Blade of Agathe: сага о психиатре и пациенте

Я живу, и ты живешь... Где-то солнце, где-то дождь

И где-то роль, и где-то рок, и каждому отмерен срок

И будет сто лет чистоты дано: в конце увидишь ты

От чего всю жизнь бежал... На ладони белый шар

(Ночные снайперы – Нелюбовь).

Не переживай, мы талантливые дети.

Время нас не словит в сети, ты - ртуть.

Но я не боюсь - я вдыхаю тебя нежно,

Чтобы скоро безмятежно уснуть.

(Ночные снайперы – грустные люди).

После того, как путешественники устроились поудобнее в своем австрийском доме, после недели работы Рубена в клинике они поехали в Швейцарию праздновать день рождения Лесли. В горах было холодно, они оделись потеплее и арендовали лыжи, Викториано учил своего самого сложного пациента кататься. Сначала просто по прямой, чтобы ему ненароком не упасть и не свернуть себе шею. У Лесли получалось из рук вон плохо, но он очень старался. «Рано тебе на большую трассу», – ворчал психиатр. Уизерс даже слегка расстроился. – Смотри как я катаюсь, – предложил Рубен уставшему альбиносу, который сел на лавочку и стал стягивать лыжи. Рубен двинулся вниз, будто полетел; ветер бил в лицо, снег – тоже; иногда возвышенности были очень крутыми, и психиатр подлетал на метр вверх, но всегда приземлялся на ноги и не падал. Лесли завидовал своему доктору, восторгался им. Как же долго необходимо учиться, чтобы так кататься? Маленькая точечка виднелась в конце склона, а потом садилась в подъемник, увеличивалась, превращаясь в человека, и вновь катилась с горы. Оба слегка замерзли и раскраснелись, зашли в раздевалку погреться. А ведь альбинос так и не насладился катанием... Ничего, есть еще ресторан, куда они и направились. Сели за столик, заказали фондю, колбаски с печеным картофелем и безалкогольное ароматное швейцарское пиво. Очень сытно и вкусно, даже экзотических блюд не нужно. Лесли глазел в окно на такие близкие Альпы, грелся теплым пивом и чувствовал себя самым счастливым именинником на свете. Никогда еще свой день рождения он не проводил… так приятно. Родителям – плевать, в клинике – плевать, в бункере – плевать. И вот ему исполнилось тридцать один, почти возраст Христа. Треть жизни прожита. Жизни, наполненной страданием и болью. Но теперь боль уходит из его тела, вылетает как лишняя оболочка души в магическом действе. В понедельник не было возможности отпраздновать, зато в субботу – вполне. Катающихся было много, австрийцев и немцев было в этот раз большинство, они переговаривались на немецком и английском, сновали туда-сюда с лыжами и сноубордами, улыбались открывающимся перед ними ландшафтам. Странно было ощущать легкий морозец, когда на дворе июнь. Воздух искрился, солнце сияло, словно начищенная монета, раздавало лучи мягкому снегу Альп. Они пообедали, доехали на автобусе до Берна и отправились домой на самолете. Лесли уже не было страшно летать, он освоился и привык. Они переоделись в легкую одежду, а зимнюю сложили в чемоданы. Прилетели, сели на автобус до Зальцбурга, заказали такси и ближе к семи вечера приехали домой. Дом был пуст: Циммеры решили остаться в Вене на выходные, поскольку там проходил фестиваль. Рубен уселся в любимое глубокое кресло, сидя в котором походил на Дракулу, и подозвал альбиноса. Тот устроился на коленях,       – Ну что, понравились тебе Альпы? – мягко спросил психиатр. – Понравились, пусть я и не умею кататься. – Рад слышать. Обязательно научу тебя кататься; это неповторимое ощущение полета нужно испытать хоть раз в жизни. Замолчали, каждый думал о своем. Вдруг Рубен нарушил тишину: – Вчера я купил огромный торт, будешь? – Конечно, буду! Лесли соскользнул с коленей. Они сели за стол и принялись поедать торт. Лесли обмазался сливками и был похож на нашкодившего кота. Торт был безумно вкусным, с добавлением вареной сгущенки, которую альбинос обожал. – Иди умойся, сластена. Уизерс отправился умываться, а потом вернулся и доел свой кусок. Викториано вновь занял свое «дракулово» кресло, а альбинос уселся к нему на колени. Кистью – по рукам, спине, шее, раскрашивать вечер, отмывать звезды ото сна. Поцелуй – как глоток альпийского воздуха, как прикосновение к шелку, как обещание быть всегда рядом. Эти руки умеют снимать печаль и отчаяние, лечат и рубцуют старые раны. Лесли поглаживал психиатра по голове, расплел хвост, в который были заплетены его волосы, зарылся в них рукой, а другой вцепился в его плечо. Он даже слегка потянул от себя несколько прядей и принялся целовать своего доктора в шею. «Он взял меня за волосы… Что-то новенькое», – ухмыльнулся про себя Рубен. Он встал, альбинос соскользнул с коленей, а потом был поднят на руки: его понесли в спальню. Такой легкий… так хрупко… хрустальный лебедь, машина Раймонда Луллия, точка начала Вселенной. Рубен положил любовника на кровать, залез сверху. Руки скользят под футболкой, каждая дорожка – тропа в лес на карте желаний. Футболка снята, губы ласкают соски. Слегка коснуться, вобрать в рот, облизнуть, оставить десяток мокрых дорожек… Долго, бережно… Лесли хрипло дышит, вцепившись в светлые волосы своего доктора, с него стягивают брюки и трусы, аккуратно смыкают пальцы на члене и начинают двигаться. Тоже долго, тоже бережно, как с фарфоровой статуэткой. Не насмотреться на его лицо во время ласк, иногда останавливаться, замедляться; коварные руки доводят до безумия, до воплей, до беспамятства. Так приятно трогать… Лесли кончает, перед глазами плывут цветные круги. Он тяжело дышит, положив правую руку на сердце. Викториано ложится рядом, перебирает вихры.    – Тебе понравилось, любовь моя? – Еле отдышался… Рубен улыбнулся со знанием дела. – Меня многому научили эскортники. Я даже минет умею делать, но считаю это выше своего достоинства. Хотя с тобой все может измениться. Точно так же, как со свадьбой. Пока это что-то нереальное, призрачное и далекое. Долго нужно лететь на космическом корабле через миллионы парсеков, чтобы добраться до этой туманности. Это сложно для меня, я не привык к близким отношениям и именно поэтому злился на твой психоанализ. Я никому не дал бы так близко подойти к себе. Ты видел почти все спрятанное, это твоя ответственность. Никто не должен знать. – Я никому не скажу, – пообещал альбинос. – Попробую доверять тебе, как завещали Марши. Грегори все удивлялся, какого черта я не умею доверять людям. От него у меня тоже есть тайны. Как и от всех. Тебе я тоже не все поведал, цветочек. Я патологически недоверчив, я – параноик. Люди – мясо на блюде. Вот такая людоедская коннотация. А Айхенвальд поможет мне с этим как супервизор. Он мудрый старый человек. Вы оба не дадите мне быть скотиной. Ты уже многое во мне изменил. Я стараюсь тебя понять, пусть с другими это почти невозможно. Я сам себя порой не понимаю.    – Нельзя все держать в себе, – резонно заметил Лесли. – Нужно кому-то рассказывать о своих переживаниях. Мне вот было некому, а у вас было кому, но вы боялись. Я тоже вам не доверял в «Маяке», но так хотел вашего прикосновения после сеанса… – Я догадывался, – усмехнулся психиатр. – Ты сам не понимал, что с тобой происходит. Мы больше года ничего не понимали. Прости меня за Колорадо. Или уже простил? – Простил. Я сам вел себя как бешеный. – В Австрии все наладится. Уже налаживается, ты чувствуешь? – Чувствую. Лесли крепко обнял Рубена, стал слушать биение его сердца, гладил по спине, зарывался пальцами в длинные волосы. – Как хорошо, что ты сам решил ласкать меня. Раньше боялся даже посмотреть в глаза. Теперь не боишься? Посмотри на меня. Уизерс глянул в глаза своему доктору, но тут же отвел взгляд. – А подольше? – Не могу. – Ничего, потом сможешь. У нас годы впереди. Пустой дом, пустая дорога в горы, роса на траве, босиком хватаешь ее, она впитывается в кожу, очищает. Рука на затылке тянет вперед, губы касаются губ, хочется жить невыносимо сильно. Кто хотел умереть? Оба хотели. Но теперь спастись стало возможным. Это не клетка, это поездка наверх, захлопнувшиеся перед опасностью двери, надежная защита от посягательств на их счастье. Смерть неизбежна, но так далека… не стоит о ней даже думать. Это не философский разговор. Это не приговор, ведь никто не знает, когда умрет. Жизнь как лакуна вызывает шок, жить в постоянном впечатлении от нее – избыточно. Но рано или поздно она станет кристально чистой, легкоусвояемой, мягкой, как мох. – Давай я подарю тебе еще один подарок. Мне это будет очень сложно сделать, но ради тебя я смогу. Повернись ко мне спиной. Лесли повернулся спиной, а потом почувствовал… язык возле анального отверстия. В тот же момент пальцы сомкнулись на члене и начали двигаться. Не передать это ощущение, когда язык раздвигает колечко мышц, рука ласково сжимает член, как раскрывается все спрятанное, постыдное, как быстро бежит время, измеряемое движениями руки, как периоды и фазы бесконечно делятся, как время начинает застывать и прекращает идти, стягивается в одну точку… Вся боль уходит, тело наполняется желанием течь, как время, взлетать как капли дождя наверх, вместе с ними пропадать в тучах, в теплом ветре, в неге и мягком свете бешеного фонаря в палевом небе. Он уже не страшен, не опасен, он перестал ослеплять. До него все еще не дотянуться, но он уже не грозит растворением в сияющей кислоте света… Лесли кончает во второй раз, впиваясь пальцами в одеяло и прикусывая губу до крови. Рубен ложится рядом и прижимает любовника к себе. – У меня получилось? – даже с какой-то наивностью спросил бывший изобретатель. – Я чуть не сдох, – выдал альбинос. – Ничего подобного не испытывал в жизни. – Тебе повезло встретить такого любовника, как я. Я никогда еще не делал римминг партнеру или партнерше, но теорию знал. Я – блестящий теоретик и практик, как считаешь? – Согласен. – Хочешь, чтобы я тебя трахнул? Или тебе достаточно других ласок? – Вы… ты должен тоже получить удовольствие, иначе несправедливо. – Спасибо, мой хороший. Я