полностью стеклянным, контрастных форм. «Ура, авангард! – пронеслось в голове девушки. – Только что за направление? Прогуляла вот пару по архитектуре… А, неважно, оно просто красивое!» Неподалеку от входа стояла Аполлин, поджидала их. Одета она была в шуршащую вишневого цвета юбку до колен, колготки в крупную сетку, топ, расшитый бисером вручную и огромные кроссовки на платформе. В ежике ее волос запутался солнечный лучик. – Oh ma chérie, je suis enfin arrivé!!* – вскрикнула девушка, снявшись с места и понесшись навстречу Аманде, как только та показалась на горизонте. – Как же ты классно выглядишь! Туфельки – шик! Платье – отпад! Вкусняшка! Иди сюда! Девушки обнялись. Аполлин степенно пожала руку Яну и пригласила их внутрь. – А где Жан? – спросила Аманда. – Он наверху, готовит твои и еще кое-чьи картинки, а еще флаеры распечатанные раскладывает, – ответила акционистка. – А флаеры на что? – Для гостей, там информация о тебе и остальных. Пусть сплетничают! – улыбнулась девушка. – Пригласительные раздали за месяц до. Жан расторопный, все быстро сделал, все приедут. И прилетят. А вы только вдвоем прилетели? – Вдвоем, – ответила Аманда Левандовская. – Звать некого. – А как же Здзислав? – Черт, ну вот не позвала… – погрустнела девушка. – А мы позвали! – спустился по лестнице Жан, отпустивший волосы и бороду. Они заговорщически перемигнулись с Аполлин. Аманда аж запрыгала на месте от счастья, ее переполнявшего, налетела на Жана и обняла его, задев лбом густую бороду, потом вернулась к мужу. Ян прижал ее к себе и поцеловал в макушку: – Ну, будет. Давайте немного поедим. – Пойдемте в летнее кафе! – предложила Аполлин. – Ну ты красотка вообще, я обожаю твою стрижку, прямо как у певицы Авроры! Но все равно по-своему, – болтала она с Амандой. – Да, я добавила зелененького, – усмехнулась Аманда. Они отправились на автобусе на пляж (Аманда радовалась, что прихватила купальник), засели там в уличном кафе, заказали ципуру с ароматной рециной** и свежевыжатых соков на десерт. Было очень жарко, Аманда то и дело отирала лицо салфетками. Они разговаривали обо всем на свете под греческим солнцем, окутывающим кафе золотыми скороговорками. А затем все пошли плескаться в море. На пляже было очень шумно, галдели дети, множились ряды загорающих. Друзья кое-как нашли пятачок для того, чтобы разместиться, лежаков на всех не хватало, но Аполлин предусмотрительно взяла коврик, и все расселись на нем. – Ну что, ты готова блистать? – засияла глазами Аполлин в сторону Аманды. – Надеюсь, гостям понравится… – неуверенно проговорила девушка, начинающая уже волноваться. – Шутишь? – возмутилась француженка. – Конечно, понравится! Твои картины восхитительны. Ты унаследовала талант экспрессионистов! Жан никогда не положит глаз на плохие картины. Мари никогда не выставит в своей независимой парижской галерее плохих художников. Будь увереннее в себе, дорогая. – Спасибо, а остальные когда приедут? – Большинство прилетит завтра, – сказал Жан. – И Здзислав ваш тоже. Это мы раньше других собрались. Неплох сюрприз, а? Он же тебя учил? – Да, – ответила Аманда. – Он будет гордиться тобой, – потрепала по плечу подругу Аполлин. – Давайте же купаться! – воскликнула Мона Ароза. – Милый, раздевайся и пошли к морю! – обратилась она к Левандовскому. Все сняли то незначительное количество одежды, что на них было, и скорей нырнули в Эгейское море. Оно сдобно плескалось, переливало и гоняло плотные потоки лазурной воды. Аманда наглоталась этой самой воды, во рту было солоно и неприятно, но нырять все равно хотелось снова и снова. Дети бросали друг другу надувные мячи, совсем маленькие копошились у самого берега на мелководье, взрослые ныряли с аквалангами и просто плавали вразнобой, словно упавшие на воду листья. Ян обнимал жену, она изредка косилась на акционистку, которая наглоталась воды не меньше нее и смазала свой макияж: зеленые стрелки слегка «поплыли», видимо, не такая уж водостойкая тушь тоже размазалась. Но от этого Аполлин выглядела еще забавней и милее. Наконец, они поехали в город и полакомились ципурой вновь, выпили и побрели гулять по Афинам. Аманда как бы «по-дружески» взяла за руку Аполлин, другой рукой держась за мужа, осознавая трагикомичность всей ситуации на данный момент ее жизни. – Рынок! Пошли на рынок, купим себе безделушек! – потянула всех за собой акционистка. Рынок был шумным и людным, люди сверкали разнообразными нарядами и разносили по периметру запахи своих духов, давили каблучками и приминали кроссовками асфальт, жужжали, словно пчелиный рой, хватали, словно маленькие дети, платили за украшенья, ткани, сумки и пачули. Да, индийская лавочка тоже была. Она находилась на самом краю рынка, Аманда отправилась туда: ей хотелось купить благовоний. И как только лавочка была уже на расстоянии десяти метров – девушка увидела… Лесли?! «Нет, этого не может быть… Здесь, в Греции! Да ну, парень просто на него похож, ну, мало ли альбиносов? Хотя… всякое бывает. Совпадения в жизни случаются. Подойти к нему?» Но Аманда стояла как вкопанная, завороженная зрелищем: как же давно она не видела его, со времен суда! Лесли был в очереди пятым, видимо, готовился что-то покупать. Уизерс по-детски вертел головой – «Боже, он не изменился!» – он был одет в дорогие джинсы и брендовую рубашку. Аманда интересовалась брендами и модой и определила, что это точно недешево. «Но его родители были бедны, кто же купил ему все это? Или на работу устроился? Но с его инвалидностью не заработаешь на такие обновки…» Ответ появился спустя пять минут. Идет. Одет так непривычно, по-туристски… Даже на доктора не похож. Но это точно он. Викториано. Подошел к Лесли и дал ему огромный леденец, тот с готовностью принялся за лакомство. Почему они вместе? Сбежали они тогда вместе, в тот