Если это наш последний день

***

      Пока Мал, Николай и Багра обсуждали грядущие планы, Алина зашла за дерево чтобы переодеться. Она сняла свою расшитую золотом кефту и почувствовала, как зимний лесной мороз защипал на ее коже. Она быстро достала из сумки простые одежды и надела их, кутаясь в потертую и местам рваную ткань. Она облокотилась спиной о дерево, выдыхая пары воздуха и смотря вверх на небо. Не было видно ни звезды, ночное небо было полностью затянуто тьмой и тучами, и тьма будто опускалась все ниже и ниже к кронам деревьев.       Алина опустила свой взгляд вниз, складывая кефту в мешок, когда в один момент ее будто ударило молнией осознания всего, что произошло. Последние дни… а, может и дольше, она жила в тумане, не осознавая в какую ситуацию она вообще попала. Но теперь туман или дурман, в котором она пребывала все эти месяца подле Киригана развеялся, и холод уже не от мороза, а от осознания произошедшего, заставил Алину замереть в оцеплении.       Она проморгала пару раз, чтобы собраться с силами и прийти в себя, но с каждым смыканием глаз все вокруг становилось все темнее и серее, как оно было для остальных, но не для нее через призму ее наивного романтизма и идиллических представлений, которые заменяли ей печальную реальность, святые знают сколько дней.       Алина посмотрела на свои ладони, которые были грязными от земли с несколькими ссадинами после побега. Она вытерла их о ткань своих лохмотьев и снова оглянулась по сторонам и, взяв свою сумку, вышла из-за дерева.       Первым ей в глаза бросился Николай, бледный, каким он ей до этого не казался. Его золотые локоны, которые так ярко блестели под лучами солнца, сейчас, взъерошенные от быстрой скачки на лошади, блекло отражали пламя маленького костра. Он придерживал свой бок, где все еще заживала рана, которая от тряски на лошади, скорее всего, снова напомнила о себе. Но это была малая часть всего, что ему пришлось пережить. Предательство, подстава, встреча с могущественным оленем, а теперь помощь ей в побеге от того, с кем у них был взаимовыгодный союз. И все ради Алины. Как он вообще держится?       Глаза медленно скользнули к Багре, в помятой и обгоревшей одежде, в которой она была после покушения, которое совершил ее сын. Она стояла все так же гордо и уверенно, но правда ли она была так спокойна в душе? Ее собственный сын, которого она растила и, возможно, в глубине своего сердца, все еще любила, посмел попытаться избавиться от нее как от старой вещицы. Это было немыслимо, ведь Алина считала, что они были на пути применения, после всех разговоров с ними. Но, возможно, это была одна из иллюзий, в которую Алина верила и которая чуть не погубила Багру. И как она вообще справляется с этим?       И наконец глаза остановились на Мале. О Мал, как Алина была рада его видеть после стольких месяцев разлуки, но только сейчас она заметила эти темные круги под его глазами, его напряженные плечи и настороженную стойку. Он здесь тоже из-за нее, рисковал своей жизнью тоже из-за нее. Мал присоединился к самоубийственной задаче по поиску мифического существа, чуть не стал жертвой Дрюскелей, как большая часть его отряда, все-таки отыскал сказочное существо, приехал в Ос-Альту и помог Алине бежать. Он прошел через все это ради нее, но она впервые задумалась об этом. Как Алина могла не замечать этого раньше? Что вообще с ней происходило все эти месяца? Была ли это она вообще? И как Мал пережил все это?       Алина сделала шаг вперед, наступив на ветку, которая издала негромкий хруст, но достаточно явный, чтобы три пары глаз посмотрели на нее. Она поджала губы, молча смотря на них. И спустя долгую минуту тишины, первой нарушила молчание Багра. — Что с тобой? Ты будто призрака увидела... — недовольно пробормотала старушка.       А девушка только и могла смотреть на нее, на ее испачканные в саже щеки, взъерошенные седые волосы и глубокие морщины. Серые глаза, точно такие же как у Александра, внимательно смотрели на Алину, ожидая ответа. А девушка только и могла, что смотреть на нее и открывать свой рот, не находя нужных слов, как рыба на суше.       Первый шаг вперед сделал Мал, как и несколько последующих, сокращая дистанцию между собой и Алиной. Он медленно положил руку ей на плечо, заставив Алину снова вздрогнуть и проморгать. Девушка подняла свои глаза вверх и встретилась с его пронзительным взглядом; его голубые глаза внимательно смотрели на нее, слегка прищуриваясь, будто он пытался понять, как она и что вообще чувствует. Но все, о чем могла думать Алина, были ее узколобие и слепота. — Я… Я в порядке… — смогла выдавить Алина, делая пару резких вдохов холодного воздуха. — Просто… я будто только сейчас очнулась и вышла из туманной дымки, в которой находилась все это время.       Алина провела рукой по волосам, чувствуя в них оставшиеся золотые нити, которые неприятно кольнули ее ладонь. На ее лице появилась небольшая хмурость, что заставило Багру вздохнуть и подойти тоже. — Мы избавимся от этого тоже, но не сейчас, Алина, — Багра пробормотала, одаривая Мала своим обычным командным взглядом и заставляя следопыта отойти проверять лошадей.       Николай посмотрел пару секунд в их сторону, но затем с небольшим кряхтением оттолкнулся от ствола дерева и пошел за Малом к лошадям.       Алина все так же стояла рядом с Багрой, смотря на женщину, которая могла умереть в пожаре от рук собственного сына, а Алина сидела слушала его рассказы в библиотеке и распивала чаи. Ее плечи опустились вниз, когда она спрятала свой взгляд где-то внизу, на снегу, чувствуя внезапную волну вины, которая не давала ей права смотреть в глаза старой Гриши.       Багра, как обычно, всегда все знающая и чувствующая, покачала головой и нетерпеливой выпустила пар из своих ноздрей. — Даже не смей себя винить в чем-либо, что сейчас происходит. Ты поступила правильно и сделала все, чтобы наш план свершился, — строго, но мягко сказала пожилая женщина, затем ее плечи опустились, когда та попыталась успокоиться. — Я жива, книга со мной и мы обязательно снова найдем оленя. С нами Николай и Мал, которые уже там были… — А что на счет остальных? — вырвалось из уст Алины и она поджала губы. — Мы их подставили, их рано или поздно догонят… и накажут… из-за меня… по моей вине… опять. — Зоя и Женя готовы к этому. Наташа с двумя следопытами отправились другим путем. Если бы мы сбежали огромной толпой, то нас бы уже поймали и доставили обратно…, и ты уж точно не хочешь знать, что сделал бы с нами мой сын, — Багра покачала головой. — Но мы тратим драгоценное время, которого так мало, на разговоры. Идем, мальчики, наверное, уже разобрались с лошадьми.       Старушка провела ногой по снегу, туша костер и пряча его. Алина кивнула и пошла следом за Багрой, которая, шаркая по снегу, шла в сторону лошадей. Когда они подошли к переминающимся на снегу лошадям, Мал взял у Алины сумку с ее роскошно украшенной золотом кефтой и привязал к остальным сумкам на своей лошади. Николай в это время помогал забраться Багре на свою лошадь.       Алина же снова затерялась в своих мыслях, поглаживая шею лошади.       Остальные лошади все так же нервно перебирали копытами, чувствуя разлившуюся в воздухе неестественную стужу. Мал подошел к Алине и, не говоря ни слова, помог ей взобраться в седло. Его ладонь на мгновение задержалась на её руке, и это прикосновение каким-то образом окончательно вырвало её из остатков дурмана. — Крепко держи поводья, — негромко произнес он.       Николай, устроив Багру впереди себя, с трудом подавил бурчание, когда рана на боку отозвалась резкой болью при движении. Он попытался улыбнуться своей обычной дерзкой улыбкой, но в тусклом свете она больше походила на гримасу. — Керск — очаровательное место, — пробормотал он, поправляя плащ. — Знаменито своей грязью и полным отсутствием любопытства у жителей. Как раз то, что нужно для беглых предателей и святой, чтобы скрыться от погони, если таковая будет.       Николай слегка похлопал лошадь, и постукиванием ботинка заставил своего скакуна двинуться с места. Лошади Мала и Алины тоже тронулись с места, и они направились в темную глубь леса, чувствуя надвигающееся чувство тревоги и напряжение, которое разряжало воздух вокруг.

