Если это наш последний день

***

— Ты с ума сошла?! — Мал резко схватил ее за запястье, пальцы сжались так сильно, что на коже наверняка остались следы.       Его глаза горели тревогой, голос дрожал от напряжения. — Всех подняли на уши, чтобы тебя найти, и ты собираешься в одиночку идти прямо в их лапы? Даже под слоем сажи они могут тебя узнать по глазам или чему-то еще! — Они ищут сбежавшую и напуганную Святую в золотой кефте, а не «немую» девчонку с обрубленными волосами и с лицом, измазанным непонятно в чем, — Алина решительно высвободила руки, ее голос звучал твердо и уверенно. Она посмотрела Малу прямо в глаза, и в этом взгляде читалась решимость. — Николай умирает, Мал. Если мы ничего не сделаем, то он заживо сгниет… И тогда все будет кончено — все наши надежды, все планы…       Багра внимательно посмотрела на Алину, склонив голову набок. В ее серых глазах, глубоких и проницательных, промелькнуло нечто похожее на интерес, словно она впервые увидела в этой девчонке не просто жертву, а самоотверженную героиню, которой она должна была стать. Молчание длилось несколько долгих секунд, пока старуха наконец не произнесла: — Иди, Алина. Возьми старую корзину у входа. Она вся потрескалась, но для дела сойдет. Если тебя окликнут — не отвечай, притворись немой. Но и не бойся, тут, скорее всего, куча сердцебитов, которые почуют твой страх… и тогда никакая маскировка тебя не спасет.       Мал хотел возразить, уже открыл рот, но взгляд Николая, затуманенный болью и лихорадкой, остановил его. «Кириган» едва заметно кивнул Алине, одними губами произнеся: «Осторожно». Было непривычно без привычных воодушевляющих речей Николая, но сейчас для Алины этого было достаточно.

***

      Алина выбралась из подвала, едва не задохнувшись от резкого контраста: ледяной уличный воздух после духоты коптильни резко наполнил ее легкие и заставил ее откашляться, словно выплевывая из себя остатки затхлого дыма. Рыбный рынок жил своей ночной, сумеречной жизнью: таинственной, почти мистический. Люди, а возможно и тени, сновали между рядами; слышался плеск воды о деревянные сваи, приглушенная ругань торговцев и шепот перекупщиков. В воздухе витал запах рыбы, тины и чего-то еще, скорее всего гнили. Но было тяжело понять шла она от рыбы или от здешних людей.       Алина шла, опустив голову и прижимая к себе пустую корзину, которая казалась ей одновременно и щитом, и обузой. Сердце колотилось так сильно, что отдавало в горло и виски, а каждый шаг давался с трудом, будто земля становилась вязкой, а «речной коктейль» под ногами явно не облегчал путь.       На углу улицы, прямо под единственным горящим фонарем, отбрасывавшим дрожащий желтый круг света, стоял патруль. Трое опричников в черном, с суровыми лицами и тяжелыми взглядами, лениво переговаривались, похлопывая плетками по голенищам сапог. Их силуэты в тусклом свете казались почти демоническими. — Эй, ты! — крикнул один из них, когда Алина попыталась проскользнуть мимо в тень, стараясь слиться с темнотой. — А ну стой! Куда прёшь в комендантский час?       Его голос прозвучал резко, точно удар хлыста о мерзлую землю, заставив Алину вздрогнуть от неожиданности всем телом.       Она замерла. Холодный пот мгновенно выступил под слоем дегтя и сажи, пропитав кожу липким страхом — тем особым, животным страхом, который не слушается разума и не знает гордости. Сердце ухнуло куда-то вниз и забилось там частыми толчками. Она не подняла головы, боясь, что глаза или взгляд выдадут ее, хотя она и сомневалась, что каждый опричник знал ее в лицо — но сомнение это было жалким, тонким, и она не решалась на него опереться.       Ссутулившись еще сильнее, почти переломившись пополам под тяжестью невидимого взгляда, она медленно повернулась к опричнику, прижимая пустую корзину к груди, как единственное сокровище, способное защитить ее. Корзина стала нелепым щитом из прутьев и воздуха против, которая вряд ли могла противостоять человеку с саблей на поясе. Пальцы Алины, грязные и загрубевшие от золы, судорожно вцепились в ивовые прутья, будто от этого зависела ее жизнь, и, может быть, так оно и было. — Я к тебе обращаюсь, замарашка! — опричник сказал раздраженно и сделал шаг вперед, его сапоги тяжело хлюпнули по прибрежной грязи, разбрызгивая темные капли. — Язык проглотила? Покажи, что в корзине.       Алина медленно раскрыла рот и издала хриплый, нечленораздельный звук, похожий на мычание раненого зверя. Она указала пальцем на свое горло, а затем — в сторону темных рядов коптильни, активно жестикулируя, будто объясняя, что идет за остатками рыбьих голов, чтобы хоть както прокормиться. — Тьфу, немая, — брезгливо бросил второй опричник, прикрывая нос надушенным платком с вышивкой, от которого пахло лавандой и чему-то сладким. — От нее воняет хуже, чем от покойника. Оставь ее, Степан. Ты посмотри на эти обрубки вместо волос: типичная портовая девка, копошащаяся в отбросах.       Первый опричник подошел вплотную, кончиком плети приподняв край ее корзины. Увидев внутри лишь пустоту и слой старой чешуи, прилипшей к стенкам, он разочарованно сплюнул на землю. — Проваливай, крыса подвальная, — он толкнул ее в плечо, несильно, но достаточно, чтобы она пошатнулась. — Еще раз увижу после колокола — высеку прямо здесь, на площади.       Алина снова замычала, изображая подобострастный поклон, и семенящей походкой, припадая на одну ногу, скрылась в густой тени переулка, где темнота обволокла ее, как спасительное одеяло. Впервые она чувствовала себя в безопасности в темноте и тенях. Только отойдя на безопасное расстояние, она привалилась к ледяной кирпичной стене, хватая ртом воздух, который теперь казался сладким и живительным. Ее трясло — то ли от холода, то ли от пережитого страха, то ли от осознания, что она всё ещё жива и ее не поймали. — Я — никто, — повторила она про себя, закрывая глаза и пытаясь унять дрожь. — Я просто тень.