день, когда началась тирания доктора Хименеса... Лесли плакал на суде… а потом что? Они до сих пор вместе?! Воспоминания хлынули безудержным потоком, у девушки закружилась от них голова. «Лесли… Что заставляет тебя путешествовать с ним? Зачем? Как это? Какого?..» – Девушка стояла посреди улицы на видном месте и терялась в догадках. В один момент Викториано случайно повернул голову в сторону улицы, и Аманде пришлось экстренно побежать к друзьям и мужу. «Он не видел меня… Или если видел – вряд ли узнал», – успокаивала себя художница. Они шли в парк. – Ты какая-то напряженная, что случилось? – обеспокоенно спросил у Аманды муж. – Да я так… Показалось, что встретила бывшего парня, – соврала жена. – Чудачка! Что ему в Греции делать? – улыбнулся Ян. «И правда…» – подумала Аманда и постаралась успокоиться. Но покой не приходил. Даже когда они с мужем добрались до номера и там начали целоваться, девушка не могла забыть об этом случае. Ей ведь не показалось? Что, ну что они здесь забыли?.. Даже во время секса девушка не могла расслабиться и перестать думать о старых знакомых. Левандовский старался как мог во время кунилингуса, но с оргазмом было худо: из головы не шел Викториано. Аманду трясло от одной только его фигуры. «Ян может защитить меня… Он ничего мне не сделает… Ян рядом…» – твердила про себя девушка. И жалела, что так малодушно мечтала остаться с Аполлин наедине: Ян столько для нее делает! Но ей однозначно нужно увидеть их еще раз, чтобы понять, показалось ли. Греция такая большая… они могли уплыть на остров… Кстати, Викториано должен был жить впроголодь после суда, но у него опять откуда-то баксы! «Вот сукин сын, – размышляла девушка утром за чашкой кофе. – Наверное, оформил опекунство над Лесли и держит его силой у себя дома! Он не может иначе, он же форменный маньяк! Анна тогда в бункере была права: он действительно гей. Но как спасти Лесли? Нельзя так все оставлять!» Яну нужно было немного поработать в ноутбуке, и девушка, радуясь возможности побродить по Афинам одна, направилась на тот же рынок, где увидела давних знакомцев. На рынке никого не было. Те же толпы, те же лавочки… но ни следа Лесли и его опекуна. Девушка иногда порывалась позвонить в полицию, но понимала, что там ее пошлют к черту. Суд давно забыт, в Греции и подавно о нем вряд ли знают. Тем более, что Викториано формально имеет право путешествовать везде, кроме Штатов. За целый день девушка обошла несколько кварталов и заглянула в десятки кафе, порядком вымотавшись. Только под вечер она заметила красоту кубической пастели зданий, уютно падающую ей в глаза, вспомнила, что на ней купальник, а на пляж хочется. «Ладно, наплевать, пусть живут как хотят, – рассуждала девушка, пока ехала в автобусе до моря. – Я не буду тратить свои каникулы – вот так бессмысленно и глупо бегать по кварталам и искать того, кто мне точно показался: я же шизофреник, может, галлюцинацию очередную поймала». На пляже почти никого не было. Аманда отдала рюкзак и одежду на хранение и принялась купаться. В один момент она решила поплыть вдоль линии пляжа, поглазеть на людей. Вода была спокойной и теплой, девушка медленно двигала руками и ногами, глубоко дыша. Открытое солнце томно изливалось на воду, бултыхалось в ней и беззубо улыбалось плывущей. Она все плыла, и в один момент вышла далековато от камеры хранения, решив преодолеть расстояние до нее по земле. Она ощущала первобытное единение с природой. Мокрые ляжки Аманды сверкали на солнце, стопы погружались в горячую негу песка, а ветер трепал удлиненные зеленые пряди. –… сказал же: не хочу, иди плавай сам. До Аманды донеслись приглушенные голоса каких-то двух мужчин, когда она решила посидеть на лежаке в уютном закутке на пляже. – Да пошли! Вчера не ходил – сегодня затащу! Голос… знакомый голос… Особенно первый… Аманда подскочила на месте: к берегу направлялись Викториано и Лесли. Она спешно спряталась за покинутым прилавком, подвинула лежак к нему и принялась наблюдать. Рубен и Лесли расположились на двух лежаках, подвинув их ближе к воде. Лесли разделся до плавок и понесся в море, в то время как бывший ученый, одетый в белые хлопковые брюки и такую же рубашку, прилег с журналом, подложив под спину свернутый коврик. Аманда была неожиданно удивлена его помолодевшему лицу, на котором почти не было видимых и бросающихся в глаза следов ожогов. Их мучитель… он спокойно сидел и наслаждался отдыхом! А еще он удерживает Лесли! У девушки инстинктивно сжались кулаки, она закусила губу. Рубен закурил, листая журнал, и через какое-то время к нему прибежал Уизерс, весь мокрый и дрожащий. Викториано лениво отложил журнал. – Ну, что? Как тебе море? – Великолепно! – хихикнул Лесли. – О, какие слова ты знаешь, – осклабился Викториано. – А по-немецки? Он привстал – и неожиданно принял в объятия наскочившего на него альбиноса. – Ох, прыткий какой… – смеялся Рубен. Лесли… обнимает его? Аманда была шокирована до глубины души. Еще страннее ей стало, когда Викториано прикоснулся губами к плечу Лесли, а затем парень сам – сам! – страстно поцеловал своего бывшего доктора. Викториано ответил на поцелуй, поглаживая любовника – любовника?! – по бедру. Наконец, Викториано прервал поцелуй, слегка отстраняясь. – Пошли в море! – Ну вот, опять… – Пошли в море, я сказал! Глаза Аманды округлились как блюдца. Она чуть не задохнулась: как Лесли может так говорить… ему? – Ладно, ладно… Дай раздеться сначала. Лесли словно был вне себя от счастья. Рубен снял с себя брюки и рубашку и отправился за прыгающим от радости альбиносом к морю. Аманда подумала, что увидела слишком много и ушла в номер. Она решила не рассказывать Яну об увиденном. *О, моя дорогая, наконец, приехала! (фр.) **Ципура – греческое рыбное блюдо. Рецина – вино с хвойным привкусом.

IV.

