Милый

Кавех кричит и стонет, хватается за серебро волос, оттягивая у корней. Аль-Хайтам раскрывает глаза, и голос становится громче. Горячий шершавый язык скользит по плоти, несчастный стискивает его бёдрами намертво, ещё секунда, ещё, толчок пальцев внутри. — Я с-скоро, — шипит, не выдерживая давления. Партнёр снова скользнёт вниз — он делал это с таким мастерством, будто потратил годы на полировку движений. Или это у Кави всё настолько плыло перед глазами, что резкое становилось плавным. А картинка в самом деле уплывала, распадаясь на цветовые пятна, он жмурился, сосредоточиваясь лишь на ощущениях, подмахивая бёдрами навстречу. Выдержать стимуляцию с двух сторон — невозможность. Но Кавех держится, вскрикивая, когда язык вновь скользит по мошонке, шву между. Чёртов Хайтам, чёртово его мастерство. Он умеет делать хорошо, так, чтобы коленки разъезжались от простого массажа, понимает без слов — по единому взгляду, когда нужно надавить, опрокинуть лицом в подушку, сжать чуть ниже кадыка, потянуть за светлые волосы, сминая губы кусачим поцелуем. Они боролись даже там — в сплетении языков. Секретарь размажет влагу по щеке, получит кровавый укус в основание шеи, хмыкнет и придавит за плечи в постель. Как бы Кавех не шипел и царапался, в грубой силе ему не победить. Брал другим. Аль-Хайтам помогает себе единственной свободной рукой, отодвигает крайнюю плоть языком. Кави думает, что умрёт, почти чувствует это, когда опускает взгляд на раскрасневшееся лицо, явственно ощущает жар дыхания на мокрой промежности. Два пальца внутри шевельнулись, вошли окончательно — по костяшки. — Левее, — он склоняет голову, сбитая причёска окончательно распадается, на распущенных прядях напоминанием поблёскивают заколки. Аль-Хайтам протягивает к ним руку, щёлкает, снимая. — В-всё хорошо? — Да, — не было того чувства унижения, которое по всем правилам обязано присутствовать. Быть под этой бестией что угодно, что не наказание, долг перед партнёром. Если бы Хайтама сейчас спросили правдиво, он бы ответил, что ложился исключительно сам и повторил бы. Но Кавеху лишние знания совершенно ни к чему. Он и так скулит откровенно, стоит взять возбуждённую до предела головку в рот, а внутри движение. Архитектор рушится, как все его здания в ночных кошмарах, опирается на обе руки, и так спину выгибает, что любые гимнасты позавидовали бы. — Ниже, — почти приказывает, хрипит, кажется, окончательно выдирая пару прядей. Аль-Хайтам не может ответить, но смотрит весьма красноречиво, касаясь губами почти у щетины. Он мог брать до горла, но тогда минет был бы самым быстрым, а Кавеха хотелось изводить до изнеможения, чтобы сидеть ровно не мог ещё с трое суток, чтобы подставлялся открыто, едва не умолял. А он мог, Хайтам свидетель — мог, но был слишком гордым, понукал, верхняя губа чуть задиралась показывая клычок в раздражении и взгляд его — вечный огонь. Такой дерзкий, неутомимый. Он с искусством провоцировал на спор, на долгожданную грубость, шлепок порезче. А Аль-Хайтам с великим удовольствием оставлял на его молочной коже красные следы, сжимая до боли, до синяков и ссадин, Кавех ускорялся в качке на пальцах, замирал, бил по ладони, чтобы слушался лучше, направлял с точностью до угла. — Глубже, — строгий, склоняется, опираясь ладонью аккурат у головы партнёра, — да-а, вот так, ещё-ещё. Застывает, ловит воздух ртом, бёдрами точно задушит. Аль-Хайтам знает, что шевелиться сейчас — себе в ногу стрелять. Он продолжает движения в точности, раскачивает темп, лениво водя языком по плоти, знает, чем это всё кончится и предвкушает, скребя по ягодице, оставляя за собой капельки крови. Мерное дыхание, только ноготки сильнее впивались в плечо, секретарь стоически молчал, покачивал такое лёгкое и послушное сейчас тело, Кавех позволял, кивал на особо хорошие толчки, почти сложился пополам, ложась грудью на подушки, держа себя на одной руке, которая цеплялась за изголовье кровати. Чуть-чуть, пара мелких задеваний нужной точки и его срывает, ноги сводит, дрожь повсеместная. Кави корчится и кричит, не помогает себе руками специально, для этого есть Хайтам, который не спешит отстраняться. Оргазм отпускает, он даже может что-то разглядеть и это что-то — грязное лицо любовника. Подтёки семени огибают остроту скул, бегут вниз по шее, спотыкаются о спешно подставленную тряпку. Кавех не извиняется, в этом нет нужды — никто его и не винит. Но этот стыдливо довольный взгляд аль-Хайтам пьёт нектаром богов. Его плата, его награда в до сих трясущихся ногах, разъезжающихся бёдрах, а взгляд расфокусированный, скользит по всему, острый язык оближет губы — Кавех поцелует у ключиц без стыда. Он давно сполз с него, сидит на постели около и размазывает грязь по чужой крепкой груди, не стесняясь вот так невзначай касаться губами. Им нужно в ванную, а ему позаботиться о том, что явственно выпирает под тонким слоем белья. — Почему ты до сих пор в них? — оттягивает край так, чтобы с хлопком ударил по коже, а Хайтам по его руке. — Так сними, — Кавеху не нужно