***

      Аптечная лавка находилась в конце торговых рядов, почти на границе города с рекой. Над дверью висел покосившийся знак с изображением ступки, припорошенный снегом, который таял, стекая каплями по дереву. Алина толкнула дверь, и над головой звякнул надтреснутый колокольчик.       Внутри пахло сушеной полынью и старой бумагой, с примесью чего-то горького и терпкого. За прилавком сидел сгорбленный старик в засаленном халате, протиравший пыльные склянки тряпкой, которая сама по себе была покрыта слоем многолетней грязи.       Он даже не поднял глаз, когда она вошла, словно привык к тому, что жизнь обходит его стороной. — Лавка закрыта, — проскрипел он, не отрываясь от своего занятия. — Приходи завтра… если доживешь.       В его словах не было угрозы, лишь усталая констатация факта, будто он видел слишком много смертей, чтобы удивляться еще одной.       Алина подошла к прилавку и выложила на него единственную золотую монету, которую успела прихватить из сумки Николая.       Золото в тусклом свете свечи вспыхнуло ослепительно, вызывающе, отражая крошечные блики, как будто само солнце решило заглянуть в эту мрачную комнату. Старик замер. Его рука со склянкой медленно опустилась, а тряпка выпала из пальцев, бесшумно упав на пол.       Он поднял взгляд на Алину, переводя его с грязного лица «замарашки», покрытого сажей и потом, на монету, достоинство которой могло купить половину этого квартала. В его глазах отразилось не благоговение, а недоверие и презрение — словно он вдруг понял, что за этим скрывается что-то гораздо более опасное, чем простая сделка. — Откуда у такой, как ты, царский чекан? — прошептал он, и его пальцы хищно потянулись к золоту, дрожа от жадности. В тусклом свете свечи морщины на его лице проступили резче, а глаза блеснули алчным огнем. — Ты ведь понимаешь, девочка, что за одну такую монету опричники вывернут тебя наизнанку? Они не успокоятся, пока не выяснят, где ты ее взяла… и кому служишь.       Алина поняла, что совершила ошибку, глупую, опасную ошибку. Золото было ее единственной возможностью, шансом получить лекарство для Николая. Но кто же знал, что маленькая золотая монета поставит ее в такое положение? Она снова указала на горло, изображая немоту, и быстро, почти незаметно, набросала на пыльном прилавке пальцем два слова: «Мазь. Рана. Лихорадка». Линии получились неровными, дрожащими, но разборчивыми.       Старик прищурился, вглядываясь в буквы. Его взгляд скользнул с надписи на ее лицо, затем снова на монету. — Умеешь писать? — медленно произнес он, и в его голосе прозвучало не просто удивление, а настороженность, возможно, подозрение. — Интересно… Очень интересно.       Он медленно взял монету, пробуя ее на зуб с нарочитой тщательностью, проверяя подлинность метралла. Скрип зубов по золоту прозвучал в тишине лавки неприятным скрежетом. — Хорошо, — наконец выдохнул он. — Я дам тебе то, что нужно. Но если патруль спросит, где ты это взяла, то скажи, что нашла в канаве. Утонула в грязи, валялась среди рыбьих костей и крысиных хвостов. Поняла?       Он начал собирать заказ: достал темную баночку с едкой мазью, от которой в воздухе повисло острое, лекарственное амбре; сверток с корой ивы, пахнущей горькой древесиной; пузырек с настойкой опия — крошечный, почти незаметный. Алина жадно следила за его движениями, затаив дыхание, молясь про себя, чтобы он поспешил, чтобы успел закончить до того, как случится что-то непоправимое.       Вдруг дверь лавки снова распахнулась с резким скрипом, нарушая хрупкое равновесие. Холодный уличный воздух ворвался в помещение, неся с собой запах снега, дыма, чего-то металлического… и конечно же страха. Вместе с ним в лавку вошли двое солдат в черном, их сапоги глухо стучали по деревянному полу. — Хозяин, — бросил один из них, оглядывая комнату цепким, подозрительным взглядом, который скользил по полкам, склянкам, углам. — Проверка. Ищем дезертиров и подозрительных лиц. О, а это что за чучело у тебя отирается?       Опричник подошел к прилавку, и его взгляд упал на золотую монету, которую старик еще не успел спрятать в карман. Металл блеснул в свете свечи, словно насмешливо подмигивая.       Алина почувствовала, как само время в лавке замедлилось, растянулось, и остановилось. Золотая монета на прилавке сияла, словно маленькое солнце, выжигая последнюю надежду на незаметный уход. В ушах зазвенело, а в груди сжался ледяной комок страха. — Это… — старик-аптекарь запнулся, его пальцы судорожно скрючились, пытаясь прикрыть золото ладонью, но было уже поздно. — Это оплата за долг десятилетней давности, господин опричник! Наследство! Да, наследство от дальнего родственника, которого я даже не знал… — Наследство у крысы из сточной канавы? — опричник со свистом выдохнул, его глаза хищно сузились, а губы искривились в усмешке. Он грубо оттолкнул Алину плечом — так сильно, что она едва не упала, — и схватил монету, поднеся ее к свету. — Царская чеканка. Такое золото выдают только высшим чинам Первой армии или… обитателям Малого дворца. Слишком чистое, слишком яркое для портовой грязи.       Второй солдат, стоявший у двери, положил руку на эфес сабли и внимательно посмотрел на Алину. Его взгляд, холодный и расчетливый, скользнул по ее неровно обрубленным волосам, по слою сажи, который не мог скрыть тонкие, благородные черты лица, и остановился на ее руках. Грязные, в ссадинах, покрытые копотью, но пальцы были слишком длинными и изящными для потомственной чистильщицы рыбы. — А ну-ка, повернись к свету, замарашка, — приказал он тихим, вкрадчивым голосом, от которого по спине пробежал мороз. — Степан, принеси факел. Давай посмотрим, что там под этой грязью.       Алина снова издала тот самый хриплый, немой звук, пятясь назад и прижимая к груди сверток с лекарствами, который старик успел собрать. Она отчаянно искала глазами выход, но путь к двери преграждал второй солдат — высокий, широкоплечий. Внутри нее поднялась волна холодного ужаса, смешанного с яростью. Только не сейчас. Николай ждет. Мал ждет. Багра будет зла. Я не могу подвести их.       Она почувствовала, как под кожей на запястье, там, где была метка, пробежал слабый, почти забытый электрический разряд… но это был не свет, нет, а эхо страха, которое резонировало с тишиной ее дара, будто пробуждало что-то для нее пока неизвестное. — Ты чего дрожишь? — первый опричник схватил ее за воротник грубой куртки и рывком развернул к огню, так резко, что ткань затрещала. — Глаза подними!       Алина зажмурилась, понимая: если они увидят цвет ее глаз — золотисто-карий при свете ярких факелов или солнца, слишком яркий, слишком необычный для этого серого города, — все будет кончено. Один взгляд… и ее судьба решена. — Она немая, господин! — взмолился старик, делая шаг вперед, хотя его руки дрожали. — Болезная! У нее горячка, она не соображает, не понимает, да еще и не говорит… Просто несчастная девчонка! — Молчать! — рявкнул солдат и рванул Алину за подбородок вверх, заставляя открыть глаза. Его пальцы впились в кожу, оставляя следы.       В этот момент дверь лавки с грохотом распахнулась, ударившись о стену — так, что с притолоки посыпалась труха и жалобно звякнул колокольчик над входом. На пороге возникла фигура, закутанная в промокший от талого снега плащ, темная и грузная.       Ветер ворвался следом, хищно взметнув пыль и обрывки сухих трав. — Вот ты где, паршивка! — раздался резкий, властный окрик, разрезавший напряженную тишину лавки.       Это была Багра. Она вошла, тяжело опираясь на свою палку с потемневшим от времени набалдашником, ее фигура казалась еще более сгорбленной, чем обычно. Лицо под низко надвинутым платком было скрыто тенью, но голос вибрировал от такой неподдельной злости, что опричники невольно отступили на шаг, инстинктивно поправляя оружие на поясах. — Я послала ее за мазью для моего подыхающего старика, а она застряла тут, пялясь на блестяшки! — Багра в три решительных шага преодолела расстояние до прилавка, в каждом из которых было столько уверенности, сколько не набралось бы у иного воеводы, — и с размаху влепила Алине звонкую пощечину. Звук удара эхом разнесся по лавке. — А ну домой, негодница! Совсем страх потеряла, бестолочь?!       Алина замерла, когда ее голова с небольшим хрустом дернулась в сторону, заставив ее широко раскрыть глаза и хватать ртом воздух — как рыба, выброшенная на лед. Щеку защипало сразу же, горячо и предательски, и если бы лицо Алины не было замазано слоем этой непонятной грязи, то все бы увидели яркий красный отпечаток от тяжелой руки старухи.       Багра никогда не поднимала на нее руку. Вообще никто, за исключением Дарклинга, не применял к ней грубой физической силы — в этом и не было особой необходимости. Алина всегда была покорной, тихой. Только рядом с Дарклингом она начала показывать свои зубы, пытаться сопротивляться. Не зря он называл ее овечкой — послушной, беззащитной, ведомой. Что ж. Овечка и сейчас стояла столбом посреди лавки, держась за корзину обеими руками.       Алина знала, что Багра не сделала это из злого умысла, конечно же нет. Она играла роль той самой злой старухи, сварливой и жестокой, играла так, как умела только она. И единственное, что могла сделать Багра, чтобы отвлечь внимание солдат с Алины на себя, — была эта показная жестокость, эта больная пощечина. Но внутри девушки забурлило что-то горячее и едкое… смесь обиды, стыда и внезапного осознания того, насколько она беспомощна и бесполезна.       Опричники опешили от такой наглости. — Эй, бабка, поумерь пыл! — Степан покрутил в пальцах золотую монету, подбрасывая ее и ловя с хищной ухмылкой. — Откуда у твоей девки это? Уж не думаешь ли ты, что мы купимся на этот спектакль?       Багра повернулась к нему, и в ее взгляде, промелькнувшем под платком, было столько вековой, ледяной тьмы, что солдат невольно вздрогнул, на мгновение потеряв самообладание. — Нашла на набережной неделю назад, когда господа офицеры изволили гулять после кабака, — прошипела Багра, снова замахнувшись на Алину, но на этот раз не ударив, а лишь пригрозив. — Думала припрятать, дрянь такая, да видно не судьба! Господа опричники, забирайте это золото себе на выпивку, только отдайте мне эту дуру, пока мой муж не испустил дух без мази! Умоляю вас, смилуйтесь!       Солдаты переглянулись. Золотая монета в руке весила больше, чем сомнительная поимка немой нищенки. Блеск золота манил, обещая теплую таверну и хмельной мед. — Иди, — буркнул Степан, пряча монету в карман с нарочитой небрежностью, хотя пальцы его слегка дрожали от удовольствия. — Но если увижу тебя на улице через десять минут — отправишься в карцер вместе со своей бабкой. И не думай, что я забуду!       Багра схватила Алину за локоть так сильно, что кости хрустнули, и буквально вытащила ее из лавки в морозную ночь. Воздух снаружи был колючим, пронизывающим до костей, но после душной лавки он казался свежейши. Они завернули за первый же угол, углубляясь в лабиринт вонючих переулков, где тени казались гуще, а запахи — острее: гнилая рыба, конский навоз, дым из труб.

