Минами

      «Фавелы — трущобы в городах Бразилии. В фавелах отсутствует развитая инфраструктура и необычайно высок уровень преступности, в особенности — среди детей. Низкий уровень жизни и безнаказанность способствуют разрастанию малолетних вооружённых банд. Около тридцати процентов населения Рио-де-Жанейро нищенствует, обитая в трущобах, красиво именуемых фавелами…».       Каменные джунгли в горах. Законы леса. Ощущения уязвимости. Звуки стрельбы из соседнего квартала. Что я здесь делаю?       — So Jesus salva, — с тяжёлым вздохом сказала себе под нос, бредя по гравию в неудобных лоферах. «Тебя спасёт только Иисус»… а здесь, нахрен, даже бронежилет не поможет: разруха, смута, нищета.       — Что, простите? Да, вот отсюда можно увидеть статую Христа Спасителя. — Дружелюбно усмехнулся некий Хорхе, которого ко мне приставила нанимающая компания. Мы говорили с ним только по-португальски. Преимущественно — о будущей работе. Английский здесь мало кто знал, а язык бога — лишь всякий неверующий.       Я кинула ему небрежный, но вполне сердечный жест рукой, мол, — не суть, парень, — и мы продолжили говорить о работе, пока он вёл меня землистыми коридорами фавел, встречающих презрительными глазами метисов и чернокожих. «Estrangeiro» — т.е. чужак — читалось по их пухлым губам, как проклятие. «Homem branco» — белый; чуть ли не демон местного индейского пантеона. Нездешних мало кто любил. Зарабатывали много, работали — мало. Европейские мужчины влюблялись в мулаток и забирали их с собой.       — Дети довольно трудны, — с профессиональной толикой сетовал Хорхе Фабрегас, но без какой-либо ненависти, свойственной тем, кто имел дело с трущобными детьми, создающими проблемы. Он временами брал меня под локоть, дабы, упаси господь, не занесло по случайности не в тот поворот. И я была благодарна. Мимолётом я взглянула на него. Мужчина был весьма хорош собой, смугл и строен, среднего роста, но в больших костяных окулярах смахивал на декана факультета высокомолекулярных соединений. — Тяжелы, крайне тяжелы, да-да. Особенно здесь, в Санта Тереса. — Он поддакивал сам себе, словно боясь, что я прямо сейчас откажусь от работы, сяду на самолёт и улечу назад, в Испанию, есть хамон и пить вино. Уверена, на его памяти далеко не каждый соглашался преподавать английский мелкой шпане. Да ещё и в фавелах Рио. И всё это рискуя быть убитой в случайной перестрелке, что здесь являлось совсем не редкостью и точно не диковинкой. То ещё сафари. Без проводника и согласованности с картелем отсюда один путь — в сырую землю.       — Ну, — вздёрнула плечами, — зато они преподают взрослым замечательные уроки. Уверена, особенно в фавелах Рио, — акцентировала я, попутно улыбаясь компании радостных девочек в ужасных, грязнейших обносках, играющих с самодельными тканевыми куклами. «Bonita, bonita!» — кричали они мне, убегая и сверкая измазанными сажей пятками. — Вон, смотрите, радуются жизни даже в таком месте. Находят счастье в тряпичных куклах там, куда не доходит слово закона. А взрослые могут так? Скорее нет, чем да. Вот я — не могу. Моя реальность этого не позволяет. Счета сами себя не оплатят, а еда бесплатно не достанется.       — Вы правы, взрослые тоже иногда нуждаются в сказках. Но вы нравитесь детям, — тут же подметил Хорхе, указывая пальцем на то место, где они резвились. — Девочки считают вас красивой, — сказал спустя паузу, слегка смущаясь и покашливая в кулак. Себя милой я не считала, но дети — о, они так непосредственны. Быть может, я показалась им доброй? Точно не правда.       — Что уж, работа преподавателя — нравиться. — Оставалось только пожать плечами. Светлый официальный костюм-двойка, что на мне, дьявольски прилипал к телу, и я постоянно обмахивала себя газетой, разящей запахом дешёвой краски. На заглавной странице как раз красовался глава местного наркокартеля по меткому прозвищу «Дино». Ясно. Настоящие имена эти гангстеры не разглашали, а дети во всём наследовали их — особенно, в кличках, манере поведения и способах запугивания. Здесь совсем другая жизнь и никаких тебе карнавалов. Фавела, одним словом. Даже фотографировать ничего нельзя.       Тем не менее, я словила себя на крамольной и такой стыдной мысли, что этот человек, явно являющийся последней мразью, в то же время был мразью довольно сексуальной: крепко сложенный, светловолосый, с грубым шрамом на брови, бородкой и огромной тату, занимающей его мускулистую грудь, крупную шею и часть щеки. Хорош. Но внешность, так приходящая мне по вкусу, не оправдывает заслуг, за которые его и поместили на первую полосу. Была бы здесь какая-то подруга, я бы точно его с ней обсудила.       