До начала выставки оставалось полчаса. Пока Аманда прихорашивалась и подбирала одежду, Ян работал в ноутбуке. Наконец, девушка подобрала платье и накрасилась зеленой тушью и светлыми тенями, а также черной помадой. – Ты неотразима. Собирайся, поедем. Аманда обняла мужа и поцеловала в нос. Они собрались и сели в такси. В галерее пару встретила улыбающаяся до ушей Аполлин, которая была одета в супероткровенное платье из кожи. – Heureux de vous voir, mes chéris!* – Она обняла Аманду и пожала руку Яну. – Ну как, готовы к празднику? Я вся горю! – Готовы! – Аманда чуть не прыгала от счастья. Стали собираться гости. Они с интересом расхаживали по галерее, рассматривали картины. Несколько человек собралось вокруг картин Аманды, они переговаривались. Через полчаса все расселись в зале, и по очереди слушали рассказы каждого художника о его творчестве. Аманда выступала третья и раскрыла как можно лучше тему вдохновения, сказав о том, что именно ее вдохновляет. – Меня вдохновляют великие художники, но на самом деле самое важное для меня – показать мир в его возможности, как бы со стороны и в самом концентрированном виде. Большое спасибо всем, – закончила она свою речь. После выступлений началась частная вечеринка, где были Аманда, Ян, Аполлин и другие авторы. Но часть гостей еще ходила по галерее. Француженка куда-то отлучилась, пока Левандовские танцевали под джаз и пили шампанское. Через двадцать минут девушка вернулась и отвела Аманду в сторонку. – Машери, я хочу тебя познакомить с одним человеком. Выглядит солидно, похож на коллекционера. Наверное, захочет купить твою картину, долго возле нее стоял. Правда, он странноватый, но это нормально для таких людей. Ну же, пойдем! Она потащила девушку за руку в галерею. Возле картины «Зияние» стоял какой-то высокий темноволосый мужчина с длинным хвостом, в черных джинсах и рубашке-поло. Он задумчиво разглядывал работу Аманды. Аполлин тыкала в него пальцем и жеманничала, потом поцеловала девушку в нос и прошептала ей на ухо: – Поговори с ним. Он сравнил твои работы с Шагалом! Аполлин удалилась, и Аманда решила пообщаться с таинственным незнакомцем. Незнакомец повернулся к ней лицом. Шок, который настиг девушку, было видно на ее лице. Мужчина тоже, похоже, был изумлен. – Вы? Глаза девушки напоминали блюдца. – Ах вот, кто такая Мона. Мона Лиза из США. А я вижу, у вас яркая жизнь, Филипс. – Этот голос… Аманда боялась его годами, он снился ей в кошмарах. Перед ней стоял Рубен Викториано. Бокал, который девушка держала в руках, упал на пол и разбился. Некоторые посетители обернулись, но задерживать взгляд не стали. – Что… вы… здесь… – Не теряйте язык. Я сам немало удивлен. Прогуляемся? На лице девушки отобразились ужас и ненависть. Рубен ухмыльнулся. – Я ничего вам не сделаю, я – ваш гость. Они отправились гулять по галерее. Рубен беспрестанно рассматривал девушку, отчего та испытывала ужасную неловкость. – Ваши картины недурны, талант не спрячешь. – А в… вы где живете? Работаете? – Девушка решила поддержать светскую беседу, несмотря на сильную тревогу. – Не скажу. Но работа у меня есть. – А Лес… Девушка осеклась. – Лесли? Откуда ты знаешь, Филипс? По телу Аманды пробежала сильная дрожь. – Я видела вас на улице. Рубен задумался. – Он неплохо поживает, но я не хотел бы чтобы вы общались. Это негативно отразится на его психическом состоянии. Несмотря на то, что у тебя несколько проколов на лице и зеленые волосы – он тебя узнает, я уверен. – И чего вы боитесь? Что он вспомнит, как вы издевались над нами? Рубен расплылся в отвратительной улыбке. – Я куплю твою картину. Разрешишь? На лице девушки отразилось сомнение. Она сомкнула губы, силясь справиться с гневом, но тут подбежала Аполлин. – О, мон чер герр Гласс желает купить картину моей подруги? – прощебетала она. «Герр Гласс? – удивилась мысленно девушка. – Он живет в Германии под чужим именем?» – Желает. Сколько? – Десять тысяч, – ухмыльнулась Аманда. – Десять тысяч? – Рубен цокнул языком. – А у вас есть предпринимательская жилка. Покупаю. «Откуда у него такие деньги? Он что, опять что-то вытворяет с людьми?» – О, гран мерси, герр Гласс! – взвизгнула француженка и унеслась готовить картину к покупке. – Твоя девушка? – спросил у Аманды Рубен. – Я замужем. Если Ян вас увидит… – Ян? – Викториано опять коварно улыбнулся. – Так и знал. Значит, я, выходит, сводня? Тогда он что? Он убьет меня? Аманда смотрела в пол. – Я не хочу скандала. Берите картину и уходите. Больше слышать о вас не желаю. Довольно. – Берегите себя. *Рада вас видеть, мои дорогие (фр.)

V.

Рубен ушел с выставки обладателем картины «Зияние», нисколько не смутившись от последних слов Моны. Он все еще не думал, что делал ужасные вещи, и ему нисколько не было стыдно. Кроме... Лесли плескался в море все это время, а теперь ждал Рубена в номере. Викториано уже доверял ему ключи и отпускал одного. На выставку он своего подопечного не взял, поскольку ему там могло быть скучно. – Смотри, что я купил. – О, это картина? Лесли подбежал к картине, взял ее в руки и принялся рассматривать. – Красиво. Абстрактное искусство – это интересно. Твой вкус всегда меня вдохновлял. – А ты чем занимался? – Я купался, что же еще. Сегодня особенно жарко, поэтому я не вылезал из воды. Рубен обнял подопечного за талию и загадочно улыбнулся. – Как насчет вернуться на пляж с пледом, м? Уизерс смутился, щеки порозовели: они никогда еще не делали это в общественном месте. – Я думал, что отучил тебя стесняться. – Ладно, поехали. Рубен переоделся в летний хлопковый костюм, в котором он ходил на пляж, они взяли все необходимое, вышли из отеля и сели на автобус. Солнце стояло низко, небо было окрашено в розоватые оттенки. Самый лучший вечер для любви. Лесли смотрел в окна на летящие здания и парки и был полностью счастлив. На пляже они нашли место, которое, похоже, и до них посещали любовники, желающие экстрима. Оно было за большим выступом на скале, пространства там было как раз только для двоих. Рубен расстелил плед и улегся на него, потянув альбиноса за собой. Лесли вновь стал смущаться: они на улице, это неправильно… – Считаешь это неправильным? – улыбнулся психиатр, словно бы прочтя мысли любовника. – Мы никогда еще так не делали. Я не знаю… – А я знаю. Иди ко мне. Губы опекуна и подопечного слились в поцелуе, после которого у последнего отпало всякое сомнение. На нижней губе Уизерса осталась слюна, Рубен провел по этому месту большим пальцем. – Ни одна, даже самая прекрасная картина не затмит твоих глаз во время оргазма.    Лесли улыбнулся. – Хочешь кое-что новенькое? – И что же это? – Я всю жизнь думал, что никогда этого не сделаю, вернее, не захочу сделать. Но теперь все изменилось. Рубен принялся стаскивать футболку с любовника, лаская пальцами его кожу, уже и так обласканную морем. Солнце садилось, на улице уже становилось темно. В голубых глазах Лесли отразились предпоследние вечерние лучи. Викториано стащил с альбиноса брюки и белье и впился губами в его сосок. Тот привычно охнул и закрыл глаза, посчитав, что сейчас можно. Рубен проследовал ниже, к животу, добрался до паха – и погрузил нос и рот в светлые, тонкие волосики, целуя их прямо возле основания члена. От изумления Лесли не двигался: он что, правда это сделает? Его гордый, непреклонный опекун, холодный и трезвомыслящий, обезумел от ласки греческого солнца и теперь… Рубен обхватил пальцами основание члена и погрузил его в свой рот. Бледные пятна заплясали перед глазами альбиноса, белое оказалось плавным, обволакивающим тонкий след его сознания. Сознание парня превратилось в точку, поплыло и зарябило, а солнце скрылось за горизонтом. Он выгнул спину и открыл рот, испивая со стоном последний, спелый, тихий, убывающий луч. Армада звезд развернулась на небе, а губы Рубена и его язык сладко ласкали член Лесли, который никогда не испытывал ничего подобного. Ему даже не нужна была скорость – он получил два оргазма подряд, сотрясаемый крупной дрожью от единственно усиленного поиска ответа в звездном небе, ответа на вопрос, почему его опекун так ласков. Отчаянная Венера на небе светила ярче всех, забрасывая свой блеск в ртутные глаза Викториано. Гладь моря перестала двигаться, наступил полный штиль. Звезды украли у моря энергию, и оно успокоилось. Они молчали. Молчали потому, что не хотели ничего говорить. Их тела были сплетены, руки и ноги, словно узелки вязанья, словно паутина, словно последний грех. Викториано поднялся, надел белье и вылез на берег, чтобы посмотреть есть ли еще купающиеся. Убедившись, что на пляже никого нет, он пригласил Лесли поплавать голышом. – Ты серьезно? – Абсолютно. – А ты правда совсем-совсем другой. Рубен взял подопечного за руку и повел в море. Вода приятно холодила кожу. Они зашли по колено. Викториано прижал альбиноса к себе, затем набрал в руку воды и огладил его спину, разливая по ней воду чтобы вызвать мурашки. Лесли вырвался и игриво окатил опекуна брызгами. Тот не остался в стороне и обрызгал в ответ, заливаясь искренним, юношеским смехом. А Аманда сбежала с Аполлин во Францию, где зажила отлично, даже не разведясь с мужем. В конце концов, после долгих мытарств, Ян дал жене развод, хотя и испытывал ужасную боль.