***

— Ты… как вы… — выдохнула Алина, когда они оказались в безопасности теней, за спиной остался лишь тусклый свет фонаря.       Багра не замедлила шаг. Она тащила Алину за собой с силой, которой в ее иссохшем теле просто не должно было быть. Только когда они нырнули в узкий простенок между двумя покосившимися складами, где стены были покрыты инеем, а под ногами хрустели осколки битой посуды, старуха остановилась и рывком развернула девушку к себе. — Как я что? — прошипела она, и ее глаза под платком сверкнули яростным серебром, отражая лунный свет. — Как я догадалась, что ты, со своим телячьим благородством, выкинешь какую-нибудь глупость?       Багра больно ткнула пальцем в грудь Алины, прямо туда, где под курткой был спрятан сверток с мазью, и девушка невольно вздрогнула. — Ты дала им золото, дура! Откуда здесь у когото будут такие деньги? В этом городе даже крысы знают, что золото — это смерть. Ты чуть не погубила нас всех! — Николай умирает! — Алина вскинула голову, чувствуя, как внутри закипает ответная ярость, горячая и горькая. — Я не могла сидеть и смотреть, как он гниет в этой вонючей дыре! Я не знала какие тут дела с деньгами, откуда мне? У меня нет силы, Багра. Я не могу его исцелить, я не могу нас защитить… Я просто бесполезная! Беспомощная, как ребенок! — У тебя нет времени на глупости, — отрезала старуха, снова хватая ее за локоть и увлекая в сторону коптильни, где в темноте мерцал слабый огонек. — Мал уже места себе не находит. Если бы я не ушла за тобой, он бы выскочил на улицу с ножом наголо и перерезал половину гарнизона, прежде чем его пристрелили бы как бешеного пса. Ты думаешь, твоя жертва стоила бы этого?       Они скользнули в неприметный лаз за штабелями ящиков, где пахло дымом и рыбой. В подвале коптильни было душно, воздух пропитан запахом тлеющих углей и пота. Мал сидел на полу, прижимая к боку бесчувственного Николая кусок тряпки, который он оторвал от своей одежды. Увидев Алину, он вскочил, и на его лице отразилось такое облегчение, что девушке стало физически больно от вины, от страха, от осознания, как близко они были к катастрофе. — Жива, — выдохнул он, делая шаг навстречу, но тут же остановился, заметив потемневшее лицо Багры и ее сжатые губы. — Что случилось? — Наша «Святая» едва не продала наши головы за банку мази, — бросила Багра, проходя к углу и скидывая с себя плащ, под которым оказалась грубая шерстяная одежда. — Давай сюда лекарства, живо. И не теряй времени, каждая секунда на счету.       Алина опустилась на колени рядом с Николаем. Его кожа была серой, покрытой крупными каплями холодного пота, дыхание — прерывистым, неровным. Она дрожащими пальцами развернула сверток, чувствуя, как пальцы не слушаются ее. — Здесь настойка опия… и мазь. Старик сказал, должно помочь от жара.       Они вдвоем с Малом принялись за дело. Пока Мал осторожно промывал рану из единственного кувшина с водой, стараясь не причинить лишних страданий, а затем наносил мазь, Алина вливала капли настойки в приоткрытый рот Николая. Генерал что-то несвязно бормотал, его пальцы судорожно скребли солому, но постепенно дыхание стало более ровным, а лицо чуть менее бледным.