Вообще, наркоторговля в Бразилии шла полным ходом и не собиралась сбивать оборотов. Те, кто имел дело с наркотиками, главенствовали в фавеле, то и делая, что пожирая конкурентов. «Выживает сильнейший» — единственная суть родившегося в фавеле. Но, если не ошибаюсь, благодаря этим самым наркоторговцам, ну и, естественно, — церкви, — школы в трущобах не подвергались нападениям. Неужто понимали всю важность образования? Или же «учёные» дети с большей вероятностью станут лучше вести дела картеля?       Мне показалось, что мой поводырь о чём-то серьёзно призадумался, раз так долго молчал. Выглядит подозрительно. Как-то громко дышит.       — Ракель. — И я с болью в горле сглотнула. — В последний раз спрашиваю. — Хорхе заставил меня вздрогнуть от неожиданно холодного тона. Я остановилась и повернулась лицом к нему. — Вы точно готовы? — Он смотрел на меня с нескрываемой досадой. Ещё секунда, и, казалось, он был готов пустить слезу. Наверное, на данном этапе люди ещё отказывались от работы… или же, это им отказывали? Думает, я не подхожу? Потому что женщина?       — Смотря к чему готова. Ситуации могут быть разными. — Я подняла бровь и вопросительно посмотрела на него. Нужно было объясняться, не вдаваясь в подробности личной жизни, о коей упоминать мне точно не хотелось. Поэтому начала с классики о вселенской миссии пасторальной доброты для любого нанимателя: — Я приехала преподавать детям, которые более чем нуждаются в этом. В моей стране нет проблем с образованием, но есть — с работой. Кризис, — оценивающе посмотрела на небо, которое казалось таким же прекрасно голубым что в, что вне фавелы. — При всём уважении, сеньор, я люблю учить трудных детей и видеть, что они становятся на ноги благодаря мне. В детях наше будущее. И они не должны упустить его. Не должны убивать, вырубать леса, а пользоваться мозгами. — Да-да. Черта с два, сеу Хорхе. Я приехала сюда ради денег. Новая программа, созданная правительством Бразилии в целях поставить шпану фавел на путь истинный, рада приветствовать дипломированных специалистов со всего мира, которые находят в себе остатки не совсем здравого разума соваться в эти чертоги латинского ада по собственному желанию. С таким-то опытом через годик-два я смогу устроиться куда-угодно и заработать ещё больше, а к тридцати и собственную школу открыть. — Но, к дулу у виска я не готова, если вы про это. Думаю, это как раз тот самый пунктик про форс-мажоры, который сможет аннулировать наш с вами контракт, верно?       — Если что-то будет угрожать вашей жизни, несомненно, — он активно закивал головой, — мы относимся к этому с пониманием. Контракт будет аннулирован без проблем. Уровень преступности в Бразилии высок, вам известно. Но, жить вы будете в хорошем районе. Местные, скажем, банды, относятся с благоговением к нашим специальным школам. Хотя бы потому, что туда водят собственных детей в надежде, что те не закончат, как большинство живущих в трущобах. Мы верим, что благодаря наукам неблагополучные дети смогут найти достойную работу в будущем. Или, хотя бы, вдохновиться на что-то, кроме создания очередной банды вымогателей и…       — Давайте сюда уже свой контракт, сеу Хорхе. — Я коротко улыбнулась, перебивая его вытянутой рукой, в нетерпении сжимая и разжимая пальцы, дескать — «давай сюда, мальчик, ведь моё время — это деньги, которые ты мне заплатишь». Такой весь правильный. Но ведь на людях, вроде очкарика Фабрегаса, и держится вся справедливость в мире, что гниёт быстрее конечностей, поражённых гангреной.       — Что, прям здесь? — Его глаза бегали по облезлой краске старых малоэтажных домов и тёмных переулков, останавливаясь на моей руке как на единственном фокусе в этой трущобной грязи, от которой хочется поскорее взять да отмыться.       Приятно удивлённый такой неформальностью, Хорхе достал и протянул мне бумаги. Минут десять я сидела на корточках, читая его в очередной раз. После — подписала на коленке, вернув ему его копию, а оригинал — оставив себе. А, касаемо жилья в хорошем районе! Какой же он всё-таки непреодолимый оптимист, этот Хорхе! Жить-то да, но из фавелы ещё нужно каким-то магическим реализмом выбраться домой живой, а не частично дееспособной да с ножом в печени. Дети и гангстеры здесь стоят на одной ступени.       — Вы первая девушка, которая согласилась работать в нашей школе, — хрипло сказал Хорхе, доставая бутылку с водой. — Зачастую, мы брали только мужчин. Сами понимаете… — он поджал губы, предельно понятно имея в виду частые случаи изнасилований в фавелах. Особенно — молодых женщин. Ещё и туристок. Я хоть и не туристка, но точно не похожа на местную женщину. — Будете? — он любезно предложил воду, но я так же любезно отказалась, предвкушая какой-нибудь вечерний бокал красного полусладкого, а не воду сомнительного происхождения.       