повторять дважды, он охотно стягивает лишнюю ткань и с не меньшей охотой любуется, едва прикасаясь кончиками пальцев. Проводит по стволу до основания и вверх, затихает, отводя крайнюю плоть. Ещё немного и сладко причмокнет, готовый отдать благодарственные, Хайтам неспешно и намертво вплетает пальцы в спутанные локоны, промокшие от пота, оттягивает назад и любуется этим острым взглядом. — Ну, что такое? — голос приторно сладкий, выводит. Кавех открыто скалится и сползает всё ниже по груди. — Совершенно ничего, — губы замирают у головки, не торопятся приникать и видно, как секретарь хочет. Хочет его глубоко в глотку. Чёрт Кави умел прелестно и долго, растягивая на губах смазку, сглатывая без лишней мысли. Он был соблазнителен в самом своём рождении, природа дала кошачье тело и любой изгиб придавал терпкой сладости. Кипяток, чуть тронешь — глубочайший ожог. Кавех ласкает двумя ладонями, стоит партнёру запрокинуть голову, как оголённой плоти касается язык и в миг исчезает, мокрое место накрывают пальцы, архитектор посмеивается: — Смотри, сколько смазки пропадает. Трёт искусанными бёдрами между собой, жмурится, по губам острый кончик языка скользнёт, Хайтам скалился, на голову нажимал, придвигая в плотную. Кави воздухом обдаст и улыбнётся задиристо, пока его волосы не оттянут до предела назад, оголяя шею. Занудному секретарю скоро надоедали игры, и он требовал вполне конкретного внимания. Кавеха подтянут за талию, усадят на колени, как влитого. Плоть к плоти, приятное скольжение и его драгоценные вздохи, что аль-Хайтам с губ лакал молоком. Чудесный, когда молчит, когда своей рукой сжимает импульсивно сильнее, дрожит, стараясь и партнёру доставить то же удовольствие. Показать, как оно бывает, в глаза непременно заглянуть, уловить ту вспышку, после которой тело млело, мышцы отзывались слабыми толчками, остывая после перенапряжения. — М-мх! — он зажимался, хватал за запястья, ускорял ритм движений двух рук. Самому второй раз тяжело, а вот Хайтам ощутимо на переделе. Касаются губ друг друга, иметь удовольствие смотреть на разгоряченного любовника — награда. И аль-Хайтам пробует её на вкус, скользит языком вдоль выступающей вены на шее, без смущения ласкает чужой рот, залезает в него грязными пальцами, не отрывая взгляда от того, как Кавех медленно их вбирает, посасывает, обхватывая у костяшек, пока подушечки жмут на язык едва не у горла. Алое встречает цветущую зелень, Кави упирается ладонью в изголовье, выпускает пальцы изо рта, ниточка слюны рвётся, он целует в чувствительное ухо. Аль-Хайтам кончает, сжимая его тело в обеих руках, царапая задницу до крови, сминая бока. Он не притронется к себе, потому Кавех заменяет, с благоговением целуя сведённую челюсть, слабые ладони мнут напряжённые плечи. Помогает легко, как дуновение ветра, и казалось, что незаметно, а ведь без этого не обойтись. Учёный глубоко дышит, не спешит пальцы разжимать, и так понятно, что к утру там будут красоваться синие отметины в перемешку с красно-любовным. Кавех никогда не был против, утробные стоны партнёра стоили дороже, то, как ходила ходуном грудь. У такого сильного руки тряслись, он накрепко к себе прижимал, будто бы архитектор мог разлететься пылью по комнате — исчезнуть в один миг. Боялся чего-то своего и заключал в капкан, обязательно забирая губы в плен, чтобы наверняка срастись всеми частями тела. Кавех над таким даже посмеиваться не мог — у него то совесть хотя бы появлялась. В ладонях лицо бледное, несколько лёгких чмоков, а по животу липкое к промежности течёт. Он сам второй раз не смог, да и не зачем, слишком устал для трудозатратных развлечений. — В ванную нужно, — малость зевает, по-большому счёту просто хочет в скопление ласково тёплой воды и на руки Хайтаму. Было так уютно повиснуть в них, подчиниться умной воле и качаться балластом, цепляя всякие мелочи по дороге. Строгость носильщика вернёт схваченное на место вровень, всегда он поправит по несколько раз, сдунет скопившуюся пыль, а Кави засмеётся в кулак, обовьёт лозой шею и совсем перестанет походить на немощного, откидываясь назад, смотря на мир вверх тормашками с любопытством ребёнка. — М-м, — он молчаливо согласен, много бесит своим мычанием, но стерпеть это вместо полного игнорирования ещё можно, архитектор фыркал-фыркал да привык. Хайтам убирает частично и так промокшей тряпкой, откидывает её на пол и подхватывает Кавеха, как перышко, будто он так похудел, на что учёный при случае указывал ежечасно, что ничего не весил. Самому Кави это не то чтобы доставляло дискомфорт, он изогнётся скользким ужом, потянется по-кошачьи и спрячет лицо в основании шеи, целуя, что под губы попало, укладывая руки скромно на мышцах груди, прощупывая их с удовольствием коллекционера, выигравшего ставку. Ведь это всё — только его. Красота в человечьем обличье погрузится под воду, протянет к защите две руки, нагрянет крепкая стена, взбаламутит зеркальную гладь, улыбнётся уголками губ. Слова привычные на кончике языка, и не узнать, кто первым скажет: — Я тебя люблю.