В имени твоем namaste

– Я хочу собаку! Рубен читал газету, ожидая, когда Лесли встанет. – О, господи… – Викториано хрустнул суставами и отложил газету. – А еще чего хочешь? – добавляет он со скептической ноткой. – Или кота. Ну, пожалуйста! Помнишь, я видел в твоем будущем кошек? – Зачем тебе? – Играть. Рубен вздыхает. – А я мало с тобой играю? – Ну… – мнется альбинос. – Это другое. Рубен, ну пожалуйста! Бывший ученый подумал, что не так шокирован, как на самом деле выражено на его лице. – Ты назвал меня по имени? – Мужчина поворачивается к любовнику и чертит линию от скулы до подбородка. Альбинос приоткрывает рот и закрывает глаза. – Ну это же твое имя, – выдыхает он, а потом нагло смотрит в глаза опекуну. Викториано уже почти забыл свое настоящее имя. Сегодня и всегда он – Лестер Гласс. Для Лесли – доктор Гласс. Или Лестер – во время оргазма. Рубен восхищен прямотой своего любовника. – Мое имя… Он прикасается своими губами к мягким губам альбиноса и слегка прикусывает их. – Да, ты прав, это мое имя. То, что ты можешь звать меня по имени доказывает, что я действую правильно. В этот день у Рубена и Лесли был совместный сеанс йоги с тренером. В Австрии было неожиданно много интересующихся, которые давали частные уроки. Герр Ланге жил в Вене, но изредка приезжал в Зальцбург к матери. Его студия находилась в Вене, и Викториано предпочитал добираться до студии на своем «Мерседесе». Генрих его баловал деньгами. Наука… а черт с ней! Они собрались, Рубен захватил с собой спортивную сумку со сменной одеждой, запер дом. Они уселись в машину, чтобы ехать несколько часов на йогу. Блажь? Викториано стал беспокоиться о своем здоровье и стал думать о том, чтобы бросить курить и алкоголизироваться. А йога показалась ему самым интересным способом поддержать здоровый образ жизни. Также Викториано записался на уроки рисования и ходил в художественную школу два раза в неделю вместе с Лесли: парень решил довести свои рисунки до совершенства. Рубен сильно поседел и каждый месяц подкрашивался в темный. Жизнь налаживалась. Была зима, ветер хлестал так, что почти сбивал с ног. Летел мелкий снег, Викториано включил дворники и тронулся. Лесли уселся на пассажирское сидение: он обожал панорамный вид из машины. Ехать нужно было долго, и Уизерс захватил с собой рассказы Урсулы ле Гуин. Они его восхищали. Он любил все странное, рассказы помогали ему отрываться от реальности, которая, несмотря на все старания Рубена, приносила ему боль. Он покупал самые современные лекарства для своего любимого человека, но укусы иногда все же появлялись на белесых руках. – Будешь читать всю дорогу? – поинтересовался Викториано, размеренно ведя машину, выезжая на трассу. Лесли поправил «дурацкий» свитер с оленями и отложил книгу. – Ну мы можем пообщаться сначала, а потом – да. – Как провел вчера день в интернате? Вообще тебе это надо? Зачем тебе интернат? Может, пойдешь работать? – Не знаю… – Уизерс почесал вихры и поковырял в правом глазу. – Мне уже надоело, хотя и дома делать особенно нечего. Мне уже не интересно на тренингах, лепить – достало. Мне тридцать пять, на хрен мне это? Я не совсем уж отсталый. А когда мы переедем в свой дом, скажи мне на милость? – Можем через полгодика. Хочешь свой дом? – Конечно. Домашний очаг – это самая прекрасная вещь на земле. – А ловко ты соскользнул с темы работы. Так и не хочешь работать? Нет, я не заставляю, я могу обеспечивать тебя. Но это же развитие, дорогой. Новые нейронные связи. – Фриланс? – Я тебя копирайтером устрою, хочешь? Редактором? Хорошая же идея: сидишь себе дома, печатаешь чужие тексты, проверяешь на грамотность… Ты довольно грамотен, но я могу помогать по просьбе. – Было бы круто. Лесли потянулся за зажигалкой: ему внезапно захотелось курить. Он курил уже два года. – Ты давай не кури, ага? С меня не бери пример, – подмигнул ему психиатр. – Я бросаю. – Ты уже год «бросаешь», – поддел его альбинос с лучезарной улыбкой. – Это не так просто: нервная работа… Но с моей силой воли я брошу. – Твоя сила воли меня всегда восхищала. Они остановились возле обочины и слились в уютном, нежном, зимнем поцелуе. Викториано забрался под свитер с оленями и почти невесомо поглаживал любовника по животу. – Боже, как же я тебя всегда хочу, – выдохнул Лесли в рот бывшему ученому. – Прямо здесь бы и сейчас отдался. На заднем сидении. Более сексуального мужчины в жизни не видел. – А женщины? – улыбнулся Рубен. – Найди себе какую-нибудь девочку для разнообразия. Ты же бисексуал? Или я сделал тебя полным геем? Другого опыта у тебя никогда не было. – Я не знаю… Тест пройти в интернете, что ли… Да и вообще я не хочу никого другого. Что она мне скажет? Что я – импотент? Доведет меня до слез. У меня на нее не встанет. У меня встает только на тебя. – Да что ты говоришь? А кто вчера отказался от секса? – Мне было лень. Я хотел спать. – Ох и избаловал я тебя… Психиатр покачал головой и тронулся. Они поехали по зимней трассе, испещренной редкими автомобилями. Была суббота, предрождественское время, все проводили свои дни на горнолыжных курортах или дома. Австрийцы очень любили быть дома, и два американца впитали эту любовь. Они приехали в Австрию не случайно, она помогла им прикипеть друг к другу. Суровые зимы вынуждали быть ближе. Викториано понемногу набирал скорость, а Лесли погрузился в чтение Урсулы ле Гуин – Да откуда в тебе такая тяга к ужасам и фантастике? Несколько книг Стивена Кинга прочитал, потом началось это… – нарушил тишину через полчаса психиатр. – Ты же дислексик, как ты вдруг стал столько читать? – Не знаю, но мне до сих пор сложно, я пытаюсь. Вся моя жизнь – это ужас, – неловко пошутил альбинос. – Меня всю жизнь мучали. Так что мне нормально. – Это ты на меня намекаешь? На США? Давно не получал? Я сказал тебе не вспоминать! – Викториано сверкнул глазами на любовника. – Нет, н-н-нет, что ты… – Лесли давно перестал заикаться, но сегодня он опять едва выговаривал слова. – Прости, п-п-п-пожалуйста! – Ладно, давай забудем. Я – старый параноик. Противный старый идиот. Заставляю тебя бояться себя. Прости меня. – Это ты прости. Это