***

      Снег под копытами звонко хрустел в звенящей тишине леса, тени между деревьями неестественно становились все длиннее и плотнее, словно лозы плюща пытающиеся опутать незваных гостей.       Когда тишину нарушило уханье совы, которая оставила ветку и с негромким шелестом перелетела куда-то, Алина слегка вздрогнула от испуга и прижалась лбом к шее лошади. Золотые нити, вплетенные в ее волосы, иногда вспыхивали в темноте в еле различимом свете луны, которая была плотно закрыта темными густыми тучами, закрывшими небо.       Все вокруг казалось слишком резким и отчетливым, будто Алина могла разглядеть каждую снежинку и каждую трещинку на коре деревьев. Все казалось таким… реальным? Тяжело было описать это чувство, будто Алина никогда до этого не жила сама или у нее не было своей воли, будто все это время она смотрела какую-то театральную постановку или читала книгу, но никак не жила сама.       Алина сменила положение своей головы, прижавшись щекой к мягкой шерсти своего скакуна. Рука сама непроизвольно пробежала по волоскам, чувствуя шелковистую гладкость на кончиках пальцев. Но если подумать, то Алина никогда и не делала того, чего она сама хотела. В детстве ей помыкали воспитательницы, а когда их не было рядом, Алина следовала за Малом и просто ему доверялась. Будто бы она была тем самым второстепенным персонажем, на которых она сама не обращала внимания, когда читала книги. А сейчас на ней лежит непомерная ноша, которую уж точно нельзя доверить блеклому второстепенному герою… и вряд ли на нее обратил бы внимание сам Генерал Второй Армии. Но что в ней было такого особенного кроме той силы, которой она даже не владела в полной мере? Может быть кто-то там вверху, из святых, промахнулся или выбрал не того, когда они решали кто будет Гришей, а кто нет?       Но ее бесконечно-бурлящий поток мыслей остановил еще один холодной и колючий поток ветра.       Точно, сейчас не для этих мыслей. Им нужно скрыться и как можно скорее, пока Дарклинг их не обнаружил.       Алина выпрямилась и уверенно, на сколько она могла, села в седле. Она медленно перевела взгляд в сторону и посмотрела на Мала. Следопыт уверенно сидел в седле и, похоже, все то время, которое Алина провела в самокопаниях, он… смотрел на нее.       Девушка сразу же встретилась с ним взглядом, с его обеспокоенными голубыми глазами и слегка нахмуренными бровями. Для него это стало знаком направить поводья в бок и сравняться с лошадью Алины, чтобы они ехали бок о бок. — Что случилось? — негромко спросил он, косясь на Багру, чтобы убедиться в том, что она была увлечена негромким разговором с Николаем. — Что? — было первым, что вырвалось из уст Алины. — Я не слепой и уж точно обладаю большим пониманием чувств чем тот сухарь, под чьей властью ты жила все это время. Я вижу, что что-то не так. На тебя будто вылили ведро ледяной воды, такое у тебя лицо. Бледное, с широко раскрытыми глазами от ужаса… Я бы сказал, карикатурное изображение страха и потерянности, — Мал слегка улыбнулся, пытаясь разрядить обстановку.       Алина пару секунд смотрела на него, а затем издала нервных смешок. — Как хорошо… ты меня знаешь… — Алина попыталась улыбнуться, но эти слова прозвучали с долей грусти.       «Карикатурное выражение»? Неужели она была настолько обычной, что даже выражение ее лица было настолько заурядным? Алина отвела взгляд от Мала, уставившись на свои руки. Пальцы всё еще ныли от холода, но внутри разгорался другой, сосущий жар — стыд. Ей казалось, что золотые нити в ее волосах не остатки роскоши, а нити марионетки, за которые Александр дергал ее столько месяцев. — Что-то не так? — эхом отозвалась она, и ее голос дрогнул. — Мал, я чувствую себя не просто испуганной… или напряженной. Я чувствую себя... пустой. Будто все то время, что я была там, во Дворце, а возможно и до этого я была вообще никем. Все это время я жила идеями Киригана, планами Багры и мыслями других, но не своими. Конечно, я чувствовала много вещей, я не бесчувственная кукла… Но такое чувство, будто я ни один раз не сделала по-настоящему свой выбор.       Мал нахмурился, его рука на поводьях напряглась. Он хотел, что-то сказать, но замолчал, когда тропа круто вильнула вниз, к серой низине. Впереди, сквозь пелену мокрого снега, проступили очертания Керска. Деревня казалась вымершей: ни единого огонька в окнах, только лай цепного пса, глухо доносящийся из-за покосившихся заборов. Здесь не было величия Ос Альты, только запах мокрой древесины и безнадеги.       Николай осадил коня, дожидаясь их. — Добро пожаловать в край, забытый богом и налоговыми инспекторами Царя, — прошептал он.. — Здесь мы — никто. Переночуем здесь и потом отправимся в Раевость.