знал, что ты это скажешь. Хочу еще кое-что сделать, подожди меня. Рубен отправился вниз за кусочком льда. Он принес его, положил на лопатки альбиноса и стал катать по спине. Это было невероятно интересное ощущение, Лесли зажмурился и дышал ртом, словно рыба, впечатывал в сознание каждый поворот кубика льда, слегка дрожа. Как только лед полностью растворился, Рубен щелкнул тюбиком со смазкой и поместил в него сразу два пальца: альбинос был достаточно расслаблен, поэтому трудностей не должно было возникнуть. Поцелуи покрывают шею, лопатки, плечи, нос вдыхает запах волос на затылке, на шее и плечах точно останутся засосы. Викториано закрывает глаза и осторожно ведет губами по позвоночнику Лесли. Как же хочется сожрать, черт побери… Бывший ученый надел презерватив и вошел в альбиноса, привычно слегка всхлипнув. Движения легки и плавны, как скольжение по волнам, их можно совершать целую вечность и не устать, потому что это настоящее сближение, совместное камлание душ, это больше, чем секс, это соприкосновение слабостей, чувствительных частей сознания, открытие тайников, самое не осуждаемое, самое желанное, самое мягкое отворение калиток, за которыми беспокойное, безрассудное желание жить после хождения по лезвию возле колорадского каньона, откуда все падают и где все умирают так глупо, так быстро, так ожидаемо. Стоит сделать неожиданный выпад вперед и пронзить смерть шпагой, чтобы она, знаменитая фехтовальщица, наконец оставила в покое, и они пошли бы за ней своею охотой, в свое время, не рано и не поздно. И на пути – хрустальные готические замки, которые были разрушены в STEM, но собрались сами собой как лоскутные одеяла, склеились неподходящими друг другу частями в едином причудливом перфомансе. Зайдешь в них – и не увидишь фрактал или что-то более пугающее, в них – лишь антиквариат, мягкие диваны, огромные люстры и вазы из муранского стекла, оттоманки для того, чтобы на них лежать и курить тонкие сигареты. Острые шпили, стрельчатые арки, нефы, как в соборах, растущие с потолков сталактиты, посеребренные снами, маски на стенах, море живых растений в кадках, спальни с балдахинами… это место, куда хочется вернуться. Руки и плечи уже невыносимо ноют, но нужно продолжать, продолжать, доводя его до криков, до верчения головой… Лесли хватает Рубена за руку и что есть силы кусает, когда кончает с именем «Лестер» на губах, а психиатр кончает через несколько минут, вцепившись в плечи альбиноса, а потом падает на подушки. – А ты опять меня покусал, – заметил Викториано. – Никто до тебя не смел это делать, а если сделал бы – получил бы по лицу. – Простите… – Барьер. Ничего страшного, я вот вообще давно хотел оторвать от тебя кусочек и попробовать. Моя экзотика. Я все тебе прощаю. Ты мне – тоже? – Да, конечно. Я люблю тебя. Я никого не любил так, как и ты. Ты вообще думал, что не умеешь. И я думал, что это что-то далекое и неземное, не мое. – Как видишь, все совсем не так, как мы полагали. Пришлось создавать правила игры во время самой игры. Твои руки и ноги сильно болели после вязок, я лечил их, а потом снова и снова нарушал слово, снова и снова подвергал тебя пыткам. Я – ублюдок. Мои родители были правы. – Но сейчас же не так! – возразил Уизерс. – Они не были правы, просто вы травмированы… то есть, ты травмирован, к тебе не относились с любовью, никто после сестры не понимал, кто ты. – И кто же я? – Отвергнутый ангел. – То есть Сатана? – Не совсем. Ты сам ушел с небес. Больно дорого приходилось платить. Ты основал свой космос, создал изобретение, которое содержит в себе параллельные миры. Мы видели это и удивлялись, как дети. Мы не ожидали, что способны на такое. Аманда так тебя ненавидела, так хотела защитить меня, но ей не понять… – Да, ей не понять. – И никто в зале на презентации не мог понять тебя, все хотели тебя посадить… Этот мир такой красивый… Ты видел его сам. Храм из костей – самое красивое из всего, что там есть. Замок, конечно, тоже. Машина способна была еще создавать людей. Робин видел детей друзей его семьи. Я тоже их видел, они пытались играть со мной, а потом превратились в предметы в комнате. – Чего только моя девочка не придумывала, – вздохнул Викториано. – Вернее, она управляла вашими фантазиями. Самый любопытный внутренний мир – у людей шизо-спектра. Это я понял на своем опыте взаимодействия с вами. Именно поэтому машина убила Пауля Шрайбера, Брендана Беннета и Анну Зайлер. Но почему она стала убивать остальных? Я не знаю. Она сама склонна решать кого оставить в живых, а от кого лучше избавиться. Я отдал ей приказ убивать фанатиков, но она сделала сверх моего приказа. – Они погибли… а я так с ними подружился! – посетовал альбинос. – Чему быть – того не миновать, цветочек. Да, первой умерла Ребекка Эйзенхауэр. Я подозревал, что она не из шизо-спектра, что диагноз у нее другой. Она погибла первой. Но ее лечил не я, а кто-то из моих сотрудников, могли напортачить с диагнозом. Ее