я противный… Из меня никакой Луи Си Кей. Шучу дебильно. – Слова подбирай в следующий раз, хорошо? – Хорошо. Лесли снова принялся читать. Рубен спокойно осматривал дорогу, ели неслись на них стройными рядами. В Австрии все было стройным: дома, деревья, люди. Австрийцы очень следили за собой и правильно питались, Рубен закупался вегетарианской едой, которой в Зальцбурге было в избытке. – Тут так классно, – нарушил тишину теперь альбинос. – Так красиво. И люди такие приятные. Но этой зимой я хочу на юг. Давай в Грецию махнем, как в прошлом году? – А в Японию снова хочешь? – О, давай в Японию! – горячо отреагировал Лесли. – Там аниме. – В Токио вообще-то и музеи есть, театры. Откуда в тебе такая тяга к поп-культуре? Тьфу. Совсем поехал… – А ты поехал на культуре своей, – парировал Лесли. – Вечно меня в оперу тащишь, мне там скучно. А на мои интересы брюзжишь, как старый пень. Я вот вчера «Берсерка» начал смотреть. – Это вместо секса-то? Это аниме? Говорю же, ты поехал. И как? – Мне нравится Гатс. Он сильный. – А еще что? – Рисовка красивая, пейзажи. Под средневековье. Японская культура необыкновенна, я хочу ее узнать получше. – Хорошо, полетим в Японию на следующей неделе. Как раз начнутся каникулы. Уизерс снова погрузился в книгу. В молчании они проехали еще примерно минут сорок. Снег усилился и бил в стекло, но в машине было очень тепло. Лесли задремал, перевернув книгу корешком вверх. Книга была редкая, Викториано еле ее достал. «Все этот ваш интернет, понахватаетесь всякого дерьма там, попсовых книжек», – ворчал он. «Старый придурок, ты почитать попробуй сначала. Не все современное – плохо и бесталанно», – парировал Лесли. А потом они целовались. Уизерс дремал до самой Вены. Наконец, они въехали в черту города и покатили по мосту. В Вене снег шел еще сильнее, чем на трассе: валил пушистыми хлопьями. Дома и мосты были укутаны снежным покрывалом. Студия была на краю города, они добрались. – Просыпаемся: мы приехали, – растормошил Викториано любовника. Лесли зевнул и выпал из машины, чтобы тут же получить снег в лицо. Он закутался в капюшон зимней куртки. Рубен подхватил спортивную сумку, и они поднялись на третий этаж в зал герра Ланге. Тот уже их ждал. Он был субтильным, с длинными волосами и в очках.       – Guten Tag, Herr Lange. Wie geht es Ihnen?* – поздоровался Лесли. – Oh, ich bin so aufgeregt. Bist du sicher, dass du von diesem verdammten Ort aus gut reisen kannst? Ich fahre einmal alle sechs Monate hin**, – засмеялся герр Ланге и пожал обоим руки. – Das ist in Ordnung. Salzburg ist sehr gemütlich***, – признался альбинос. – Nicht ohne sie. Lester, sollen wir anfangen?**** – спросил тренер. – Ja, wir sind bereit*****, – сказал Рубен. – Ты понял все, что он сказал? – спросил Викториано у Лесли по-английски. – Шутишь? Конечно.        Рубен поцеловал любовника в висок. Ланге было на это все равно, более того, он сам был геем. Занятие началось. Шло мирно, спокойно и с большими стараниями обоих участников. Викториано было трудновато: сказывались годы нездорового образа жизни, вечное сидение на заднице и нелюбовь ко всему физическому. Лесли йога удавалась лучше: даже сложные асаны он выполнял довольно легко. Занятие шло полтора часа, было довольно сложным, и оба к концу дико устали. Викториано вытирал лоб, а Лесли пил воду. – Sie haben großartige Arbeit geleistet, Sie haben verdammt gute Arbeit geleistet, ganz sicher!****** – восхитился тренер. – Ja, wir sind gut, – согласился Викториано. – Danke, namaste.******* Они попрощались. Рубен и Лесли решили поужинать в каком-нибудь недорогом ресторане в Вене. Выбрали они японский ресторан. Лесли уже научился есть палочками не хуже опекуна спустя столько лет, и уплетал вегетарианские роллы за обе щеки. – Прикольный он, конечно, – сказал Лесли, жуя. – Ты про Ланге? Да, интересный человек. У него дома есть коллекция картин Оскара Кокошки. – Вы уже об искусстве успели пообщаться? – Ну, конечно. – Рубен отправил в рот очередной ролл, сдобрив соевым соусом. – Скучные вы. А мне аниме обсудить не с кем, – посетовал альбинос. – А еще сериал «Теория большого взрыва». – Я и говорю: найди себе полиаморку, обсуждай своего «Берсерка» с ней. Австрийцы смотрят вообще аниме?.. Наверное, найдутся и такие. – Я не могу, Рубен. Я люблю только тебя. Изъеденная ожогами рука сжала бледную. – Я сегодня не откажусь, – подмигнул Лесли. Ехали они в полном молчании. Лесли попросил включить свет в машине и читал свою фантастику, а Рубен ему не мешал. За сегодня он не выкурил ни одной сигареты, за что себя очень хвалил. Обратная дорога показалась им в десять раз короче, чем в Вену. Они выбрались из «Мерседеса» и отправились домой. Дома их ждали Циммеры с огромным пакетом вафель: они приехали в коттедж на праздники. – Es ist schön, dich zu sehen. Wie war deine Reise?******** – поинтересовался Уизерс у отца семейства. Они обменялись рукопожатиями. – Мы доехать хорошо, – на ломаном английском сказал Вольфганг Циммер. – Как у вас дела? – О, вы учите английский? – изумился Рубен. – Мы стараемся. Конрадайн записать нас на курсы. Конрадайн Циммер лучезарно улыбнулась и поправила свои каштановые кудри. Сынишка их уже спал. Они поужинали вместе, а затем Лесли и Викториано отправились в свой угол. – Чем займемся? – закусив губу, спрашивал Уизерс. Его пронзало возбуждение. – Не знаю. – Викториано упал на кровать. – Я устал, я вел машину. Спина болит. – Теперь ты увиливаешь? – поддел его Лесли. – Старость – не радость? – Я еще не старик. Иди сюда, живо.           