***

      Через пару минут они подъехали к небольшому покосившемуся дому.       Николай соскользнул с седла первым, едва заметно поморщившись, когда сапог коснулся земли с противны хлюпаньем в грязи. Он обернулся к Алине, и в тусклом свете его глаза казались двумя темными провалами на восковом лице. — Дом принадлежит одному моему... должнику, — прошептал он, помогая Багре спуститься. — Здесь нас не спросят ни о именах, ни о том, что новая Святая забыла в этой глуши.       Мал уже был рядом с Алиной. Он не стал ждать, пока она слезет сама, а просто обхватил ее за талию и снял с лошади. Его руки задержались на ее боках чуть дольше необходимого, это было твердое и надежное прикосновение, которые напоминало, что она всё еще существует, что она здесь, в Керске, а не в ледяном склепе своих грез воспоминаний. — Эй, — тихо позвал он, заставляя её посмотреть на себя. — Ты сделала свой выбор сегодня, когда оставила ту записку. Это было только твое решение. Помни об этом.       Дверь дома со скрипом отворилась, выплеснув наружу запах старой печи и сушеной рыбы. На пороге показался старик в рваном тулупе. Он не поклонился, не удивился; он просто окинул их взглядом и отошел в сторону, освобождая проход.       Внутри было темно и душно. Единственным источником света были угасающие угли в печи. Багра сразу прошла к лавке и бессильно опустилась на нее, ее палка с глухим стуком упала на деревянный пол.       Алина вошла следом, чувствуя, как спертый воздух избы давит на легкие. Здесь не было ни шелковых простыней, ни аромата сандала или другого чего-то изысканного, только едкий дым и нищета. Она присела на край колченогого стула, наблюдая, как             Николай о чем-то вполголоса договаривается со стариком, протягивая ему монету, которая в этом полумраке блеснула слишком ярко, слишком по-дворцовому.       Мал вошел последним, занося сумки. Он бросил взгляд на Алину, и в его глазах она прочла немую поддержку, но слова о «ее выборе» все еще горьким осадком лежали на душе. Был ли это выбор, или просто бегство от вины, которую она все еще чувствовала, несмотря ни на что? — Располагайтесь, — бросил Николай, прижимая ладонь к боку. — Мал, проверь затворы. Мы в безопасности, но осторожность не помешает.       Мал молча кивнул и принялся обходить окна, задергивая пыльные занавески. Алина пересела на край сундука, ближе к печке, чувствуя, как по ногам тянет ледяным сквозняком. В этой тишине, нарушаемой лишь тяжелым дыханием Багры, она снова ощутила ту самую пустоту. — Чего замерла? — Багра приоткрыла один глаз, не поднимая головы. — Думаешь, Тень ждет, пока ты разберешься в своих мыслях? И убери эти золотые нити из волос, Алина. Они привлекут лишнее внимание.       Алина вздрогнула и потянулась к волосам. Пальцы нащупали тонкую, вплетенную канитель или что-то на нее похожее. Она дернула, больно, возможно, до слез, и первая золотая нить упала на грязный пол, блеснув в свете свечи как дохлая змея. — Дай помогу, — Мал подошел сзади.       Его большие пальцы аккуратно, но уверенно начали распутывать узлы, которые Женя создавала с таким усердием. Мал скоро закончил и отошел в сторону, чтобы проверит засов двери.       Николай снова о чем-то вполголоса договаривался со стариком, а затем подошел к ней и протянул флягу. — Выпей. Это не дворцовое вино, но согреет.       Алина сделала глоток, горло обожгло дешевой сивухой, заставив ее закашляться. Мал закончил с засовом и снова подошел к ним, его взгляд смягчился. — Завтра на рассвете мы уходим дальше, — тихо сказал он, глядя на Алину. — В Раевости у Николая свои люди. Там будет безопаснее. А пока... попытайся поспать.       Он постелил свой плащ на другой лавке рядом с печью, приглашая ее лечь. Алина снова встала и села на лавку, прежде чем лечь, а затем посмотрела на свои руки, на которых под слоем дорожной грязи все еще едва заметно пульсировала метка. Что же происходило сейчас в Малом Дворце? Возможно, она подумает об этом завтра… Потому что держать глаза открытыми… так… тяжело…       И…она заснула.       Пока Алина проваливалась в тяжелый, лишенный сновидений сон на жесткой лавке в Керске, в сотнях миль отсюда, в Ос Альте, сама ночь казалась разорванной в клочья.