растворил фрактал? – Да. – Ты это видел? – Видел. Это было чудовищно. – Я попросил Серпинского растворить сердце STEM, и у него получилось. Как она смогла создать то, что смогло ее убить? Загадка… В любом случае ее теперь нет, моя научная жизнь закончена. – Тебе грустно? Рубен вздохнул и прижал альбиноса к себе, тот лег головой на его ключицы. – Она была единственным близким существом, которое можно было любить. О тебе я тогда не думал даже в шутку. Ты был таким же подопытным, как и остальные. Меня поглотила научная лихорадка, я хотел преодолеть время и пространство, хотел управлять мирами, словно демиург, хотел создать собственную Страну Чудес, хотел… не важно. Главное – что не лишился права заниматься врачебной практикой. А ведь всякое могло быть. Мои пациенты заступались за меня, а прокурор уступил адвокату потому, что я вылечил его жену. Агапов оказался моим другом. Хейз тоже отлично поработал. Рановато, должно быть, выходить через пять лет… но я это заслужил как никто другой. – Что там с Льюисом, Джоном и Деборой? – Не имею понятия. Думаю, что они еще в тюрьме, хотя кто знает. Ноа поборолся за меня. У него были связи. В любом случае эти пять лет я провел не впустую. – Джон тебе нравился? – Не больше, чем буррито на обед. Он хотел, чтобы мы после отсидки жили вместе. Болван знал, что у меня есть ты, и горел огнем ревности. Впрочем, это только его проблема. Не переживай насчет него, я люблю только тебя. – И я тебя. – Пойдем вниз, поедим. Они оделись и спустились на первый этаж, чтобы согреть себе еды. Лесли съел свою порцию и на десерт снова объелся тортом. – Нарисуешь завтра нас вдвоем? Ты еще не изображал нас вместе, – попросил Рубен, когда они вернулись наверх. – Без проблем. Они заснули сладко и крепко после насыщенного дня. В воскресенье после завтрака захотелось погулять по Зальцбургу. Оделись, вышли, дошли до центральной улицы, а потом присели на скамейку на набережной. Река катила свои волны степенно и величаво; кто-то пустил бумажный кораблик, и он несся по волнам как боевой крейсер на полном ходу. Деловито кричали чайки, южный ветер слегка развевал волосы. Рубен заплел их в хвост и был похож на философа из восемнадцатого века. Они сидели в обнимку; по набережной то и дело прогуливались горожане, не обращая внимания на тех, кто сидел на скамье, даже не оглядывались, занятые своими мыслями и проблемами. Так… спокойно… никто больше не заставляет подчиняться, никто не подчиняется, все добровольно, все искренне и честно. Без сценария, без бутафорских декораций, без переигрывания, без боли и страха. Они просто вместе. Никто не вынуждал, никто не играл в чувства, никто не притворялся больным другим. Они по-настоящему хотели быть рядом, находили друг в друге лучшее из земных лекарств от шрамов на сердце. – Как считаешь, существует ли Бог? – нарушил тишину Рубен. – Не знаю, это сложный вопрос. – Я атеист, повлияла неприязнь к религиозности матери. А ты, скорее всего, агностик. Существует ли Бог – никто не знает, нельзя быть убежденным в том, что он точно есть, или что его точно нет. – Да, примерно так. – А как происходит наше познание мира? Лесли задумался. – Наверное сначала мы воспринимаем мир чувствами, а потом перерабатываем рассудком. Мы не сможем сразу познавать рассудком, иначе вещи были бы собственностью сознания и рождались в нем, что конечно не так. – Наша воля – создавать картины мира или представления и заносить в наши скобки феномены окрестного мира. Но представления не создаются без влияния мира и социума. Всегда есть шаблоны мышления, благодаря которым мы определяем типическое в вещах, их основные признаки, делающие вещи самими собой. – Эти признаки находятся в самой вещи или в предложении о ней? – Ничего себе вопрос! – восхитился Викториано. – Очень глубокомысленно. Я думаю, что признаки сами по себе не находятся в конкретной вещи, поскольку есть еще иные вещи с теми же признаками, но предложение обнимает все одинаковые или схожие феномены, позволяет увидеть эти признаки и объединить под одним понятием все схожее и обладающее этими маркерами. Как существует общество? – Думаю, общество – это правительство, граждане, отношения людей, все вместе. – Вместе, ты прав. А еще общество держится на повседневных связях и делах людей. Общество – это связки, случайные и сингулярные столкновения людей или сообществ. Это столкновение картин мира, представлений о том, как должен выглядеть процесс общения, зачастую они очень разные, и тогда уже начинаются конфликты. Общество – открытая система связей, постоянно меняющаяся, постоянно расширяющаяся, завязанная на коллективном бессознательном. Общество не движется вперед, оно идет по кругу, как и сама философия. – Почему по кругу? – Потому, что люди одни и те же, у них один и тот же мозг, те же паттерны, привычки. А философия отличается от науки именно тем, что не идет вперед, тем, что Платон актуален и сейчас в то время, как ученые