Не смотрит

Рео не спит, и ночь кажется ему бесконечно длинной, зацикленной кинопленкой, выцветшей под жгучими поцелуями жаркого летнего солнца. Луна тычется в окно любопытным серым глазом и смеется презрительно в унисон с мелким песком звезд, кокетливо пряча уродливую сеть кратеров за шалью облаков, над свернувшимся на постели Рео. Он подтягивает колени к груди и пытается слиться с холодной постелью в единое целое, раствориться в парадоксальной жесткости одеяла, по́том впитаться в матрас, исчезнуть между ровными перекладинами деревянного каркаса. Все, что угодно, лишь бы не подниматься утром и не глядеть в зеркало, гадая, как еще эта жалкая мясная оболочка из мышц и костей выдерживает давление снующих вдоль извилин мыслей. Единственное, что греет — маленькая потрепанная фотография, сверкающая темными глазами Наги. Рео носит ее в кошельке, — правый верхний карман, над водительским удостоверением — никогда не вынимает, боясь прикасаться к стертому временем глянцу, но сегодня он особенно остро нуждается в ощущении фантомных касаний его длинных пальцев к виску, тяжести его головы, удобно устроившейся на груди, шорохе его спокойного дыхания, обжигающего через одежду. Оголяющая нервы боль безобразных волдырей, наполненных прозрачным экссудатом и клетками крови, не сравнится с отвратительно наматывающей кишки тоской, обгладывающей каждую кость тела, начиная с грудины. Сердце зияет, судорожно выплескивая в пульсирующую аорту кровь, гормоны и необъяснимое чувство нездорового предвкушения. Наги безжалостно отбирает у него все — отдых, сознание, волю, любовь, ненависть, заменяя их глухой досадой и противно ноющим в животе отчаянием. Желудок выкручивает рвотным спазмом, и Рео боится, что его вывернет блестящей слизистой наружу. Кровь, желчь и кислый сок — Сейширо везде, в каждой среде организма, вирус, упорно не поддающийся лечению, высасывающий жизненные силы паразит, которого Микаге не желает может вывести. Ему холодно настолько, насколько может быть в хорошо отапливаемом номере дорогого отеля с теплым полом. Он прячется под одеялом с головой, наивно надеясь, что оно спасет-спрячет его от голодных, жадных до эмоций монстров внутри Наги, только они уже давно поделены на двоих. Плеск воды в душе обрывается так же резко, как цепляющиеся друг за друга хлипкие звенья в цепи болезненных размышлений. Рео знает, что произойдет после. Рео готов и не готов одновременно. Он делает кучу мелких ежедневных выборов — что съесть на завтрак, какую рубашку надеть, собрать ли волосы в хвост, кому отдать пас на тренировке. Они вариативны и лабильны, терпимы к изменениям, разнообразны. Один из них постоянен, как фундаментальные законы мироздания — принять ли вызов Наги или равнодушно сбросить звонок. Рео говорит себе, что вот сегодня он наконец начнет себя уважать и прислушается к разумным словам Чигири по поводу чувства собственного достоинства, тянется к красному значку, но отчего-то постоянно промахивается. Голос Сейширо искажается динамиком, становится приглушеннее и грубее, и Рео проще думать, что это не Наги спрашивает, занят ли он этим вечером. Определенно занят — Рео постоянно проводит свободное время в компании Чигири, только голосовые связки воспроизводят совершенно не те звуки, которые подразумеваются. Микаге говорит, что он свободен, и это каждый раз становится началом конца, тепловой смертью персональной вселенной Рео. Дверь ванной тихо приоткрывается, но Микаге даже не оборачивается, продолжая лежать на боку, лишь фотографию откладывает на прикроватную тумбочку, щелкает выключателем ночника, сбивает в ноги одеяло, вмиг становясь беззащитным. Его выдержки хватает ненадолго, и Рео все-таки глядит через плечо. Мягкий свет не слепит, зато жидкое серебро светлых, влажно вьющихся волос Сейширо, вставшего в проеме, выжигает сетчатку до основания черепа. Наги предательски красивый в своей откровенной наготе — ни белья, ни полотенца на бедрах, и Рео сложно не испытывать отголоски нежного влюбленного трепета. Он подходит к кровати медленно, словно предоставляет время на то, чтобы трусливо сбежать. Микаге думает об этом ровно до того момента, пока Сейширо не нависает над ним безжалостным палачом, занесшим топор над шеей. В его глазах абсолютное, ни с чем не сравнимое ничего, от которого то в липкую дрожь бросает, то в иссушающий жар. Рео был бы рад даже равнодушию — хоть какая-то эмоция, но темнота глаз Наги мертвая, мертвая и спокойная, идеально ровная гладь гниющего болота. Он прижимается губами к шее Микаге, ведет извилистую дорожку к кадыку и яремной впадине, сползает ниже, ложась между разведенных ног. Сейширо не целует его, потому что это их личная договоренность, потому что так Рео проще пережить то, что будет потом. Его широкие ладони гладят по бедрам, забираются под белье, язык обводит темную ореолу соска, ласкает его чувствительную горошину — Рео не может не вздыхать, но упрямо держит руки при себе, сжимая в пальцах белоснежную простынь вместо жестких прядей. Чем мы, черт возьми, занимаемся, почти срывается с губ Микаге, пронзительное и жалкое. Он вовремя прикусывает язык и занимает себя тихими стонами, пока Наги занимает свой рот его членом. Он даже не смотрит на Рео, увлеченный лишь удовлетворением физических потребностей, глаза его прикрыты, на прозрачных ресницах оседает преступное безразличие. Микаге так плохо, что хорошо. Он понятия не имеет, почему до сих пор, спустя столько долгих, наполненных досадой и одиночеством лет, потакает Сейширо и позволяет себе раз за разом соглашаться на секс без обязательств. Наги не любит, зато Рео — очень даже, и эта ржавчина нежелательных чувств медленно, но верно разъедает металл его внутренних органов. Сейширо очень ласковый и внимательный к телу Микаге под ним, но об его эмоции он без зазрения совести вытирает ноги, комкает их, словно заляпанный чернилами черновик и выкидывает в ментальную мусорку так легко, словно ничего не стоит разбить хрупкий хрусталь чужого сердца. Он ходит по его осколкам, но даже они не ранят — Рео до сих пор больше всего на свете боится причинить Сейширо блядскую боль. Микаге не плачет, хотя очень хочется. Он гипнотизирует мутным взглядом прямоугольник лампы, висящий в центре номера, пересчитывает лампочки, пытается разглядеть нити накаливания за тонким стеклом. Пока Наги растягивает его, Рео думает, что неплохо было бы потратить отпуск на отдых в солнечной Испании. Он слышал от Исаги, что там хорошо — Йоичи летал с Рином к Саэ, и они так обгорели, что неделю облазили, как змеи, особенно младший Итоши, кожа у которого поразительно чувствительна к солнечному свету. Рео вымученно улыбается, вспоминая. Испания. Хорошо. Хо-ро-шо. Микаге успел забыть значение этого слова. Ночь такая длинная, а Сейширо такой настоящий, теплый и чуткий, и в какой-то момент Рео забывает, что они не вместе. Обнимает даже под лопатками и выгибается навстречу, когда Наги начинает плавно двигаться, придерживая за талию. Он практически произносит полное любви и обожания «Сейширо» на выдохе, но. Наги на него не смотрит.