***

      В Малом дворце не осталось ни единого целого зеркала — все они были раздроблены на тысячи острых, режущих глаз осколков, которые теперь зловеще поблескивали в полумраке, словно зубы неведомого чудовища. Еще вчера дворец сиял, будто венец Равки, переливаясь золотом, хрусталем и шелком, но теперь он утопал в непроглядной тьме, которая, казалось, сочилась из трещин стен, пропитывая каждый блеск и луч света.       Когда Александр пришел в себя, первичный импульс его силы взорвался с такой чудовищной мощью, что ударная волна прокатилась по всему дворцу, сметая все на своем пути. Хрустальные люстры в Большом зале разлетелись, осыпав застывших от ужаса слуг и опричников дождем из острых, как кинжалы, осколков. Воздух дрожал от грохота, а пыль, поднявшаяся ввысь, на мгновение затмила даже тьму, превратившись в густое облако, сквозь которое едва пробивались слабые отблески угасающего света. Слуги, с перекошенными от страха лицами, прижимали руки к груди, словно пытаясь удержать колотящиеся сердца, а опричники, невольно отступали, устрашенные произошедшим. Гостей немедленно эвакуировали в ужасе, и новости о произошедшем, скорее всего, быстро облетели уже всю Равку.       В Малом дворце больше не было ни свечей, ни смеха, осталась лишь безмолвная, удушающая тьма, ставшая физически осязаемой. Она выплескивалась из покоев Генерала маслянистыми волнами, затапливая коридоры плотным туманом, который пах гнилью и расплавленным воском. Гвардейцы, оказавшиеся в этом мраке, задыхались, хватаясь за горло, воздух будто высасывался из легких, оставляя после себя лишь горький привкус пепла. Те, кто не успел убежать, в ужасе прижимались к холодным стенам, чувствуя, как липкий холод теней проникает сквозь ребра, замедляя биение сердец, а затем и вовсе останавливая его, словно время здесь замерло навеки.       Александр стоял посреди руин, которые еще час или более назад назывались его покоями. Осколки кеттердамского зеркала, усеявшие ковер цвета слоновой кости, отражали его изломанный силуэт сотни раз. Каждый осколок ломал его образ, искажал черты лица, превращая единого человека в армию застывших теней. Воздух в комнате стал холодным и разреженным, как на вершине ледяного пика, где даже дыхание вырывалось облачками пара, а тени, вырвавшиеся на свободу, медленно пожирали остатки роскоши.       Александр застыл посреди своей спальни, неподвижный, как изваяние из черного гранита. Его плечи были сгорблены, словно под тяжестью невидимого груза, а одежда, некогда безупречная, теперь висела лохмотьями, испачканная пылью и кровью. В правой руке он сжимал записку Алины, но теперь это был лишь жалкий, измятый клочок бумаги, пропитанный его яростью.       Его взгляд был прикован к пустому столу, где лежали жемчужный браслет и брошенное ожерелье — его дары, которые она отринула, предпочтя им грязь дорог и свободу бегства. Жемчужины, когда-то сверкавшие, как звезды, теперь казались тусклыми и безжизненными, а золотые нити ожерелья, сплетенные искусными мастерами, напоминали теперь разорванные цепи.       Его Тень больше не металась, не извивалась змеей у ног, она заполнила комнату до самого потолка, превратив роскошные покои в подобие глубокой пещеры, где вместо сводов нависали сгустки мрака. Она пульсировала, как живое существо, поглощая последние отблески света, и ее контуры казались одновременно текучими и твердыми, как застывшая смола. Лицо Александра превратилось в застывшую маску из бледного мрамора, лишенную эмоций, на ней глаза казались двумя глубокими разрезами, ведущими прямо в бездну. В их глубине не осталось ни тепла, ни искры жизни, лишь бесконечная, холодная пустота.       Он стоял неподвижно, и его Тень, огромная и бесформенная, медленно слизывала иней со стен, оставляя за собой влажные, маслянистые следы. Бумага в его руке уже пожелтела по краям, обугливаясь от той неконтролируемой силы, что исходила от его ладоней. — «Я сделаю то, что должна, и я спасу тебя от этой тьмы»… — прошептал он.       Он считал, что дает ей все: вечность, власть, защиту от ничтожного мира смертных. Он вырезал из ее жизни мать, полагая, что этим очищает ее путь к нему. Но она предпочла грязь сбежать от него, усыпив его чаем его же матери. Даже так она продолжает пакостить.       Александр медленно повернулся к зеркалу, вернее, к тому, что от него осталось. В треснувшей раме отражались десятки его лиц — изломанных, искаженных, лишенных привычного спокойствия. В каждом осколке горели глаза, которые больше не принадлежали человеку. Это были глаза существа, которое ждало своего часа сотни лет, запертое в коконе дворцового этикета, политики и терпения.       Александр вспомнил вкус того чая, он был горьким, с привкусом чего-то, что он принял за нежность. Вспомнил, как ее пальцы дрожали, когда она подавала ему чашку. Он считал это страхом перед их общим будущим, благоговением перед его мощью. А это была жажда поскорее сбежать отсюда.       Он, Дарклинг, проживший века, переживший королей, царей, позволивший себе на краткое мгновение поверить, что нашел равную. Что нашел ту, кто разделит с ним вечность, не требуя взамен его человечности, которой давно не существовало. Он открыл ей библиотеку, свои мысли, позволил ей видеть свою усталость, а она... она просто сбежала… Хотя нет, не просто. Она это спланировала… Но как долго планировала? Неужели… все было ложью?       Он поднял голову. Лицо его было белым, а глаза были похожи на бездонные колодцы ярости, из края его глаза протекла одна единственная горькая слеза. Александр закрыл глаза, и на мгновение перед ним вспыхнул образ Алины в библиотеке. Ее искренняя улыбка, тепло ее кожи, тот момент, когда он почти поверил, что его долгое одиночество подошло к концу. Это воспоминание теперь жгло сильнее, чем любая рана. Он чувствовал физическую боль на запястье там, где их теперь связывали метки. Теперь на нем тоже было клеймо, как унизительно…       Он ненавидел ее за эту надежду, которую она в нем заронила. И еще сильнее он ненавидел себя за то, что позволил себе быть «Александром» хотя бы на секунду. — Ты думаешь, что спасаешь мир от меня, — произнес он, открывая глаза, в которых не осталось ничего, кроме холода. — Но ты лишь обрекла его на гибель… Без тебя мой гнев не знает границ. Без тебя эта тьма, которую ты так боишься, станет единственным законом этой земли.       Дарклинг резко развернулся. Тень за его спиной взметнулась, принимая форму исполинских крыльев, застилающих остатки лунного света. — Призвать Ивана, — его голос прозвучал тихо, но от этого звука задрожали стекла в рамах.       Через мгновение сердцебит уже стоял на коленях в дверях, не смея поднять головы. От Генерала исходила такая волна ледяного бешенства, что у обычного человека разорвалось бы сердце от страха. Но Иван уже привык к этому. Кто как не он сталкивался с гневом Генерала на ежедневной основе. — Они ушли на запад, мой Генерал, — хрипло доложил Иван. — Мы нашли следы у ворот. С ней ваш брат и следопыт. И...похоже, что ваша мать, Багра. Она не погибла в огне.       Кириган медленно повернул голову. Тень за его спиной вздыбилась, словно огромная кобра перед броском. Ложь. Все вокруг было ложью. Мать, которая должна была сгореть, чтобы не мешать им. Алина, которая обещала спасти его от тьмы, сама стала его величайшей потерей. — Она думает, что бежит к свободе, — прошептал он, и в его голосе прорезалась пугающая, почти нежная горечь. — Она думает, что сможет уничтожить то, чем я являюсь…       Он сделал шаг вперед, наступив на жемчужный браслет, брошенный Алиной, который от порыва ярости Дарклинга оказался на полу. Жемчужины с хрустом превратились в белую пыль. — Поднять всех опричников... Но пока начните поиски тихо. Мне нужно разобраться с последствиями моего пробуждения. В противном случае — объявить награду за головы предателей моего брата и Оретцева. Призывательницу вернуть живой. Остальных... — Дарклинг на мгновение замолчал, и Тень в углу комнаты разорвала пополам тяжелое дубовое кресло, словно сухую щепку. — Остальных мне не жалко… И найди мне Зою и Женю, надо с ними поговорить тоже. Они же… тут?       Иван склонил голову еще ниже, чувствуя, как холодный пот стекает по позвоночнику. — Зоя Назяленская и Женя Сафина покинули дворец в закрытой карете под покровом ночи, — быстро проговорил сердцебит. — Они направились на юг, по прямой дороге к Шухану. Стража докладывает, что карета шла на бешеной скорости, создавая видимость побега. Это была... обманка, мой Генерал. Но.. мы их уже поймали и наши люди везут их сюда.       Дарклинг медленно перевел взгляд на Ивана. Тишина, последовавшая за докладом, была страшнее его обычного всплеска ярости. Тень, окутывавшая его плечи, тяжело колыхнулась, впитывая свет редких уцелевших светильников. — Обманка, — эхом повторил он, но в его голосе не было удивления. — Они помогли ей уйти. Мои лучшие инструменты… мои приближенные.       Дарклинг подошел к окну, из которого теперь сквозило ледяным ветром сквозь трещины в рамах. Его отражение в стекле было неузнаваемым. Это был не Кириган, не мудрый наставник и не нежный любовник. Это был Черный Еретик в своей истинной, первозданной форме. — Приведи их в подземелье, — приказал он, не оборачиваясь. — Я сам поговорю с ними. Сначала с Женей. Она всегда была такой... услужливой. Пусть расскажет, когда в сердце моей Святой зародился этот яд.       Кириган сжал в кулаке записку Алины так сильно, что костяшки пальцев побелели. Бумага не выдержала и окончательно рассыпалась прахом, оседая серыми хлопьями на его сапоги.