***

      Подвал коптильни погрузился в тяжелое забытье. Единственным звуком было свистящее дыхание Николая, который после настойки опия наконец перестал метаться, его тело обмякло, а лицо расслабилось. Алина сидела рядом, ее пальцы были липкими от лекарственной мази и грязи, следы которой въелись в кожу. Она смотрела на Николая, на его когда-то безупречное лицо, теперь изборожденное тенями изнеможения, с темными кругами под глазами и каплями пота на висках, и чувствовала, как внутри нее что-то окончательно надламывается. — Он выкарабкается, — негромко сказал Мал. Он сидел напротив, прислонившись спиной к шершавой стене, от которой веяло холодом и сыростью. В его руках тускло поблескивал нож, который он машинально подтачивал о кусок кремня, издавая едва слышный скрежет. — Николай крепче, чем кажется. Он выжил в стуже, выживет и в рыбном подвале.       Алина подняла на него взгляд. В его голосе звучала уверенность, но она видела, как дрожат его пальцы, как глубоко запали глаза от усталости. В слабом свете, пробивающемся сквозь щели в деревянных досках, глаза Мала казались бездонными озерами, полными усталости и преданности, в них читалась та же тревога, что и у нее, но он держал ее внутри, не позволяя вырваться наружу. — Мал, — прошептала она, и ее голос дрогнул, сорвался на последнем слоге. — Багра права. Я чуть не погубила нас всех изза одной монеты. Я… я не знаю, кто я теперь. Без света, без Дворца, без… него. Я просто девушка, которая приносит несчастье всем, кто оказывается рядом.       Ее губы задрожали, а в горле встал ком, мешающий дышать.       Мал перестал точить нож. Он медленно отложил кремень и передвинулся ближе, сокращая расстояние между ними. Его рука, теплая и мозолистая, накрыла ее ладонь, и от этого простого прикосновения по телу разливалась странная сила. — Ты — Алина Старкова, — твердо произнес он, глядя ей прямо в глаза, и в его взгляде не было ни тени сомнения. — И ты только что прошла мимо опричников, чтобы спасти друга: без вашей магии гришей, без помощи этого сухаря, а просто потому, что ты так решила. Это и есть ты, Алина. Та, которая не бросает своих в самый сложный момент.       Его голос звучал тихо, но уверенно, и каждое слово будто вбивало крепкий гвоздь в ее расшатанную решимость. Алина хотела ответить, но слова застряли в горле, превратились в комок боли и благодарности. Она прижалась лбом к его плечу, впитывая запах его кожи — пота, дыма и чего-то родного, что всегда ее успокаивало. В этот момент мир за пределами подвала, с его черным небом и разгневанным Дарклингом, казался бесконечно далеким, нереальным, словно страшный сон, который вот-вот развеется. — Тише, — Багра подала голос из темноты угла. Она сидела неподвижно, сложив руки на коленях, и ее силуэт почти сливался с тенями. — Хватит сантиментов. Рассвет близко, Николай спит и жар спадает, а Марта придет примерно через несколько часов.       Ее голос был резким, но в нем не было злости — лишь усталость и понимание, что времени мало.       Старуха замолчала, и тишина снова воцарилась в подвале. Но это была уже не та давящая пустота, что пугала Алину раньше, не безмолвие отчаяния, — это было затишье перед бурей, напряженное и тревожное.

***

      Мир за стенами коптильни постепенно оживал: до слуха доносился скрип телег, ленивая перебранка грузчиков, перекидывающихся грубыми шутками, и тяжелое уханье тюков с солью, которые с грохотом опускали на мостовую. Раевость просыпалась, не подозревая, что в ее чреве, среди рыбьих потрохов и коптильного дыма, скрывается будущее Равки.       Николай внезапно открыл глаза. Взгляд его был мутным от опия, но лихорадочный блеск уступил место сонной ясности. Он попытался пошевелиться, но тут же зашипел, хватаясь за бок, где под повязкой пульсировала боль. — Доброе утро, страна, — прохрипел он, облизывая пересохшие губы, и попытался улыбнуться. — Судя по запаху, я либо в раю для селедок, либо мы все еще в самом «ароматном» месте страны. Его голос был слабым, но в нем проскальзывала знакомая насмешливость. — Ты в безопасности, — Алина подалась вперед, прижимая ладонь к его лбу. Жар спал, кожа стала чуть теплой, почти нормальной. — Лежи, настойка ещё действует.       Кириган перевел взгляд на ее обрубленные волосы и измазанное сажей лицо. Его губы тронула слабая, но настоящая улыбка, та самая, что когда-то заставляла придворных дам замирать от восторга. — Алина… Тебе идёт этот образ «мятежной сиротки». Только не говори, что ты лично ходила за лекарствами, — он лениво посмотрел на следопыта. — Мал, ты позволил ей это?       Мал лишь угрюмо хмыкнул, не отрываясь от чистки револьвера, который принадлежал Николаю. Металл тускло блестел в полумраке, а Мал методично протирал каждую деталь, словно это было единственным способом сохранить рассудок. — Она не спрашивала разрешения.       В этот момент в перекрытие над их головами трижды гулко ударили. Раз, два, три — звук был четким, условным, и все в подвале мгновенно напряглись. — Марта, — Багра мгновенно подобралась, хватая свою палку с потемневшим набалдашником. — Живо, поднимайте его. Пора убираться из этой дыры, пока опричники не решили позавтракать жареной рыбой.       Крышка люка откинулась, впуская столб пыльного света и запах свежего морозного утра — резкий, бодрящий, совсем не похожий на затхлый воздух подвала. Марта стояла наверху, ее лицо было ещё более осунувшимся, чем вчера, под глазами залегли темные круги, а губы были сжаты в тонкую линию. — Быстрее! — скомандовала она шепотом, оглядываясь по сторонам. — Патрули сместились к ратуше, там Иван устраивает показательную порку тем, кто «недосмотрел» ваш уход из дворца, и кто все еще не нашел вас после побега. У нас есть двадцать минут, пока они заняты криками несчастных.       В ее голосе звучала отчаянная решимость, и Алина вдруг поняла, сколько риска взяла на себя эта женщина.       Мал помог Николаю подняться, закидывая его руку себе на плечо. Генерал шел тяжело, но упрямо, стиснув зубы, его шаги были неровными, но он не жаловался. Они выбрались на задний двор, где их ждала невзрачная телега, доверху нагруженная пустыми плетеными корзинами, пахнущими рыбой и сыростью. — Залезайте внутрь и накрывайтесь рогожей, — Марта указала на дно телеги. — Я вывезу вас через западные ворота. Скажу, что везу тары на коптильню в Раевость-за-рекой.

***

      Алина забралась в телегу последней. Она легла на жесткое дерево, чувствуя, как сверху ее накрывают колючей, пахнущей дегтем тканью. Рядом тяжело дышал Николай, а с другой стороны она чувствовала теплое присутствие Мала — его плечо касалось ее плеча, и это давало странное ощущение защищенности. Багра устроилась в ногах, неподвижная, как мешок с углем, но Алина знала, что старуха настороже.       Телега дернулась и покатилась по булыжной мостовой. Каждый толчок отдавался болью в теле, но Алина заставила себя замереть, вслушиваясь в звуки снаружи. Сквозь щели в рогоже и повозке она видела проплывающие мимо серые стены домов и черные сапоги опричников, стоящих на каждом перекрестке — высокие, мрачные фигуры в форме, от которых веяло угрозой. — Стоять! — раздался резкий голос у самых ворот.       Телега заскрипела и остановилась. Алина затаила дыхание, сердце колотилось так сильно, что казалось, оно вспрыгнет из груди. Хоть бы здесь не было сердцебитов. Хоть бы пронесло. Она нащупала руку Мала в темноте, и он крепко сжал ее пальцы — этот жест говорил больше слов. — Куда прешь, старая? — крикнул стражник. — Приказ досматривать всех. Даже пустые корзины. — Ослеп, служивый? — Марта заговорила своим привычным грубым тоном, и в ее голосе зазвучала знакомая дерзость, от которой у Алины внутри что-то дрогнуло от облегчения. — Какие корзины? Пустые тары из-под гнили. Хочешь залезть внутрь? Давай, только потом не плачь, что от твоей кефты воняет за версту, и девки в кабаке от тебя шарахаются.       Она фыркнула, нарочито громко и пренебрежительно, а ее глаза, холодные и острые, сверкнули вызовом.       Раздался смех других солдат — хриплый, грубый, но в нем слышалось и облегчение: шутка разрядила напряжение. Послышался звук удара саблей по борту телеги, совсем рядом с головой Алины. — Тьфу, проезжай, ведьма! — буркнул стражник, отступая на шаг и брезгливо отряхивая перчатку. — Глаза б мои не видели эту вонючую свалку.       Телега снова тронулась, скрипнув колесами, и медленно покатилась вперед. Спустя несколько минут звук копыт по камню сменился мягким хрустом снега и земли — они покинули город. Алина осторожно приподняла край рогожи, рискуя лишь на мгновение, и вдохнула морозный воздух полной грудью. Над лесом все еще висела та самая неестественная синева, но здесь, вдали от стен Раевости, она казалась не такой яркой, почти бледной. — Мы вышли, — прошептал Николай, закрывая глаза от облегчения. Его голос звучал тихо, но в нем проскользнула нотка триумфа.