признают Галилея устаревшим. Философия – особый способ познания мира и себя. Она никому не подчиняется, никогда не служит науке или религии. Символ философии, по моему мнению – Уроборос, змей, кусающий себя за хвост. Все в философии представляет собой цельность различий, а философы никогда не найдут общего языка, в отличие от ученых, которые изучают ту же самую природу. Философы делятся на два непримиримых лагеря: континентальные и аналитические. Конечно были попытки их объединить, но они, как я думаю, были провальными. Одни считают философию служанкой математики, другие отстаивают самостоятельность философских вопросов. Я вообще за то, чтобы философии было больше в моей специальности, ведь, скажем, граница нормы и патологии – это чисто философский вопрос, не материалистически-психиатрический. – А вообще, что такое психиатрия? – Сложный вопрос. Это и теория о заболеваниях, и практика лечения. Вообще есть мнение, что психиатрия деспотична и чересчур одномерна, мол, вот больной человек, а вот здоровый, и есть масса фиксированных признаков здоровья или болезни. Они ненадежны. Даже твое заболевание может быть набором симптомов других заболеваний. Концепт диагноза – это вообще что-то с чем-то. Я бы не ставил однозначных диагнозов никогда, но, увы, иначе обучен. Мне нравится Томас Сас как антипсихиатр. Он считал, что психиатрию могут использовать в интересах власти. Диагноз – легкий способ контроля над личностью. Ты сразу же становишься одиноким, тебя легче запугать, тобой легче манипулировать. И вообще, диагностика в психиатрии – это как алхимия. Просто на основании слов пациента и житейской мудрости врача. Что происходит с самой психикой если ее не измерить – неизвестно. Научным критериям диагностика не соответствует. Болезнь не измерить, особенно шизофрению. Иногда я и сам сомневаюсь, что такое заболевание существует. Государству удобно делить нас на группы по искусственно созданному признаку, который и содержит в себе психиатрия. – Значит, я не болен? – воскликнул Лесли. – Мы оба глубоко больны, но при этом сохраняем здравомыслие во многих сложных ситуациях. Общество избавляется от таких, как мы. Но я буду учить тебя не поддаваться манипуляциям со стороны социума. Я стал изгоем благодаря своим амбициям, а ты – потому, что не похож на других. Ты еще со школы был запуганным, затравленным мальчиком, который, выросши, в двадцать пять лет не понимал ничего из взрослой жизни. Ты думал, что жизнь беспросветно тяжела, что тебя никто не любит, что отец желает твоей смерти. И ты был прав, но теперь у тебя есть я. Никто больше тебя не обидит, не причинит зла. Тому, кто будет издеваться над тобой, я причиню непоправимый вред. – Спасибо. Я теперь не один. Я столько раз говорил, что все оставили меня… я просил тебя убить меня, говорил, что никому не нужен… – И я убеждал тебя в обратном. Хорошо, что я разобрался в себе сам. Хорошо, что понял, что чувствую. А как мне было страшно открывать тебе себя… ты не представляешь и не сможешь представить, насколько. Но это оказалось не так больно, не так мерзко, ты погрузился с головой в мою липкую грязь и выплыл невредимым. Удивительно. Ты спас меня, цветочек. За это я буду твоим. Лесли крепко обнял своего доктора, последний прикоснулся губами к макушке, опаляя ее горячим дыханием. Южный ветер трепал волосы, чайки сидели на перилах, солнце пригревало сквозь тонкую пелену облаков. Рай. Хотелось просто встать на скамейку и взлететь, пролететь над горами и над рекой, а потом попасть в один из порталов, туда, куда не ступала нога человеческая. Два взрослых человека ощущали себя детьми, которые запускали воздушного змея, а змей метафорически означал слияние их душ. Веревочка натянулась – змей взлетел, помахивая крылами, в ясно-синее небо, падающее в глаза, искрящееся, бездонное. Змей попадал в самый центр гало, разросшегося в небесах. Отражения тучей от капель воды, сияющие круги, словно из «Эдема» Станислава Лема, катились по синеве, одобряемые веснушчатым солнцем, опаляемые жаром его протуберанцев, словно экзотических африканских цветков. Так хочется быть космополитом, путешествовать по миру, открывать новые страны и места… – Куда сначала направимся, когда поедем путешествовать? – спросил Рубен. – Франция и Германия, наверное, – отозвался Лесли. – Надо побывать в старой Европе. – Старая Европа… – мечтательно протянул бывший ученый. – Колыбель культуры. Музеи, галереи, театры… воспитанные люди, старинные традиции, качественные вещи… О, у нас будет много денег, я одену тебя в одежду лучших дизайнеров мира. Жаль только, что на научные конференции меня уже не пустят: путь заказан. Я – persona non grata. Навсегда. – Тебе больно? Рубен повернулся лицом к альбиносу, завел прядь его волос за ухо. – Уже не так сильно. Главное – что врачом я быть не перестал. Мне нравится клиника Святой Терезы, нравятся пациенты, нравится Генрих, нравится обстановка, кабинет и зарплата. Тихая