***

Керск. Час до рассвета.

      Серый, промозглый сумрак просочился в щели избы, принося с собой запах сырой земли и старого пепла. Алина вздрогнула и открыла глаза, вырываясь из липких объятий тяжелого сна. Печь давно остыла, и в комнате стоял такой холод, что каждое дыхание вырывалось изо рта густым белым облаком пара. Кости ныли от жесткой лавки, но тело уже привыкало к дискомфорту, к новой реальности, к которой Алине нужно было привыкнуть… или скорее вспомнить то, как она жила раньше.       Николай сидел у окна, замерший и сосредоточенный. Он прижимал ладонь к боку, и Алина заметила, как побелели его костяшки. Его лицо в предрассветных сумерках казалось восковой маской, лишенной привычного блеска, но взгляд оставался острым, задумчивым. Заметив, что она зашевелилась, он приложил палец к губам, призывая к тишине. — Пора, — одними губами произнес он.       Мал уже был на ногах. Он бесшумно проверял снаряжение, подтягивая ремни сумок. Багра сидела на лавке напротив, прямая и неподвижная, наблюдающая искоса за Малом. На полу у ее ног всё еще лежали те самые золотые нити, в сером свете они больше не блестели, превратившись скорее в пучки грязной, жалкой соломы.       Мал подошел к Алине и протянул ей тяжелый шерстяной плащ, пахнущий дымом и старой пылью. — Надень. Нам нужно проскочить в Раевость до того, как весть о твоем исчезновении дойдет до местных гарнизонов. Николай говорит, там уже начались облавы. Ему сказал старик, который нас приютил, — сказал он тихо.       Они вышли из избы в липкий, ватный туман, который скрывал очертания соседних домов. Лошади, покрытые инеем, беспокойно перебирали копытами, их бока тяжело вздымались. Деревня всё так же молчала, спрятав свои нищие тайны за покосившимися ставнями; старик-хозяин даже не вышел их проводить, словно их никогда здесь и не было.       Когда Алина вставила ногу в стремя, она на мгновение замерла. Воздух внезапно стал колючим, электрическим. Со стороны востока, там, где осталась Ос Альта, небо не светлело. Вместо розовых лучей рассвета горизонт наливался неестественной, чернильной синевой, которая не рассеивалась, а тяжелым прессом давила на кроны деревьев. Это были остатки вчерашней тьмы. — Не смотри назад, — негромко сказал Мал, поравнявшись с ней. — Смотри только вперед.       Они двинулись в путь. Лес встречал их враждебным молчанием, а туман становился все гуще, заглатывая копыта лошадей. Каждый хруст ветки заставлял Алину вздрагивать. Дорога на Раевость обещала быть долгой, и Алина кожей чувствовала: тишина этого леса обманчива.