***

      Телега монотонно подпрыгивала на ухабах, и каждый толчок отдавался в теле глухой болью, отдаваясь эхом в измученных мышцах. Алина лежала под вонючей рогожей, вдыхая запах пыли и дегтя, смешанный с ароматом зимнего леса, и слушала, как скрипят колеса — этот звук казался ей сейчас самым прекрасным в мире. В этой тесноте, прижатая к Малу и раненому Николаю, она чувствовала себя все такой же беспомощной. Если бы им не помогла Марта, то как бы они это пережили? Алина ничего не смогла бы сделать сама. Почему она так бесполезна? Мысли крутились в голове, как снежинки в вихре, но она заставила себя сосредоточиться на настоящем. — Довольно, — раздался резкий шепот Багры, хриплый и властный. — Мы отъехали достаточно далеко. Дышать этой дрянью больше нет смысла.       Мал первым откинул край тяжелой ткани. Холодный лесной воздух ворвался под навес, обжигая легкие первозданной свежестью, наполняя их кислородом и свободой. Они были на старой лесной просеке, окруженной вековыми соснами, чьи ветви, похожие на лапы чудовищ, тяжело свисали под грузом свежего снега. Деревья стояли молчаливыми стражами, укрывая беглецов в своей тени.       Марта осадила лошадь и обернулась. Ее лицо, освещенное бледным зимним солнцем, невольно съежилось. Тени под глазами выдавали усталость, а губы были сжаты в тонкую линию. — Хорошо. Дальше я не пойду, — отрезала она. — Моя работа сделана. Лошади привязаны вон там, у старой охотничьей заимки. Николай, мой долг перед тобой закрыт. И не вздумай попадаться мне на глаза в ближайшие десять лет.       Ее слова прозвучали как приговор, но в них читалась и забота, хоть и в ее исполнении странная и жесткая.       Они спустились на землю. Николай пошатывался, его лицо было мертвенно-бледным, а на губах выступила горькая испарина. Мал подхватил его под руку, не давая упасть в глубокий снег, который хрустел под ногами. — Благодарю, Марта, — Николай попытался улыбнуться своей привычной дерзкой улыбкой, но она вышла слабой и болезненной, почти жалкой. — Если выживу, пришлю тебе ящик лучшего вина из запасов Царя… или Дарклинга. — Оставь вино себе, генерал, — хмыкнула женщина, разворачивая телегу. — Тебе оно понадобится, чтобы запивать горечь своего падения.       Телега скрылась за поворотом, оставив их в оглушительной тишине леса. Алина стояла, глядя на свои грязные сапоги, покрытые коркой снега и грязи. Короткие волосы неприятно кололи шею, а деготь на лице застыл коркой, стягивая кожу. Она чувствовала себя голой без своей силы, без того сияния, которое стало ее щитом на какоето время. Кто я теперь? — мелькнула мысль, но она тут же отогнала ее. — Алина, — позвал Мал, его голос был мягким, но в нем слышалась тревога, глубокая и искренняя. — Нам нужно идти, до заимки полверсты.       Он протянул ей руку, и она вложила в нее свою ладонь.

***

      Они двинулись через чащу. Снег хрустел под ногами, как битое стекло, каждый шаг давался с трудом, но они шли вперед. Багра шла впереди, ее палка ритмично ударяла по промерзшей земле, выбивая какой-то древний ритм. Она не оглядывалась, словно знала дорогу наизусть, словно этот лес был ей так же знаком, как и те улицы, которые они только что покинули.       Когда они добрались до заимки, небольшого домика, почти вросшего в землю, покрытого снегом и мхом, Николай окончательно сдал. Он опустился на порог, тяжело дыша, его грудь вздымалась, а пальцы судорожно вцепились в край доски. — Все… — выдохнул он, и его голос прозвучал так слабо, что почти растворился в тишине леса. — Мой «генеральский энтузиазм» официально исчерпан. Багра, если у тебя нет в запасе какого-нибудь древнего заклинания «встань и иди», я останусь здесь и стану частью лесного пейзажа.       Он попытался усмехнуться, но улыбка вышла жалкой, а плечи поникли под тяжестью усталости. Старуха остановилась и медленно повернулась к нему. Ее силуэт на фоне заснеженных деревьев казался еще более сгорбленным, но взгляд оставался острым. — Малая наука не лечит гниль, порожденную человеческой глупостью, — холодно произнесла она, и ее голос звучал ровно, без тени сочувствия. — Но лес дает то, что не может дать Малый дворец, в нем есть сила, которую не купишь за золото.       Она указала костлявым пальцем на заросли сухой травы, пробивающейся из-под снега у корней старого дуба — могучего, древнего, с корой, покрытой трещинами времени. — Мал, собери кору с той стороны и эти стебли. Алина, разожги огонь. Огонь, а не тот фокус со светом, к которому ты привыкла. Надеюсь, ты знаешь, как это делается.       Алина замерла. Разожги огонь. Руками? Без искры? Она посмотрела на свои ладони — грязные, огрубевшие, покрытые царапинами и сажей, лишенные того тепла, которое когда-то исходило от них само собой. Ей стало страшно. Впервые за столько месяцев она была один на один с природой, без своей силы, без защиты, которую давало сияние.       Она опустилась на колени перед старым очагом внутри заимки. Сухие ветки, кремень, огниво. Руки дрожали так сильно, что она едва удерживала камни. Она била камнем о камень, но искры гасли, не успев коснуться трута, рассыпаясь в воздухе, как пыль.       Я — никто, — снова забилось в голове, стуча в висках, как приговор. — Я просто тень. Тень того, кем я была.       Она закрыла глаза, пытаясь сосредоточиться, отгоняя панику. И вдруг, в этой абсолютной тишине, нарушаемой лишь треском веток и дыханием спутников, она услышала нечто странное. Это не было биение сердца Александра, не было эхом его воли. Это был тихий, едва уловимый гул самой земли под ногами: далекий и еле различимый. Он шел откуда-то из глубины, вибрируя в костях, напоминая, что мир существует сам по себе, независимо от ее силы.       Алина ударила кремнем еще раз. Маленькая, жалкая искра упала на мох. Она прикрыла ее ладонями, бережно, как последнюю надежду, защищая от ветра и сомнений. Тонкая струйка дыма поднялась вверх, заклубилась, а через мгновение вспыхнуло крохотное, живое пламя. — Получилось… — прошептала она, и в ее голосе прозвучало не удивление, а робкое признание собственной силы, той, что не зависит от дара. — Разумеется, — Багра уже стояла над ней, бросая в котелок горсть снега, который тут же начал таять с шипением. — Ты думала, что свет — это только то, что бьет из твоих ладоней? Свет — это то, что заставляет тебя жить, когда надежды нет. Твоя сила внутри тебя и помогает тебе, даже если ты не используешь ее напрямую.       Ее слова звучали жестко, но в них была истина, которую Алина впервые по-настоящему услышала.