Прошло пять лет в Австрии – а он все тот же: приказной тон, нарциссические замашки… вегетарианство, йога, художественные курсы, супервизия и полное непонимание, как можно было жить так, как он жил. Рубен Викториано остался Рубеном Викториано лишь отчасти. Лесли получил доступ в интернет и теперь развлекался там, вспоминая времена, когда у него был один фиджет, карандаши, бумага, фломастеры, раскраска и странные походы «в соседнюю комнату». Они часто вспоминали, как Лесли бил Рубена по лицу и показывал средний палец и ржали от души. – Как хочешь страдать: сверху или снизу? – Рубен стягивал с Лесли свитер. – Мы уже пробовали, когда ты был раком: тебе уже не больно. – Сверху: мне нравится тобой управлять, – хихикнул альбинос. Рубен покачал головой, но предложение принял. Лесли расстегивал рубашку своего бывшего психиатра, мучителя, похитителя, того, кого он много времени боялся больше всего на свете, и облизывал ему ухо. Теперь было все не так. Они все делали не так. Сириус светил им двоим, души их очищались от пепла, оставленного где-то далеко, за морем. Море словно простило страшные воспоминания, поглотило их в плотных потоках воды, а снег накрыл боль и растворил. Возможно, когда-нибудь они поговорят по душам обо всем, что случилось в Штатах, но не сегодня. Сегодня все было иначе. А Лесли уже нанизывался на член Рубена с выражением экстаза на лице. Они давно привыкли смотреть друг другу в глаза во время секса: всякое стеснение альбинос давно уже забыл. Рубен поморщился от удовольствия, открыв рот, и положил ладони на грудь любовника, поглаживая соски, тот задвигался еще быстрей. Из психиатра вырвался громкий стон, и он испугался, что разбудит сына Циммеров. Мальчишке было еще рано знать об этом. «Удивительно, что Лесли подошли его коньки. Уизерс был благодарен, а теперь как-то редко катается», – размышлял он. – Я вижу мысли на твоем лице. Расслабься и получай удовольствие, – альбинос укусил психиатра в ключицу. Викториано неспешно рассматривал своего пациента, подопытного, пленника, а теперь, возможно, будущего мужа. Он оглаживал бедра, живот, соски, ключицы, шею. На шее он остановился, большим пальцем поглаживая Адамово яблоко. Тот нагло смотрел в ртутные глаза, которые много лет назад снились ему в кошмарах. Лесли продолжил двигаться, и Рубен откинулся на подушки со страдальческим выражением лица, открыв рот: он был близок к оргазму. Красная река текла плавно, цвет ее не был цветом крови. Разум впереди был лишь оттиском любви. Гонец на лошади, пускающий зайчиков, всегда был готов помочь. Вспышками умащены были только их ночи. Тот сон… Тот ужасный сон в «Маяке…» и больнице в Колорадо… Лесли содрогнулся. – Ох, дай мне кончить… Что такое? – поинтересовался у него любовник шепотом со все тем же выражением лица. – Я вспомнил проклятый сон, который мне снился в «Маяке», а потом еще много раз. Везде трупы, кровь… Река из крови несла меня в огромную дыру, словно какой-то великан раздробил бетон. Впереди был огромный мозг, а я не мог эту реку остановить. Что-то мне подсказывает, что это был бы мой мозг и моя кровь, если бы не определенные обстоятельства. Я не могу уходить больше, Рубен. Ты же хотел сделать это? Ты же хотел убить меня и поместить мозг в машину? Я прав? – Прав… – протянул Викториано. – Да, ты прав. Хочешь честно, да? Я тоже думаю, что надо прекращать убегать. Я не видел в тебе ничего, кроме полезного животного. Мне было плевать на твою жизнь, но я знал, что твой мозг нужно беречь. Поэтому я забрал тебя. Доволен? Все с меня? Слезы потекли из голубых глаз. Лесли всхлипнул, слез с Рубена и лег рядом, спиной к нему. Рубен испытывал такой стыд, что деваться было некуда. Всхлипы Лесли заставили его сердце заболеть. – Умоляю, прости меня. Ты – самое дорогое, что у меня есть... Выходи за меня. Уизерс резко повернулся лицом к психиатру. Глаза его были такими же круглыми, как в первые дни их петтинга в старой квартире в Седар Хилле на Блю Ривер, 128. Он видел кольцо… – Я согласен. Бывает так, что слова бьют, а бывает, что лечат. Лечение словами практиковалось издревле. Слова не хуже лекарств знают, где и что болит, как вылечить, как реабилитировать пациента. Слова бывают невыносимы, бывает, ранят. Рубен ранил Лесли бесчисленное множество раз. Бросал в него стрелы, а меч его можно было сравнить только с мечом Берсерка. Меч этот рассекал плоть как масло. Ему нравились чужие слезы, а теперь он не мог их выносить. Он не мог допустить, чтобы его будущий муж плакал. – Прости меня, прости, любовь моя… – Рубен сцеловывал слезы с бледного лица. – Это я виноват во всем, это я виноват, это я… Уизерс с какой-то неизъяснимой, ноющей болью прижался к своему будущему мужу и стал слушать стук его сердца. Это было и правда человеческое сердце, ноль процентов демона. Они сплелись руками и ногами и так лежали, долго-долго, пока не заснули. Утром, осчастливленные будущей помолвкой, они бодро повторили то, что не закончили вчера. Намасте, намасте, намасте. Боль уйдет, а тепло останется. «Маяк» уйдет. «Мобиус» уйдет. А два сияющих круга заключат их в вечные объятия. Больше не будет боли, больше не будет пепла, больше не будет ночи, темной, как клетка в корпорации, в которой Лесли провел, как оказалось, почти целый год. Не нужно забывать, нужно помнить, но помнить с индексом: понимать, что это никогда не повторится. Выключить воспоминания не выйдет, остается только принять их. Стоически, но мягко к самому себе. Ведь только то, что с нами происходило, делает нас такими, какие мы есть, а уж в какую сторону мы изменяемся – дело будущего. В день Рождества Рубен и Лесли были в Токио, и Рубен даже купил своему будущему мужу фигурку Гатса. «Нужно принимать поражение, да, дорогой?» – смеялся альбинос. Они ужинали в дорогом ресторане, а ночь проводили в дорогом отеле. Лесли вернулся в Австрию с трудом, полюбив Японию; он сделал это хотя бы потому, что через полгода у них будет дом, а через месяц – помолвка. Герр Айхенвальд был рад новости, и горячо поздравил обоих. Однажды, прямо перед днем помолвки, Рубен позвонил Грегори: они не общались уже много лет. – Ну ничего себе! – послышался возглас Марша в трубке. – Охренеть! Рубен звонит! Как дела, старина? – Я скоро буду мужем. Завтра у нас с Лесли помолвка. Молчание. – Что?.. Да как… Э-э-э, поздравляю тебя, ты заслуживаешь этого! Пригласишь на свадьбу? – Ну, разумеется. Бери с собой Голдстейн и детишек. – Голдстейн, ха-ха-ха! – просмеялся Марш. – Я ей передам. Жена! – крикнул он, отставив телефон, – мне звонит Рубен, зовет на свадьбу! – Да ладно?! – слышится в трубке вопль Кэрри. – Полный кайф! Мери и Мэттью будут рады посетить Австрию! Кого он