***

      Дорога на Раевость тянулась бесконечной серой тропой, утопая в колючем мареве. Они ехали молча, экономя силы и дыхание. Лошади по брюхо утопали в седом тумане, который лип к одежде тяжелой влагой. Раевость встретила их не звоном колоколов, а зловещим затишьем. Город, обычно шумный торговый узел, сейчас казался напуганным тем самым чернильным небом, которое притащил за собой из столицы гнев Дарклинга.       На въезде Николай натянул поводья, жестом приказав остановиться. Его лицо под капюшоном было бледным, но челюсти сжаты так, что проступили желваки. У главных ворот, обычно охраняемых ленивыми городскими стражниками, теперь стояли фигуры в угольно-черных кафтанах. Опричники. — Проклятье, — прошипел Николай, пригибаясь к луке седла. — Иван не терял времени. Они перекрыли въезд в город быстрее, чем я рассчитывал.       Мал напрягся всем телом, его рука инстинктивно легла на рукоять ножа. Лошадь под ним нервно переступила с ноги на ногу, чувствуя настроение всадника. — Сколько их? — тихо спросил он, вглядываясь в серую пелену тумана. — У ворот четверо, — процедил Николай, щурясь. — Но это только те, кого мы видим. Если здесь опричники, значит, где-то рядом и Гриши. Вероятно, сердцебиты. Мы не можем просто прорваться. Это поднимет на уши весь гарнизон       Алина резко открыла глаза, когда копыта лошади Николая выбили дробь по обледенелому мосту у заставы. Сон в Керске не принес облегчения, он был больше похож на погружение в вязкую смолу.       Она посмотрела на свое запястье. Метка, которая еще ночью пылала невыносимым льдом, теперь замолчала. Она больше не пульсировала, не жгла и не тянула невидимой нитью в сторону Ос Альты. Пустота. Глухая, мертвая тишина, от которой стало еще страшнее. Словно Александр просто отпустил ее.       Николай прищурился, оценивая обстановку. Его обычный лоск окончательно смыло дорожной грязью, но в глазах зажегся азарт игрока. — В главные ворота мы и не пойдем, — тихо сказал он, разворачивая коня к узкой тропе, ведущей к речным складам. — У Раевости есть «черный ход». Старые контрабандные туннели под доками. Грязно, мокро, зато без встреч с ребятами в черном.       Николай уверенно вел их по каменистому спуску к реке, где гнилые остовы старых барж застыли в ледяных объятиях затона. Здесь туман был еще гуще, пах рыбой и сыростью, надежно укрывая беглецов от зорких глаз опричников на стенах. — Сюда, — шепнул Николай, соскакивая на скользкий причал. Он отодвинул груду промерзшей рогожи, обнажив низкий зев кирпичного коллектора. — Лошадей придется оставить. Дальше только пешком.       Мал первым шагнул в темноту, проверяя почву. Алина последовала за ним, чувствуя, как холодный камень давил холодом со всех сторон.       Они углубились в лабиринт переходов. Вода хлюпала под ногами, а сверху, сквозь решетки стоков, доносился приглушенный топот коней и резкие выкрики команд. Опричники прочесывали улицы прямо над их головами.       Вдруг Мал замер, прижав руку к стене. — Стойте.       Впереди, в конце туннеля, где должен был быть выход к конспиративной квартире Николая, послышался металлический скрежет. Кто-то открывал засов с той стороны. Николай мгновенно выхватил пистоль, взведя курок с сухим, отчетливым щелчком. — Если это не мои люди, — процедил он сквозь зубы, — то в Раевости сегодня станет на несколько опричников меньше.       Дверь медленно отворилась, впуская полоску тусклого света. В проеме показался силуэт человека в длинном плаще.       Силуэт в проеме замер, ослепленный темнотой туннеля. Мал рванулся вперед, закрывая Алину собой, его нож тускло блеснул в слабом свете. — Спокойно, — раздался хриплый, прокуренный женский голос. — Если вы Николай, то ваш должник прислал меня. Если нет — я просто мимо проходила.       Николай медленно опустил пистоль, выдыхая облако пара. — Марта? Святые, я уже и забыл, что ты еще жива.       Женщина отступила в сторону, пропуская их в тесное, пропахшее плесенью подвальное помещение склада. Она быстро захлопнула дверь и задвинула тяжелый засов. Марта была в мужской одежде, с лицом, изрезанным морщинами и шрамом через всю щеку. Она окинула их коротким, оценивающим взглядом, задержавшись на Багре. — Город кишит черными кафтанами, — бросила она, вытирая руки о грязный фартук. — Иван лично перевернул «Янтарную розу» час назад. Ищут девчонку и... предателей. — Что в столице? — резко спросил Николай. — Какие вести?       Марта помрачнела. Она подошла к столу, на котором стояла одинокая огарка свечи. — В Ос Альте безумие. Говорят, Малый дворец стоит в руинах, будто по нему ударили гром и молнии.       Все четверо лишь угрюм покивали головами. Николай вздохнул. — Нам надо залечь на дно, есть идеи?       Марта тяжело оперлась на щербатый край дубового стола, и в колеблющемся свете огарка её шрам на щеке показался глубокой, незаживающей бороздой. Она долго молчала, прислушиваясь к приглушенному рокоту города над их головами: топот подкованных коней, резкие выкрики патрульных и хлопанье ставней. Раевость задыхалась под пятой опричников. — Залечь на дно в черте города — самоубийство, — наконец выдохнула она, выплевывая слова вместе с горьким табачным дымом. — Иван не дурак. Он знает все мои норы, а «черный ход» из доков они перекроют через полчаса, как только сообразят, что на заставах вас нет. Если вас найдут здесь, этот склад станет вашей общей могилой.       Николай поморщился, его лицо приобрело сероватый оттенок. Рана на боку явно снова кровоточила, пропитывая грубую шерстяную рубаху липкой темнотой. — Первый вариант. Нам нужен выход из города. И транспорт, который не вызовет подозрений у первого же разъезда сердцебитов.       