дорогая клиника Генриха Айхенвальда навевает воспоминания о моей собственной. Вел я себя плохо, признаюсь, – усмехнулся Викториано, – но я был самим собой. Сейчас я тоже – настоящий, только другой. Зеркало выдало мне двойное отражение, а если поставить два зеркала друг напротив друга – будет рекурсия. И меня будет много. Я – личность, а значит во мне много уровней смысла. Как и в тебе. Быть ученым здорово, но лучше выполнять свои обязанности как специалиста по психическим заболеваниям и фармакологии. Я смогу когда-нибудь простить себе жажду мести, которая перевернула мою жизнь. Мы могли бы еще пять лет назад поехать сюда… – Но тебе не было бы покоя, – резонно заметил Уизерс. – Возможно, что спустя годы все успокоилось бы. Впрочем, вряд ли. Я мучился бы завистью и каждую ночь проигрывал в голове ситуацию, где я разоблачаю Хименеса, где триумф и победа над этим ублюдком, но неизбежно засыпал бы с мыслью, что я – отброс. Так было бы хуже. Тюрьма смирила меня, я стал мыслить иначе. Свобода очень дорога, время – еще дороже, но я бы зациклился на мысли о разоблачении, попал бы в день сурка. Нет. Лучше отсидеть, чем мучиться каждый день на свободе. – Согласен. – Пойдем еще погуляем по городу. Они поднялись со скамьи, взялись за руки и отправились гулять по Зальцбургу. Периодически они мельком заглядывали в окна, видели горшки с цветами, веселых малышей, кошек, собак, их румяных хозяев, пышущих здоровьем. Австрийцы вообще были приучены ухаживать за собой, смотреть за своим здоровьем и за здоровьем близких. Женщины шныряли туда-сюда с хрустящими пакетами, где лежали продукты, какая-то парочка зашла в кафе и поцеловалась прямо у дверей, мужчина подарил женщине огромный букет астр… – Хочешь подарю тебе цветов? – спросил у альбиноса психиатр. – Можно, но каких? – Выберешь сам. Пойдем в цветочную лавку. Они зашли в лавку, тренькнули колокольчики. Лесли ткнул пальцем в понравившийся букет синих роз и получил его в подарок. Они вышли из лавки и снова посетили набережную. – Я же говорю, что ты экзотика: выбрал синие розы, – мягко сказал Рубен. Он взял из рук альбиноса букет и положил рядом на скамейку. – Садись ко мне на колени. Лесли сел на колени бывшего изобретателя и положил по своему обыкновению голову на его ключицы. – Иногда у меня иррациональное ощущение, что если я отпущу тебя гулять одного – ты испаришься, сбежишь, бросишь меня. – Не сбегу, – убедительно сказал Уизерс. – Я всегда рядом с вами. – Барьер. – Ой, то есть, с тобой. Мне нравится здесь гулять, но без тебя я буду чувствовать себя чужим, каким-то нескладным. В Кримсоне хотя бы все знакомое. Но нам туда нельзя. – И к лучшему. Дыра. Но еще хуже Седар Хилл. – Та еще дырень! – хихикнул альбинос. – Нас в школе учили, что надо быть патриотом, любить место, где родился. А я всегда хотел спросить: почему? Ведь в мире есть столько красивых мест! Я влюбился в Таиланд, когда увидел фото в учебнике. – И мы туда обязательно полетим. С первой моей зарплаты. Богатые тоже плачут, тоже болеют, платят огромные суммы за лечение в «Терезе». Будешь купаться в море и получать витамин D, а я буду хранить твой покой. – Ты тоже будешь купаться? – Не думаю, не хочется. Развлекайся сколько влезет: ты как никто заслужил. А я полежу в лежаке под зонтом и почитаю что-нибудь. Замолчали. Ветер холодил кожу, обволакивал ее, впитывался теплой радостью. Словно они вдвоем на краю света, словно дальше горизонта – только добрые силы, только домашний очаг, синие розы в вазе, которая никогда не разобьется, распевшиеся цветы под ребрами, тот самый аромат пионов в парке «Маяка», но теперь только для них двоих. Спокойствие, услада. Больше не будет ночи, больше не будет смерти, больше не будет страданий. Никогда. – Тебе нравилась твоя медсестра Джилл в «Маяке»? – вдруг спросил психиатр. – Я доверял ей, но иногда побаивался, – признался Лесли. – Я не понимал, почему я – особый случай, считал, что так на меня наклеили ярлык «плохого», недоразвитого. Мне было обидно. – Медсестер я приставляю к пациентам только если они должны быть под постоянным присмотром, это своеобразная забота, если хочешь. Ты был такой не один. Жаль, что ты воспринял это так. Ты делился с Джилл фантазиями о смерти родителей – понимаю. Я осознавал, что ты – не ангелочек. Но твое поведение временами напоминало детское, уж прости. Словно ты совершенный агнец, не знавший боли и зла. Теперь у тебя нет в голове подобных идей, поскольку твои родители и так получили по заслугам. Я прав? – Да, прав. Где теперь Джилл? – Осталась в корпорации. Кто ее сделает Архонтом? Да никто. Чертов Уоллес тоже получил, ведь потерял своих людей, паству если угодно. Моя девочка убила всех до единого, и никто даже не подозревал, что виноват в этом я. На мне висит больше смертей, чем кажется. Она не покорилась им, я не покорился сектантам, вышел из роли пророка, которая мне была противна. Под какими веществами Теодор писал свой «Мистерион» – загадка. И как он смог предсказать мое появление почти в точности – тоже. Впрочем, плевать на него, найдет нового пророка. Новую игрушку. Я не позволил с собой играть. Кто он такой, чтобы называть меня «сын мой»? Он мне не отец, не брат и не сват. Однако я был вынужден его слушаться. Я вырезал на руке знак его секты. Странно, что пророки в его понимании проходят через подобного рода инициацию. Пророк – это что-то священное, неприкасаемое. А еще Хименес мне сообщал, что против меня заговор среди паствы Теодора. Я отреагировал спокойно: против меня, да и нет заговора – немыслимо! – Рубен хохотнул. – Но в любом случае все сектанты, что попали в машину, мертвы, и я этому рад. Они отчасти виноваты в том, что все подопытные, кроме двоих, мертвы. Машина не смогла убить Аманду и Яна лишь потому, что они – ее опора. – Я скучаю по ребятам. Я подружился с ними, они мне помогали. – Зато у тебя есть я. Тоже неплохо, правда? Лесли обнял своего доктора и поцеловал его в подбородок. На набережной никого не было, и Рубен позволил себе поцеловать своего самого сложного пациента в губы, поглаживая шею и белобрысую голову. – И что ты только во мне нашел… – пробормотал альбинос. – Я нашел в тебе источник вдохновения. Я нашел в тебе лекарство от горя и лжи. Я нашел в тебе неузнанную вселенную. Иной язык, иное мышление. Иное все. Ты – хрупкое деревце, которое нужно подвязывать и поливать. Ты – оазис в горячей пустыне моего сознания. Земля потрескалась и стала твердокаменной, но посреди пустыни есть колодец с чистейшей водой, есть пальмы и земля влажна. Ты дал мне напиться и дашь еще. Я буду пить тебя бесконечно, круглосуточно, самозабвенно. Ох, цветочек, как я счастлив… – Я тоже. Они сидели в обнимку долго, словно засыпая под теплым австрийским ветром. В колыбели Зальцбурга появились новые дети перемен. Началась новая история, новая глава. Где-то там на краю земли плыл кораблик, давно потерявший свет маяка. Он был истерзан бурями и штормами, гребцы давно потеряли рассудок, а капитан умирал от тоски по невиданным землям, которые ему обещали показать в порту. Он взял на корабль звездочета, который знал, как плыть. Он показывал Геспер-Фосфор, они плыли на свет далеких звезд. И вдруг звездочет заболел, а капитану пришлось лечить его целебными травами и молитвой. Больной в бреду повторял что-то про райские врата, про ангелов и блаженство небесное, но капитан не понимал ни слова. Что это за место в море, что за остров такой? Они плыли и плыли, звездочет был слаб и мучился. Капитан давал ему отвары, лечил язвы. И вот однажды больной решил убить себя, ведь ужасно страдал. Он соорудил петлю и попытался влезть в нее, но был вовремя спасен. «Я люблю тебя», – повторял капитан, укачивая исхудавшего спутника, как младенца, положил на кровать, укрыл одеялом, поцеловал в лоб. И тогда звездочет стал поправляться, ведь у него был тот, кто в него верил. Плыли они и плыли, и вот наконец вперед смотрящий закричал: «Земля!» Все участники похода переполошились, корабль пристал к острову. «Тот ли это остров, о котором ты говорил?» – спрашивал капитан у звездочета. «Тот самый», – отвечал звездочет. Но команда решила поступить отчаянно: они взбунтовались оттого, что захваченный целью капитан истязал их быстрым ритмом гребли, они снялись с якоря и оставили капитана и звездочета умирать на острове. Но они и не думали умирать: остров был полон фруктовых деревьев, обласкан солнцем, на нем имелась пресная вода. И тогда звездочет и капитан остались на нем и даже не писали посланий в бутылке, ведь им было хорошо вдвоем на затерянном острове посреди океана, они построили шалаш и жили в нем, соорудили гамак, плот, чтобы удить рыбу, начали культивировать деревья. И были счастливы. О, есть и другая история. Командир космического корабля, суровый астронавт, путешествовал по галактикам один, ему не был нужен экипаж, ведь он был и геологом, и психологом, и языковедом, и инженером, и кибернетиком, и физиком, и химиком, и биологом. У него был переводчик, который сможет передать речь инопланетян. И вот он бороздил космос, пока не наткнулся на дикую планету. Он посадил корабль, исследовал почву и воздух, и оказалось, что на планете слишком много углекислого газа, дышать воздухом планеты нельзя. Он надел скафандр и спустился по трапу. На планете жили многорукие скелеты, росли стеклянные деревья, было три солнца: голубое, желтое и красное. Электронная трава, у деревьев ажурная фата из облаков, на них лучше не смотреть, хотя глаза так и тянутся. Дома все наперекосяк, похожи на готические замки, только как бы прожеванные и выплюнутые. У этой расы нет глаз, они слепые, ибо видят сознанием. Слепые инопланетяне сначала боялись гостя, но потом приняли в свое общество, он стал учить чужой язык, познавать чужую культуру. Он радовался дарам местных жителей, которые приняли его за полубога. Они надели на него стеклянную корону с золотой тканью, посадили