еще зовет? – Кого еще зовешь? – поинтересовался Грегори. – Сашу, наверное, своего супервизора и начальника герра Айхенвальда. Соберемся небольшим кругом за чашкой китайского чая и тортом в нашем доме, если будут хозяева – позовем и их, обсудим Фройда и просто поржем. – Что за Саша? Та, что дала тебе денег для покупки квартиры в Колорадо? – Она давно уже живет в Израиле. Поверь, у нее есть деньги на поездку. Не забуду, как она мне помогла. – А ты очень изменился, – заметил Грегори. – Это безумие какое-то. Я тебя не узнаю. – Я бросаю курить и занимаюсь йогой, давненько купил машину, – похвастался Рубен. – Да ладно?! – От шока у Марша полезли глаза на лоб. – Кто ты такой и что сделал с моим другом?! Оба рассмеялись, словно дети. Лечат не только слова, но и смех. Смех – лучшее лекарство против грусти и страха. Рубен подарил Лесли кольцо в домике в Альпах, заказал фейерверк. Помолвка в январе состоялась, а свадьба была уже через месяц, в феврале. Хозяева тогда были дома и с радостью поучаствовали в торжестве. Марши прилетели, их подросшие дети решили познакомиться с сыном Циммеров, но, увы, не понимали по-немецки ни бельмеса и общались на ломанном английском. Саша Розенблат прилетела из Израиля: из напыщенной и надутой аристократки она превратилась в веселую и холеную старушку, стройную, как кипарис и с блондинистыми волосами до бедер. Ей можно было дать сорок, хотя ей уже было далеко за шестьдесят: пластические операции сделали свое дело. «Моника Беллуччи», – назвал ее Рубен. Она была одета в откровенное платье и на высокой шпильке. Рубен только качал головой, когда она обнимала и поздравляла его. Пришел и Генрих. – Я не знаю, что вам еще надо для счастья, поэтому держите. – Он отдал Рубену пачку фирменного австрийского печенья и два сертификата на спа-процедуры. Рубен вовсе не обиделся, а лишь обнял синеглазого старика и похлопал его по спине. Марши подарили молодоженам плазменный телевизор. Сначала Викториано отказывался («Да на хрен нам телевизор? Мы что, обыватели?»), но потом, после часа уговоров, принял подарок. Саша подарила Рубену пожизненное бесплатное лечение в собственной косметологической клинике: операции мужчине все же были еще нужны. Гости пробыли с молодоженами неделю; они поехали в Швейцарию и катались на горных лыжах, обсуждали психиатрию и громко смеялись, поедая гуся в доме Циммеров. «Ступай к Шпрее, ступай к Хавелю…» – читала Розенблат своего любимого еврейского поэта – Пауля Целана. «Это время, в котором рождается время. Это время». «Высокая поэзия», – качал головой Генрих. – Это ваше время, дорогие, – целовала она Лесли в лоб. Начало их времени. Неумолчные воспоминания были приняты. Оба полюбили и «Маяк», и «Мобиус», как самих себя. «Возлюби ближнего своего, возлюби все беды свои, возлюби каждый свой след на песке», – поэтично коверкал Викториано Писание. *Добрый день, герр Ланге. Как поживаете? (нем.) **Ой, да я вообще тащусь. Вам точно удобно ехать из такого захолустья? Я туда раз в полгода приезжаю (нем.) ***Да все нормально. В Зальцбурге очень уютно (нем.) **** Не без этого. Лестер, начинаем? (нем.) *****Да, мы готовы (нем.) ******Вы большие молодцы, трындец вы постарались, конечно! (нем.) *******Спасибо, намасте (нем.) ********Рады вас видеть. Как доехали? (нем.)

Мы – команда

Лесли продолжал увлекаться аниме и за два года посмотрел десятки тайтлов. Особенно он фанател от аниме «Моб Психо 100», сравнивая себя с главным героем. «Ну так есть теория, что у него аутизм, а ты отчасти аутичен», – отвечал ему Рубен, который поневоле решил разобраться с этим культурным явлением. Раз любимый фанатеет – стоит понять, что это. Они даже смотрели некоторые тайтлы вместе. А потом Викториано учил своего мужа играть на фортепьяно, купленном недавно. Они сидели рядом и играли, обычно такие посиделки оканчивались сексом. Альбинос смотрел «Теорию большого взрыва» и «Друзья», «Ганнибал» и «Игру престолов», иногда вместе с мужем (тот не возражал). Лесли слушал альтернативный рок, Рубен, конечно, любил своего Дебюсси, но иногда пытался понять мужа и слушал что-то, что нравилось Лесли. Альбинос играл в киберпанк-игры – вот этого Викториано не понимал. Рыжая, серая и черная кошки – вот кого принес Викториано в их любимый дом. Пара купила коттедж поближе к столице Австрии и жила на огромной его площади вдвоем. Две спальни, кабинет, кухня, совмещенная со столовой, гостиная, сенсорная комната для Лесли, комната для компьютерных игр и телевизора, две ванные… Не хватало… животных для счастья, развлечения и климата. Ну и вот, кошки были взяты из приюта. Они вылезали их переносок и принюхивались. – Смотри, кого я принес. – О-о-у! Это же КОШКИ!!! Те самые! Спасибо, дорогой! Лесли восхитился, от радости его чуть ли не затрясло. Он принялся гладить животных, давать им себя обнюхать, почесывать за ушками. Он видел этих кошек! – Как назовешь? – Пока не знаю, надо подумать. Наверное, в честь ребят из «Мобиуса». Это все девочки? Если да – тогда Гвинет, Люция и Айна. Рубен не возражал, хотя внутри ему было неприятно. Лесли весь день играл с животными, психиатр – кормил их и убирал за ними, ворча, а потом тоже играл. Уизерс полгода назад проколол ухо, черная кошка забралась на кресло и лапкой теребила сережку. Они уже год были настоящей семьей, и альбинос чувствовал себя самым счастливым человеком на свете. Кольцо на пальце. Серебряное. Он вспоминал, как когда-то, в Колорадо, заглянул в их будущее думав, что заглянет в будущее мужчины. Потом он увидел кольцо в Иллинойсе. Тогда это его напугало до чертиков, а сейчас он не видел себя без кольца. – Поехали, до Вены примерно час добираться, а еще и пробки. Айхенвальд не любит, когда опаздывают. У нас годовщина вообще-то. – Ой, не ворчи, старый придурок! Лесли налетел на Рубена и сжал в объятиях. Тот положил руку на затылок любимого и прижал его лицо к своей груди. – Довольно обниматься, поехали. Они сели в машину. Ехали и разговаривали, разговаривали… В Вене Рубен нашел ресторан, где подавали дорогие экзотические блюда, и вот там их ждал старый психиатр, который, очевидно, приготовил