Марта кивнула в сторону дальнего угла подвала, заваленного пустыми бочками из-под соленой сельди и тюками прелой рогожи. — Есть один караван. Уходит через два часа под видом похоронной процессии. Местный богатей-купец преставился от горячки, семья везет его «домой» в родовое поместье на границе с Цибеей. Там три закрытые повозки с плакальщицами и гроб. В гробу, конечно, не покойник, а контрабандный чай и оружие, но опричники брезгуют заглядывать в смердящие повозки тифозных.       Николай задумался. — Цибея… Звучит хорошо, но они знают, что нам нужно на север. Всех досмотрят. Нам пока нельзя на Север. Значит второй вариант. В любом случае придется остановиться тут... Может ты все-таки придумаешь как нам спрятаться здесь, пока опричники не уйдут? Нам надо смешаться с местными.       Марта горько усмехнулась. Она обвела их взглядом — израненного генерала, следопыта, древнюю старуху и девушку, чей страх едва не искрил в воздухе. — Смешаться с местными? В Раевости? — она качнула головой. — Здесь каждый второй — доносчик за лишнюю чарку водки.       Она сделала шаг к Алине и бесцеремонно схватила её за подбородок, поворачивая лицо к тусклому свету огарка. — Слишком чистая кожа. Слишком прямая спина. Ты фонишь святостью, девка, даже в этих обносках.       Марта резко отпустила её и обернулась к Николаю. Алина же удивленно проморгала, до этого, в роли Святой, никто бы и не посмел с ней себя так вести в Малом Дворце. Но они уже были не в столице, и люди речного города, скорее всего, имели мало уважения ко всей чите Ос Альты, в особенности к названной святой, о которой ходили скорее легенды, чем настоящие рассказы.       Алина перевела свой взгляд снова на эту грубую женщину. — Ладно. Есть подвал под старой коптильней на окраине Рыбного рынка. Там вонь такая, что сердцебиты брезгуют заходить — запах тухлой рыбы сбивает их хваленую настройку на чужой пульс. Переждете там сутки. Но! — она подняла палец. — Вам нужны новые лица. Буквально.       Она вытащила из ящика стола вонючую жесткую щетку и плошку с темным дегтем, смешанным с чем-то едким. — Николай, твое золото в волосах надо закрасить этой дрянью. Мал, тебе придется согнуть спину и хромать, как последнему портовому грузчику с перебитыми коленями. А девчонке...       Марта посмотрела на Алину и достала ржавые ножницы. — Волосы по плечи. Лицо измажем сажей и жиром. Будешь немой племянницей-замарашкой, которая помогает чистить чешую.       Алина сразу же нахмурилась, беспомощно смотря на Мала, Багру и бледного Николая. Она собирается отрезать ей волосы… здесь и… этим? Это вообще безопасно? Эти ножницы явно не мылись несколько лет, а может и столетий. И обмазать ее лицо сажей и… рыбьим жиром? Уму не постижимо… Это же отвратительно…       Но затем Алина остановила свой поток неприятных мыслей. У нее нет выбора… и пока за нее все решают другие люди. Ее даже не спросили, поставили перед фактом. И даже если она будет сопротивляться, то Багра одарит ее недовольным взглядом, Николай подожмет свои губы, а Мал просто грустно посмотрит на нее. Никто не заступится. — А Багра? — Николай кивнул в сторону нахмурившейся старушки.       Алина взглянула на Багру, которая стояла, облокотившись двумя руками на свою палку, будто это была благородная трость. Марта тоже перевела взгляд на старушку и на мгновение замерла, встретившись с холодным, немигающим взором старой Гриши. В этом подвале, пропахшем плесенью, Багра все еще выглядела как важная персона, не утратившая власти. — Старуху трогать не буду, — хмыкнула Марта, убирая ножницы. — Таких в Раевости сотни. Вечно недовольные, злые на весь мир бабки, что вечно ворчат на углах. Наденет платок по самые брови, даст тебе, девка, пару подзатыльников для вида — и ни один опричник не заподозрит в ней мать чудовища. Она — ваша лучшая маскировка.       Багра лишь сухо поджала губы, но в её глазах мелькнуло подобие одобрения. Она понимала правила игры лучше всех присутствующих. — Живо, — скомандовала Марта, подталкивая Алину к колченогому табурету. — Времени нет.       Алина фыркнула, еле успевая держать равновесие, когда ее грубо толкнули с места. Она села, чувствуя, как холодный металл ножниц коснулся её шеи. Алина успела только беззвучно ахнуть и застыть с открытым ртом, когда раздался резкий, неприятный хруст состригаемых волос. Прядь за прядью, её прежний облик — облик Призывательницы Солнца, фаворитки Генерала, гордой ученицы — опадал на грязный пол пылью. Когда Марта закончила, Алина провела рукой по затылку: волосы едва касались плеч, неровные и колючие. По телу невольно пробежали неприятные мурашки, когда она смотрела на удаляющуюся в сторону Николая Марту с легкой неприятной ухмылкой на лице, будто бы это был момент ее личного маленького триумфа над жителем Великой Ос-Альты. Но Алина и не прожила там года, она вообще не сделала ничего плохого для жителей этого города или любого другого. Но в глазах обычного народа она перестала быть обычным человеком уже давно. Но что она могла с этим поделать?       Затем пришла очередь дегтя. Марта безжалостно втирала вонючую смесь в золотистые локоны Николая, превращая его в невзрачного, потрепанного жизнью бродягу. Его холеные руки она измазала сажей, забивая её под ногти. — Прощай, статус самого завидного жениха Равки, — пробормотал Николай, глядя на свои грязные ладони. Его голос звучал глухо, но он не сопротивлялся. Он понимал: сейчас их жизнь зависит от того, насколько отвратительно они будут выглядеть.