***

      Пока Багра варила свое горькое зелье, от которого по заимке поплыл резкий запах хвои и горькой коры, Николай забылся тяжелым сном на лавке. Его дыхание было неровным, но более спокойным, чем раньше. Мал сидел у двери, вглядываясь в сумерки, где тени сосен становились длинными и острыми, как пики. Алина подошла к нему и села рядом, чувствуя, как холод пробирает до костей. — Как думаешь, куда мы отправимся дальше? — тихо начала Алина. — Думаю, завтра Николаю станет лучше… — она замолчала, задумавшись, а затем подняла глаза на Мала. — Почему вы не вылечили его рану в лесу? Вы говорили, та ведьма делала ему повязки и давала лекарства…       Мал не сразу ответил. Он продолжал смотреть в сгущающиеся сумерки леса, где последние лучи солнца окрашивали верхушки деревьев в багрянец. В его профиле, освещенном лишь слабым отблеском маленького костра, читалась такая усталость, которую не спрятать за маской следопыта, за привычной ухмылкой и насмешками. — Ведьма… — Мал горько усмехнулся, не отрывая взгляда от чащи. — Алина, у нас не было времени. Мы бежали от фьерданцев, дрюскелей, от самой смерти. Те повязки… это лишь капля в море. Николай приказал двигаться дальше. Он сказал: «Моя жизнь не стоит того, чтобы мы опоздали в Ос Альту».       Он замолчал, подбрасывая в огонь сухую ветку. Та с треском переломилась, выбросив сноп искр, которые взметнулись вверх и тут же погасли. — Он чертовски упрям, — добавил Мал тише. — Он скрывал, как сильно у него болит бок и насколько серьезна эта рана, чтобы не замедлять нас. А теперь… теперь «яд» проник слишком глубоко. Я думаю, что Багра знает лесные травы лучше любого лекаря, но даже ей нужно время.       Алина посмотрела на свои руки, все еще испачканные сажей. Маленькое пламя в очаге отражалось в ее глазах, лишенных привычного сияния, но теперь в них появилось чтото другое — понимание, принятие. — Он всегда такой, — прошептала Алина, вспоминая, как Николай шутил даже в самые темные моменты, как заставлял ее улыбаться, когда хотелось плакать. — Прячет правду за своей глупой улыбкой, пока она не начинает его убивать.       Мал повернул к ней голову. Его взгляд смягчился, но в глубине зрачков все еще метались тени пережитого: страх, вина, бессонные ночи. — Мы все этим грешим, Алина. Он прячет рану под камзолом, ты прятала страх за светом, а я… — он замолчал, поджав губы, и на мгновение его маска треснула. — Я просто пытался не сойти с ума, пока искал тебя. — Время — это то, чего у нас меньше всего, — Багра возникла за их спинами, помешивая в котелке варево, от которого по заимке поплыл ещн более резкий запах хвои, горькой коры и чегото еще древнего. — Мал, иди смени повязку. Пока опий держит его в беспамятстве, нужно выжечь гниль.       Мал молча кивнул и ушел вглубь сруба. Алина осталась сидеть у порога, глядя, как синие сумерки окончательно поглощают лес, превращая деревья в силуэты, а тропы — в тени. Гул земли, который она почувствовала у очага, не исчез. Он вибрировал где-то на задворках сознания, тяжелый и ровный, как шум далекого океана, напоминая о чемто забытом, но важном. — Ты слышишь это, верно? — Багра опустилась на порог рядом с ней, ее костлявое плечо коснулось плеча Алины, и в этом прикосновении было чтото почти материнское. — Без его ошейника, без его жадных рук на твоих плечах… ты наконец начала слышать не его волю, а мир и свою силу внутри. — Это… это больно, — прошептала Алина, обхватывая себя руками, словно пытаясь удержать чтото внутри. — Будто я снова та маленькая девочка в Керамзине. Я чувствую себя пустой, Багра. — Пустота — это не конец, Алина. Это место, где можно построить что-то новое, — старуха прищурилась, глядя в чащу, где первые звезды уже начали проступать сквозь ветви. — Александр совершил ошибку, точнее Тень. Она думала, что связь через метку — это ее поводок. Но разорвав метку своей яростью, он дал тебе силу видеть. Теперь он не видит тебя, но и ты больше не отражение его желаний.       Внутри заимки раздался приглушенный стон Николая и резкий запах паленой плоти — Мал прижигал рану раскаленным ножом.       Алина вздрогнула, зажмурившись, но не отстранилась. Багра тихо встала и ушла вглубь заимки к Николаю, ее шаги звучали ровно и уверенно, как всегда.       Запах жженой кожи и травяного отвара наполнил крохотную заимку, вытесняя лесную прохладу, — густой, терпкий, с горьковатым привкусом, который оседал на языке. Алина сидела неподвижно, впившись ногтями в ладони до белых отметин, пока стоны Николая не сменились тяжелым, ровным сопением — прерывистым, но стабильным. Мал вышел к ней, вытирая грязный нож пучком сухого мха. Его лицо было серым от усталости, тени залегли под глазами, но взгляд оставался сосредоточенным, цепким, будто он все ещесбыл на посту. — Сделано, — коротко бросил он, опускаясь на порог рядом с Алиной. Его движения были механическими, отработанными до автоматизма. — Багра говорит, до рассвета он не шелохнется. Теперь все зависит от его воли жить и этих горьких корок.       Он кивнул в сторону котелка, где кипело варево из лесных трав — темное, почти черное с резким запахом.       Мал прислонился головой к косяку и закрыл глаза. В этой лесной глуши, вдали от интриг Ос Альты, Мал выглядел именно так, каким Алина помнила его в Первой армии и Керамзине — надежным, немногословным и бесконечно преданным. Не следопытом, не воином, а тем самым мальчишкой, который когда-то делил с ней последний кусок хлеба.       Мал не открыл глаз, но Алина заметила, как дернулась жилка на его виске — почти незаметное движение, выдававшее напряжение. Он тяжело выдохнул, и этот звук был полон такой застарелой горечи, что воздух вокруг них, казалось, стал еще холоднее, словно все вокруг погрузилось в усталость и боль прожитых дней. — И как мы к этому пришли? — пробормотала Алина, ее голос прозвучал тихо, почти неслышно, но в нем звучала вся тяжесть последних месяцев. — Мы не «пришли» к этому, Алина, — тихо произнес он, наконец поворачивая к ней голову. Его глаза были красными от недосыпа. — Нас «притащили». Сначала — твоя сила, потом — его жадность. А между ними появился я, пытавшийся удержать тебя за руку, пока мир вокруг разлетался по кусочкам.       Он посмотрел на свои ладони, огрубевшие от поводьев и рукоятей ножей, покрытые шрамами и мозолями. — Помнишь Керамзин? — его голос смягчился, в нем зазвучали нотки ностальгии. — Там все было просто. Мы воровали яблоки, прятались в сеновале и думали, что самое страшное — это нагоняй от экономки. А теперь… — он кивнул в сторону спящего Николая, чье дыхание едва заметно колебало край покрывала, и застывшей у котла Багры, которая помешивала зелье с сосредоточенностью алхимика. — Теперь мы прячемся в лесу с матерью чудовища и раненым вторым генералом, которого я едва не прирезал в первую нашу встречу. — Ты что? — удивленно фыркнула Алина и посмотрела на него с легкой улыбкой, которая впервые за долгое время не была натянутой. — Ты серьезно? — О, я был в шаге от этого, — Мал криво усмехнулся, и в его глазах на мгновение вспыхнул тот самый опасный блеск следопыта, который видит цель, оценивает расстояние и готовится к прыжку. — Когда этот «золотой мальчик» ввалился в наш лагерь со своими манерами и приказами… Я думал, он очередной придворный щегол, который приехал поглазеть на диких солдат. А когда он начал расспрашивать и говорить о тебе… Знаешь, Алина, в тот момент мне было плевать, генерал он или сам Царь. Я ему уже доверял.       Он замолчал, подбрасывая в костер веточку. Та затрещала, выбросив сноп искр, которые взметнулись вверх и тут же погасли, как и вспышки гнева в его памяти. — Он ведь действительно болен этой страной, Алина. По-своему, не так, как Кириган. Дарклинг хочет владеть Равкой, а Николай… он хочет, чтобы она просто… жила.       В его словах звучало признание, которого он долго избегал, признание в том, что их враг стал чем-то большим, чем просто помехой на пути.       Внутри заимки Багра что-то проворчала, устраиваясь на охапке соломы. Ее движения были неторопливыми, но точными, как всегда. Скрежет ее палки о пол затих, и на мгновение воцарилась тишина, нарушаемая лишь треском костра и дыханием спящих. Лес вокруг словно сжался, подступая к самому порогу, тяжёлый и безмолвный, как страж, наблюдающий за их судьбами. — Завтра, — тихо сказал Мал, накрывая ладонь Алины своей. Его рука была грубой, но прикосновение — удивительно нежным. — Завтра нам придется решить. Если Николай сможет сесть в седло, мы двинемся к Раевости-на-реке. Там у него есть люди, верные ему. А если нет…       Он не договорил, но пауза повисла в воздухе, тяжелая и неизбежная. — Мы не оставим его, — отрезала Алина, и ее голос прозвучал удивительно твердо даже для нее самой. В нем не было колебаний, только решимость, рожденная из боли и потерь. — Больше никто не будет принесен в жертву моим страхам. Ни Багра, ни Николай.       Мал внимательно посмотрел на нее. В полумраке ее лицо, измазанное сажей, с этими неровными, короткими волосами, казалось ему прекраснее, чем в любом сиянии кафтана. Это была не «Святая» из легенд, которые успели сочинить обычные люди, не магическое создание, сотканное из света. Это была его Алина — настоящая, живая, израненная, но не сломленная. — Значит, не оставим, — эхом отозвался он. — Спи. Я посторожу до рассвета.       Его голос звучал спокойно, уверенно, и в этом спокойствии Алина нашла опору.       Алина прислонилась головой к его плечу. Она закрыла глаза, и впервые за долгое время ей не приснились черные силуэты или шепот в библиотеке. Вместо этого она увидела солнечный день в Керамзине, яркий цвет сена и смех Мала, доносящийся откуда-то издалека.