какой-то подарок. Они приехали, вышли из машины и зашли внутрь. Айхенвальд сидел у окна и помахал им: – Привет! – Генрих! Они обнялись. – Я подарю вам кое-что особенное. Как насчет того, чтобы я оплатил все, что вы закажете? Я не знаю, что я могу еще сделать… – Почему нет? – улыбнулся Рубен. – Генрих, мы тебя объедим! – бросил Лесли. Все засмеялись. Они заказали устрицы, вина (Лесли пил лимонад), потом мясо змеи, редкие овощи, фрукты, кусочки торта крем-брюле... Лесли никогда не пробовал ничего подобного. Они разговаривали два с половиной часа, обсуждали разные научные вещи, и альбинос тоже участвовал: он стал читать психиатрическую литературу, триггер к которой у него исчез с помощью мужа. В один момент два психиатра перестали обращать внимание на альбиноса, и только через полчаса обнаружили, что тот… сидит в одной позе. Давненько такого не было. – Твою мать! – выругался Рубен. – У него ступор? – обеспокоенно спросил Генрих. – Ничего, у меня все есть. Лоразепам с собой. Он поставил Лесли укол и тот через какое-то время слегка пошевелился, а потом тяжело вздохнул, растерянный. – У меня был ступор? Опять? – Хорошо, что у твоего мужа все под рукой, – заулыбался Айхенвальд. – Столько лет позади и столько впереди… у вас, дорогие. Поздравляю с годовщиной! Классная сережка, кстати, Лесли. Рубен одобрил? – Шутишь? Он ее обожает! Айхенвальд оплатил непомерно большой счет, и они распрощались. Лесли впервые за два года было стыдно, он был грустным, пусть Генрих и пытался его рассмешить. Дома Викториано всеми силами стремился вернуть хорошее настроение мужа и ласкал его соски, а кошки непонимающе смотрели на них. – Подожди… я обречен на это? Ремиссия уже длится годами – но сегодня… – Не думай об этом. Это случайность. Мы – одна команда, Лесли. Я сделаю все, чтобы ты чувствовал себя хорошо. Иди ко мне… Исступленные ласки продолжились, оба испытывали счастье, болели друг другом. Навсегда.

Набрался

Лесли и Рубен играли в настольную игру. – Ну ты, идиот! Так не ходят! – фыркнул альбинос. – Сам идиот! Капец… Как ты научил – так и хожу. Я не такой гик, как ты. Ты, кстати, все аниме мира уже посмотрел. Что сейчас смотришь? Я почти постоянно на работе, забываю спросить. – «Провожающую в последний путь Фрирен». – Опять эльфы? Толкина всего прочитал! Даже «Сильмариллион!» Я не осилил. – Угадай, сколько лет Гэндальфу! – Более двух тысяч. – А Галадриэль? – Она бессмертна. Лесли улыбнулся во все тридцать два зуба. – Во что играешь? – спросил психиатр. – В «Зло внутри». – Про зомби? – Про психиатрию. Про нас с тобой. Ты вообще нуб и не шаришь. – Ну да, я – нуб. Игра «Детройт» про андроидов – имба! Я почти всю прошел! – сказал Викториано. – Ага! Они закончили игру и пошли в спальню. Они были самыми счастливыми людьми на свете и никогда не оставляли друг друга, не вспоминали прошлое. Теперь всадник со шприцем не умирал от когтей страшной птицы. Он был рядом.

Сердечный приступ

Лесли и Рубен были заняты готовкой экзотического тайского блюда и наперебой пробовали его, альбинос в конце концов пересолил, но оба все съели. Викториано исполнилось шестьдесят, а его мужу – сорок шесть. Рубен часто вспоминал теперь, как спрашивал у любимого, красиво ли постареет. Красиво. Денег было столько, что они летали в Таиланд – шесть раз, в Грецию – восемь, в Швейцарию – двенадцать, в Чехию и Сербию – пять, на Кавказ – семь, в Южную Америку – десять, во Францию и Германию – пятнадцать, в Англию – три, в Италию – девять, в Испанию – один, в Австралию и Францию – четыре, в Японию – одиннадцать (и там Лесли накупили гору фигурок с героями любимых тайтлов и компьютерные игры на японском), в Китай – шесть, в Африку – три, да и вообще на Востоке они были много раз, также в Египте, на Мадагаскаре, на Мальдивах, на Шри-Ланке, в Малайзии, а уж как исколесили Европу – сказка. Лучшие курорты мира. Как тут красиво не постареть? Но в этот день случилась беда. Они сидели и читали книги, голова альбиноса была на коленях психиатра. Викториано читал «Маятник Фуко», а Лесли – очередную книгу Стивена Кинга. С возрастом стало легче читать, чему он радовался до безумия. Викториано аккуратно переместил голову любимого на подушку, встал, чтобы сходить в туалет – как тут же сел и схватился за сердце. Болело так, будто сердце сейчас разорвется. Лесли Гласс набрал «скорую», совершенно шокированный. – Господи, да что происходит?! – испуганно вскрикнул альбинос. – Ты же сейчас умрешь! Я видел гроб! Твою мать! – заорал он. Рубен не отвечал, он ошалелым взглядом таращился на мужа. Лесли не знал, что делать в такой ситуации и просто ходил туда-сюда, срывался к любимому и хватал его за руки, плакал, как ребенок. А ведь он давно не плакал, очень много лет. «Скорая» все не ехала, Лесли был в отчаянии. Медики положили Викториано на носилки, Уизерс попросился с ними. Они поехали в больницу. Рубену сделали ЭКГ, ввели нитроглицерин, обезболивающее и провели еще кучу операций по спасению. Он лежал на кровати в больнице. Лесли, по иронии судьбы, опять спал рядом с ним сидя, а до того, как заснул, чуть не разнес всю больницу с воплями, что его муж умирает. «Очнись, любимый!» – кричал он. Утром Рубен проснулся – и увидел белобрысую голову возле своей руки. Он потрогал волосы, нежно заправил прядь за ухо. Лесли дернулся и поднял голову. – А мы опять в больнице, – тихо сказал психиатр и криво усмехнулся. – Я обещал не называть тебя ромашкой, но мне так хочется… как тогда… можно? – Можно. – Ромашка, я же сказал тебе бежать… – Ну так я и побежал за помощью. – Я люблю тебя. Я могу получить инсульт. Я умру. Ты должен понять… – НЕТ! – взвизгнул альбинос. – ТЫ НЕ УМРЕШЬ!!! Рубен закрыл глаза и улыбнулся. Больничная лампа в кабинете, где находились их души, подслеповато помаргивала своим глазом, но погасла, вскоре они отправились домой. Их встречал сиба-ину Рон (Лесли в последние годы фанател по Гарри Поттеру и очень любил Рона Уизли), он с веселым лаем кинулся на Викториано, тот потрепал его по холке. Кошки спали. Люция, наконец, спрыгнула с подоконника и обтерлась о ноги Лесли. Все было хорошо.

КОНЕЦ