***

      Спустя час они уже пробирались через задворки Рыбного рынка — лабиринта узких проходов, заваленных мокрыми мешками, перевернутыми лотками и кусками сетей, пахнущих рекой и солью. Воздух здесь был таким плотным, что, казалось, его можно было резать ножом: запах гниющей чешуи, пропитанной речной тиной, смешивался с кисловатым духом старой соли, оседая на языке горьким привкусом. Едкий дым от ольховых поленьев, которыми коптили рыбу, висел тяжелым туманом, заставляя глаза слезиться, а легкие сжиматься в спазме. Каждый шаг оставлял след на вязкой грязи, смешанной с рыбьей чешуёй и раздавленными моллюсками.       Но Марта была права: опричники, привыкшие к стерильной чистоте Малого дворца и аромату дорогого табака, обходили эти ряды стороной. Их начищенные сапоги, вероятно, скрипели бы в отвращении, ступи они в эту клоаку. Высокомерные носы они брезгливо прикрывали надушенными шелковыми платками, шепча проклятия в адрес «вонючего дна Равки». Здесь, среди чанов с рассолом и груд серебристых тушек, власть короны ощущалась так же слабо, как и солнечный свет в разгар шторма.       Марта провела их к низкой пристройке, притулившейся за штабелями пустых ящиков из-под сельди. Деревянные стены, почерневшие от копоти, казались готовыми рухнуть от малейшего толчка. В углу, скрытый за грудой истлевших сетей, зиял люк в подпол — темный, влажный, пахнущий плесенью и копчёной треской. — Спускайтесь, — бросила Марта, едва сдерживая раздражение. — Там есть солома и пара одеял. Наружу ни ногой, пока я не дам знак. Если услышите три удара по перекрытию — значит, я принесла еду. Если больше — бегите через дренажную канаву сзади. Ее вода кишит пиявками, но это лучше, чем встреча с опричниками.       Подвал под коптильней оказался тесным, словно гроб, и темным, как внутренности какого-нибудь кита, которого Алина никогда не видела. Единственный свет пробивался сквозь узкую щель под порогом, рисуя на пыльном полу дрожащую полоску. Алина опустилась на колючую солому, чувствуя, как ее лицо, измазанное смесью дегтя и рыбьего жира, зудит, будто рой невидимых насекомых впивался в кожу. Запах маскировки въедался в поры, вызывая тошнотворное жжение.       Мал сел рядом, его плечо едва коснулось ее руки, прикосновение было таким же хрупким, как надежда в этом смрадном углу. — Поверить не могу, — прошептал Николай, неуклюже устраиваясь в углу и зажимая рану, из которой начинала сочится липкая, темная жидкость. Его голос дрожал, как лист на ветру. — Я — Второй Генерал Второй Армии Равки, великий дипломат и стратег… прячусь под горой тухлой трески. Кто бы сказал мне это месяц назад, я бы рассмеялся ему в лицо. — Зато ты живой, — отрезала Багра, усаживаясь в центре подвала, словно на трон из гнилых досок. — И пока ты здесь, мой сын стал более беспомощным.       Николай слабо ухмыльнулся и качнул в ее сторону указательным пальцем. — И то верно.       Алина закрыла глаза, пытаясь отгородиться от смрада и собственных мыслей. Теперь, когда адреналин побега схлынул, на нее снова навалилась та самая тишина. Ее запястье, обычно пульсирующее от скрытого жара, молчало. Она вытянула руку, сжала кулак, пытаясь вызвать хотя бы искру света на кончиках пальцев. Но внутри была лишь выжженная пустыня: сухая, безжизненная, как пепелище после пожара. Без Александра, без его направляющей воли, без усилителя, ее дар казался запертым на ржавый засов.       Она была немой замарашкой в подвале коптильни — грязной, бесполезной, забытой. «Никем», — эхом отозвалось в ее сознании.       Вдруг сверху, прямо над их головами, раздался тяжелый, размеренный топот — подкованные железом сапоги стучали по деревянному полу. Смех, грубый, уверенный, разорвал тишину. — Проверим этот сарай? — раздался голос опричника, низкий, с нотками скучающего превосходства. — Оставь, — ответил другой, и в его тоне слышалось почти физическое отвращение. — Здесь воняет так, будто тут сдохла вся рыба Равки. Пойдем к таверне — там хотя бы эль не пахнет помоями.       Шаги удалились, затихая в гулком эхе рынка. Алина почувствовала, как Мал медленно выдохнул, выпуская нож, который он успел обнажить, держа его так крепко, что костяшки побелели. На мгновение время будто остановилось, они были в безопасности… пока что.

***

      Тишина в подвале после ухода опричников стала еще тяжелее, давя на плечи. Запах гнилой рыбы, который Марта называла их лучшим щитом, теперь казался Алине запахом самого отчаяния… липким, удушающим, въедающимся в душу. Она сидела на колючей соломе, прижав колени к груди, и чувствовала, как деготь и сажа стягивают кожу лица, словно вторая, уродливая маска.       Николай внезапно глухо застонал, его тело содрогнулось, как будто сквозь него пропустили разряд молнии. В полумраке было видно, как он сполз по стене, его дыхание стало прерывистым, поверхностным, будто каждый вдох давался ему с мучительным усилием. — Николай? — Мал мгновенно оказался рядом, осторожно придерживая его за плечи, его пальцы дрожали от напряжения. — Гляди на меня. Что с боком? — Кажется… — Ланцов попытался усмехнуться, но губы лишь безвольно дрогнули, оставив на подбородке тонкую струйку слюны. — Мой «дипломатический талант» не распространяется на сепсис. Становится… жарковато.       Мал осторожно приподнял край грязной рубахи, которая прилипла к воспаленной коже. Даже в скудном свете, пробивающемся сквозь щели, было видно: рана превратилась в гнойную дыру. Края потемнели, а бинты, пропитанные сукровицей, источали сладковатый, тошнотворный запах чего-то что, медленно разъедало плоть. — Не знал, что дрюскели оставляют такие глубокие раны… — пробормотал Николай, пытаясь сохранить свой веселый настрой. — Плохо, — коротко произнес Мал, сжимая челюсти. — Ему нужны лекарства. Марта принесла только еду и тряпки, от этого рана не заживет. — У него жар, — Багра подошла ближе, коснувшись лба Николая тыльной стороной ладони. Ее лицо, обычно бесстрастное, чуть дрогнуло. — Если не сбить горячку, к утру он начнет бредить. И тогда его крики услышат не только торговцы, но и весь Рыбный рынок. А с ним и опричники.       Алина смотрела на свои грязные руки, с которых стекала темная жижа — смесь рыбьего жира и ее собственных слез. Внутри нее билась паника. Николай рискнул всем ради нее — своим званием, комфортом, жизнью, — а теперь он медленно угасал в этом вонючем подвале, окруженном тухлой рыбой и безысходностью. Она снова попыталась вызвать свет, надеясь, что хотя бы крупица тепла сможет облегчить его боль, но ее пальцы остались холодными, безжизненными. Без присутствия Александра, который вечно «подстегивал» ее силу, она чувствовала себя не просто калекой — она была пустым местом. Но так не могло больше продолжаться. — Я пойду, — Алина резко встала. — В Раевости должна быть аптечная лавка. Марта сказала, что я похожа на местную замарашку. Я принесу мазь или что там вообще нужно…

***