***

      Рассвет ворвался в заимку холодным, серым туманом — он просочился сквозь щели в стенах, окутал углы комнаты белесой дымкой и сделал очертания предметов размытыми, призрачными. Алина проснулась от того, что кто-то осторожно коснулся ее плеча. Это был Николай.       Он сидел рядом на полу, облокотившись о стену, бледный как призрак, с темными кругами под глазами, но его глаза, впервые за два дня, были ясными, осмысленными, в них больше не читалась пелена бреда и лихорадки. Он был завернут в старый плащ, который когда-то, возможно, был темно-зеленым, а теперь выцвел и истрепался по краям. В руке он держал кружку с отваром Багры, морщась от каждого глотка — его лицо искажалось, но он упорно продолжал пить, словно это было своего рода испытанием на стойкость. — Доброе утро, — прохрипел он, заметив, что Алина открыла глаза. Его голос звучал хрипло, но в нем уже не было той слабости, что раньше. — Если верить моим ощущениям, я все-таки выжил. Хотя на вкус это пойло напоминает подошву сапога, проваренную в дегте. Никогда не пробовал, но готов поспорить, что на вкус такое же.       Он криво усмехнулся, и Алина сразу же «узнала» Николая — Ты… ты как? — Алина быстро поднялась, подходя к нему. Ее движения были резкими от волнения, пальцы слегка дрожали, пока она оценивала его состояние: цвет лица, блеск глаз, то, как он держит спину. — Жить буду, — Николай попытался выпрямить спину, и хотя по его лицу пробежала судорога боли, он не отвел взгляда, не позволил себе показать слабость. — Багра сотворила чудо. Или мой организм просто решил, что умирать в таком месте — это плохой вариант событий для генерала.       В его голосе прозвучала легкая бравада, но Алина уловила в ней искреннюю благодарность. Он поставил кружку на пол рядом и серьезно посмотрел на Алину и подошедшего Мала. Его взгляд стал острым, сосредоточенным, как у человека, который только что вернулся с того света и теперь видит мир с новой ясностью. — У нас мало времени, — произнес он твердо, без намека на прежнюю слабость. — Пока я был в забытьи, мне снились… не очень приятные вещи. Я думаю, что Иван и его люди прочесывают побережье реки. Нам нельзя в Раевость-на-реке. — Почему? — нахмурился Мал, его брови сошлись на переносице, а пальцы непроизвольно сжались в кулаки. — Это кратчайший путь к твоим людям. — Потому что это очевидно, — отрезал Николай, и в его тоне прозвучала уверенность, которую Алина знала слишком хорошо. Так говорил второй генерал, когда принимал стратегическое решение. — Александр знает меня. Он знает, что я побегу к воде. Он перекроет порты. Он будет ждать нас там. Это ловушка, даже если мы ее не видим.       Николай сделал паузу, переводя дыхание, и продолжил: — Нам нужно сменить тактику. Мы пойдем прямо в Цибею. Пешком, лесами, пока не доберемся до леса.       Мал молча кивнул, принимая план. Алина почувствовала, как внутри неё что-то дрогнуло, но не страх, а готовность.

***

Тем временем в подземельях Малого Дворца...