на трон и начали поклоняться. Он не хотел этого, но принимал попытки инопланетян сделать из него идолище. Он полюбил их как своих детей и уже не мог продолжать полет сквозь время и пространство. Эти существа знали о нем не больше его самого, но были любознательны и щедры. Они увидели в астронавте ценность, несравнимую ни с каким драгоценным металлом, коих на планете было предостаточно. Итак, астронавт жил на планете десять земных лет. И однажды ему подарили невероятно странный подарок: на другом материке жили красивые серокожие гуманоиды, которые были рабами скелетов, и вот эти скелеты привели мальчика в услаждение, в утешение и в награду. Мальчик боялся короля, сторонился его, прятался в дворцовых коридорах, если его хотели вызвать к себе хотя бы для разговоров. Глаза его были черны, как смоль, в них, казалось, витала вся сущность Вселенной. Он видел сознанием, что король суров, что он может сделать с ним… Он прятался бесконечно, пока не услышал, как король… плачет. Плачет от одиночества. И тогда мальчик отправился к нему, согрел своими объятиями и отдался, сохраняя завет своей расы: будь мудрее, того, кто тебя принял. И тогда король стал счастливейшим из смертных, одарил мальчика золотой ветвью и сделал наследным принцем. – Расскажи мне… расскажи еще… – попросил Лесли, лежа в кровати рядом с Рубеном. – Маленький инопланетянин, что еще ты хочешь услышать? – Все это – про нас. Расскажи о космосе, о галактиках, о времени и пространстве, о… – Ну хорошо, я расскажу тебе еще море историй, сказок на ночь. Ты дал мне свободу от самого себя, я не смогу этого забыть или стереть. Слушай: Давным-давно в одном сказочном королевстве жили жрец, король и пастор. Жрец любил человеческие жертвоприношения во славу короля, а пастор был королевским духовным наставником. И вот как-то раз на очередное жертвоприношение привели красивого белокожего юношу, ребенка первой красавицы королевства. Мать была жестока с ним, отец отдал его на заклание, и вот – он здесь. Люди собрались перед жертвенником, ждали начала действа. Но король полюбил мальчика и не мог отдать его жрецу. Пастор советовал ему бежать из королевства с мальчиком, отречься от престола и жить в уединенном деревенском домике посреди подсолнухового поля, этакая пастораль, буколика. Но король хотел отомстить жрецу за то, что согласился с отцом мальчика и решил его убить, вырезать ему сердце. И тогда король повелел казнить жреца. Но жрец был хитер и сказал, что если король не отгадает его сфинксову загадку – то не видать мальчику жизни, а если отгадает – то может его казнить. Жрец загадал загадку, король думал над ней три дня и три ночи, и наконец дал свой ответ. Ответ оказался близким к правде, но все же неточным. Жрец уложил мальчика на алтарь и приготовился вырезать сердце… И тут король бросился к его ногам и взмолился, чтобы тот оставил мальчику жизнь и забрал его, отпустил к праотцам, ведь так жить без любимого невозможно. И тогда жрец одобрил его просьбу и вырезал сердце. Мальчик всю жизнь посещал храм, где в прошлом возлежал с королем пока никто не видел, и кланялся его мощам, пил вино и плакал до старости. – Какая-то грустная история… – протянул Лесли. – Это почти не про нас, – мягко сказал Рубен. – Я не отдал бы тебя никому, даже если должен был. Слушай еще: Когда-то давно люди были разделены на тех, кто владел стихией огня, и на тех, кто владел стихией воды. И однажды король страны огня влюбился в мальчика-аристократа, который владел стихией воды. Как же устроить так, чтобы им быть вместе? Государства эти враждовали, постоянно сталкивались в битвах. Магия была против магии, зло – против зла. Тогда король отправился путешествовать, чтобы набраться опыта, и один мудрец сказал ему, что оставлять престол неумно, но и брать в мужья мальчика – тоже. «Тогда что же мне делать?!» – взмолился король огня. «Овладей стихией воды, тогда тебя примут», – сказал мудрец. И король сменил имя, оделся в балахон и отправился странствовать по государству воды. Он нашел гуру, который обучал магии, и стал тренироваться. Тренировался он десять лет, постоянно совершенствуя навык. И вот однажды он вернулся на престол и помирил две страны, более не желая нападать на соседей. Тогда королева силы воды отдала ему своего сына – того самого мальчика, которого он любил. Мальчик сначала был строптив и горд, но король огня смог очаровать его, и он отдался ему на рыжих шелковых простынях. И тогда воцарилось перемирие между государствами. Вечное и неизбывное. – Красиво… – выдохнул Уизерс. – Это про нас? – Почти про нас, – почти одними губами прошептал Рубен. – Спи, мой хороший. Я буду сторожить твой сон, как будто стою в карауле. И Лесли устроился поудобнее, заснув почти мгновенно. Ему виделась кровавая река, которую очищал странник в балахоне, и в результате она стала прозрачной. Всадник пускал зайчиков, а Лесли шел на них понимая, что найдет сокровище. И покой будет вечным.