      Факелы здесь светили так слабо, что казалось, что они только делали непроглядную темноту здесь только чернее. Чадящее пламя корчилось в железных кольцах, выплевывая черный дым, который стелился под сводами, как живой. Тени на каменном полу были уродливыми, ломаными: слишком длинными, слишком острыми, будто сам воздух здесь боялся принять правильную форму.       Потолок сводился над узким коридором низкой, давящей аркой, словно подземелье само по себе сжималось вокруг тех, кто осмеливался сюда зайти. Камень был мокрым, от какой-то глубинной сырости, как будто сами стены потели от страха перед тем, что в них происходило.       Александр шел по коридору медленно, без спешки, как ходят только те, кто давно перестал считать время своим врагом.       Звук его шагов отдавался эхом, умножался, заполнял каждую трещину в камне, каждый угол, каждый вздох. Опричники на постах каменели задолго до его появления, как будто чувствовали его приближение раньше, чем слышали: белели костяшки на рукоятях алебард, глаза опускались в пол, никто не смотрел, так как смотреть было опасно.       От него исходил такой холод, что на железных решетках камер расцветал черный иней. Он остановился перед тяжелой дубовой дверью. Дерево, рассохшееся, источенное временем, как и все здесь, в глубине, куда не добирался свет, потемнело от сырости,.       Иван, стоявший на карауле, молча отворил ее, не поднял взгляда. Умный парнишка.       Запах ударил первым: внутри пахло сыростью, старым железом и страхом. Запах страха Александр научился различать уже давно.       Женя Сафина сидела у дальней стены на голом каменном полу. Цепь была короткой, намеренно, расчетливо короткой: не встать в полный рост, не лечь, не найти положения, в котором боль хоть немного отступала бы. Ее некогда роскошное алое платье, то самое, что она надевала на приемы, улыбаясь гостям с безупречной теплотой, было разорвано по подолу и испятнано чем-то темным. Лицо осунулось. Рыжие волосы, обычно уложенные с тщательностью, достойной придворной, спутались и слиплись у виска, один глаз заплыл желтоватым.       Но она не отвела взгляда. Это было почти невыносимо, то, как она смотрела: без обожания, которое прежде жило в ее глазах, когда она видела его; обожание умерло первым, еще там, наверху, когда она приняла свое решение не передавать то письмо. Но осталось что-то еще. К сожалею, не храбрость, ведь храбрость — это когда есть выбор, а выбора особого у Жени не было.       Александр остановился в двух шагах от нее. Его Тень двигалась по полу, а затем за спину Жени. Она расползалась по стенам медленно, с мучительной неторопливостью, втягивалась в щели между камнями и выползала с другой стороны, начиная смыкаться словно челюсти хищника. — Женя.       Его голос был тихим, почти ласковым. — Ты была моими глазами, — сказал он, — когда мне нужно было видеть. Моими руками, когда мне нужно было взять что-то или устранить кого-то. Ты знала этот дворец лучше, чем кто-либо другой, — пауза долгая и выверенная. — Я хочу кое-что понять… Скажи мне: в какой именно момент ты решила, что ее дружба стоит того, что сейчас с тобой происходит? И стоит ли оно того вообще?       Горло Жени судорожно дернулось. Она сглотнула, но все же ответила, хотя голос вышел хриплым и севшим. — Она... она не инструмент, Генерал Кириган, — каждое слово давалось с усилием, как будто его приходилось вытаскивать клещами. — Она человек и она заслуживала знать правду о том, что вы собирались сделать с ее жизнью. И она этого не заслужила, никто не заслуживает того, что вы собирались сделать с ней.       Дарклинг медленно наклонился к ее лицу. Его глаза вблизи были абсолютно, необратимо черными, в них не отражалось ничего: ни пламя факела, ни ее лицо, ни намека на человека, которым он был еще пару дней назад. Когда-то его выразительные серые глаза могли пленить своей пронзительностью, но сейчас их заполонила тьма, точно так же как его душу и тело. — Правда, — повторил он тихо, — это роскошь. И откуда тебе было знать о моих планах? Это было известно только мне.       Он выпрямился, пока Тень тянулась к нему, словно пес к хозяину. — Теперь Алина прячется где-то в грязи с моим братом, с ее следопытом, — в его голосе не было злости, так как она требует огромных усилий, это было спокойствие. — Она, наверное, думает, что самое страшное позади: что она успела, что она спасла тебя, уйдя.       Он помолчал. — Она не понимает, как я работаю и что я делаю… с предателями.       Голос опустился ниже, почти до шепота. — Я не буду гнаться за ней. Я буду ждать… и пока она прячется… Я буду избавляться от всего, что она любит или любила, от всего, за что она цеплялась и от всего, в чем она видит смысл просыпаться. Одно за другим, медленно... До тех пор, пока у нее не останется ничего — ни имени, ни прошлого, ни людей, ни причин для ее авантюры. Только я.       Пауза. — И тогда она придет сама.       Он посмотрел на Женю сверху вниз долго, с тем особым, вниманием, с которым смотрят не на человека, а на проблему, от которой нужно избавиться. — Ты была первой, кого она полюбила здесь.       Тень на стене начала сжиматься. — Значит, с тебя и начнем.       Глаза Жени широко раскрылись, и она смогла издать только тихий всхлип.       Александр смотрел на нее секунду — две — три.       А потом его лицо изменилось.       Медленно, к меняется небо перед грозой через ряд промежуточных состояний, каждое из которых красивее и страшнее предыдущего: уголки губ чуть приподнялись; голова наклонилась вбок, едва заметно, с той тщательно отмеренной мягкостью, с какой наклоняются к больному ребенку; морщина между бровями разгладилась, и во взгляде появилось что-то, что при другом освещении, в другом месте, от другого человека, можно было бы принять за сочувствие.       Здесь. Сейчас. Это точно не было сочувствием и точно не проявлением мягкости. — Тихо, — сказал он.       Тихо, нежно, как говорят с тем, кого не хотят напугать.       Он присел перед ней на корточки медленным, плавным движением, и оказался с ней на одном уровне почти лицом к лицу, равным. Его взгляд — эти абсолютно черные, ничего не отражающие глаза, скользнул по ее лицу не с видом тирана, а, скорее заботливым доктором, осматривающего рану, которую сам же и нанес. — Ты напугана, — произнес он с интонацией человека, констатирующего очевидное и при этом искренне опечаленного этим фактом. — Это понятно. Это... — легкая пауза, почти вздох, — ...совершенно естественно.       Он поднял руку.       Женя инстинктивно дернулась назад. Цепь коротко, жестоко звякнула — дальше было некуда отодвигаться, но его движние оказалось медленным и, по всей видимости, незлобным. Кончик указательного пальца лег ей на губы, едва касаясь, почти нежно. — Ш-ш-ш.       Улыбка чуть расширилась ровно настолько, чтобы стать «теплее», ровно настолько, чтобы у кого-то в другое время перехватило дыхание от этой красоты. Здесь, в свете чадящих факелов, в запахе ржавчины и страха, она была самой пугающей вещью во всем подземелье. — Не нужно так, — сказал он, и в голосе его было что-то похожее на мягкий укор. — Ты причиняешь себе боль.       Взгляд скользнул на цепь, на запястье, на темный след там, где металл врезался в кожу. В его лице что-то дрогнуло, но он снова посмотрел ей в глаза. — Я не хотел этого для тебя, Женя. Поверь мне.       Он убрал палец, сложив руки перед собой спокойно, терпеливо. — Ты была мне дорога, — каждое слово произносилось с весом, с расстановкой, будто он хотел, чтобы она услышала в них правду. — До сих пор дорога… Именно поэтому мне... тяжело… видеть тебя здесь.       Тень за его спиной не двигалась. Александр чуть склонил голову, и улыбка стала мягче той особой горькой мягкостью, которая бывает у людей, вынужденных делать то, что им самим причиняет боль. — Если бы ты пришла ко мне, — сказал он тихо, — и сказала мне правду, что она к тебе обратилась, что ты разрываешься и не знаешь, что делать — я бы выслушал тебя. Ты знаешь это. Ты знаешь меня.       Пауза. Его взгляд не менялся ни на долю секунды. — Но ты сделала другой выбор, и вот мы здесь, — он развел руками — мягкий, почти беспомощный жест человека, которого обстоятельства поставили в невыносимое положение. — И я, поверь, сожалею об этом куда больше, чем ты думаешь.       Он поднялся, снова медленно, снова плавно. И улыбка, та самая, холодная, скорбная, безупречно выверенная, осталась на его лице, пока он разворачивался к двери. — Иван, — сказал он негромко, почти устало, — дай ей воды.       И после паузы, уже на пороге, не оборачиваясь. — Она должна быть в силах говорить.       Дверь закрылась без звука. — И возможно… даже кричать.       А на стене тем временем медленно таял черный иней.

***