Ясное дело, сеу Хорхе Фабрегас! За двадцать тысяч бразильских реалов я станцую пасадобль прямо под кафедральным собором святого Себастьяна, только заплати мне эти прекрасные денежки и дай рекомендательное письмо, с которым меня оторвут с руками и ногами в любую нормальную школу мира.       — Лестно. Так когда я смогу приступить? — в нетерпении спросила я. Дни до первой бразильской зарплаты пробежали перед моими глазами с завидной скоростью. Оплата два раза в месяц. Есть отпуск. Страховка. Квартира!       — О, — впервые он улыбнулся мне не дежурно, а тепло, — освойтесь после перелёта, Ракель. Через пару дней отдадим вам класс вашего уже бывшего коллеги, который сбежал.       — Подождите, что? Сбежал? — Я подняла бровь в изумлении. — Это как? — «Сбежал» прозвучало из его уст уж очень рутинно, будто сия до скрежета тривиальная ситуация происходила каждый день стабильно. То есть, мне собираются сбагрить какую-то исправительную колонию, я правильно поняла? — У мелких переходной возраст?       — Не совсем переходной, — усмехнулся, словно говорил про собственных отпрысков. — Одиннадцать-двенадцать лет. Проблемный класс, как и все, к сожалению, что девочки, что мальчики. Но, думаю, женская аура всё наладит. — Он опять улыбнулся и хлопнул в ладоши. Какая ещё женская аура, мальчик? Ты сексист, что ли? — Так ведь, Ракель? Наши учителя-мужчины довольно грубы с ними. Всё же, эти дети не знали ни тепла, ни ласки.       А мне-то какое дело к их теплу и ласке? Я же, в целом, не мамочкой нанимаюсь. Хотя, судя по словам Хорхе, он этого и хотел.       Вот знал бы ты, очкастый красавчик Хорхе, какая у меня на самом деле аура. После окончания высшего педагогического я готова расчленять вживую. А после практики — ещё и доставать обратно из Преисподней, дабы шпана доделала домашку. Преподавание и языки — моя стихия. И в ней я — грёбаная китовая акула.       — Я думаю, у меня были ребята и похуже, — с осторожностью, дабы не сболтнуть лишнего, сказала я, имея в виду избалованных деньгами родителей подростков. Я посмотрела на Хорхе и мне показалось, что что-то крутилось у него на языке. — Вы хотите что-то спросить?       — Д-да. Позвольте узнать, кроме, если можно… — он стал перечислять, протирая линзы очков галстуком, — английского, испанского, португальского, естественно, французского и-и… румынского, ого… вы владеете ещё и японским?       — Японским? О, нет, нет. Ну, в процессе, — небрежно ответила я, но тут же объяснилась: — Не уверена, что освою, но постараться стоит, поэтому и указала в анкете. Изучение языков помогает держать мозг в тонусе. Хочу в старости умереть от алкогольной интоксикации где-то на Карибских островах, а не от Альцгеймера в богадельне, понимаете… кхм, простите. — Зря я это сказала. Теперь подумает, что я какая-то странная. Но, он лишь так же тепло и уютно улыбнулся. Хороший парень. Видно, любит и уважает местных детей, какими бы отбитыми те не были. Святой Хорхе. Наверное, ещё и работает за бесплатно да церковь посещает.       Так или иначе, знойный день в Рио приближался к своему логическому завершению. Стало даже как-то прохладно и я натянула на себя пончо, купленное, скорее, в качестве сувенира. Хорхе, который весь день с воодушевлением показывал мне красоты Рио, приказным тоном порекомендовал не соваться в фавелу без него и ещё пары-тройки специальных вооружённых проводников, несмотря даже на то, что меня, в принципе, картель знает. «В целях вашей же безопасности» — всё повторял, будто я собиралась лететь туда на крыльях любви, но — нет.       Я полностью понимала, что бразильские подростки из трущоб — это не изнеженные испанские ребятишки, а фавела — не эксклюзивный район Мадрида для культурного отдыха и паэльи по вечерам. И, если на практике в частной испанской школе я имела дело с образованными, интеллигентными родителями, то у детей трущоб их либо вовсе не было, либо на собрания приходили какие-то главы наркокартелей или коллекционеры ворованных запрещённых винтовок, наподобие израильских автоматов «узи» и FAMAS… но, это двадцать тысяч бразильских реалов в месяц и прекрасное досье, Ракель! Двадцать тысяч. Тот самый безумный и быстрый шанс на хорошую, успешную жизнь. Нужно лишь перетерпеть эту жару, грязь и людей, которые ненавидят тебя с первого взгляда, ведь ты в их джунглях — грёбаный «чужак».       С этими мыслями я вошла в невысокий белый дом, окошки в которых уже мерцали жёлтыми сверчками от людей, что в нём жили. Квартира, которую любезно выделила компания, пришлась мне более, чем по вкусу: стиль фьюжн без капли лишнего. Ещё и камин. Такое чувство, будто и не видела этих нищенских, липких трущоб. После пенной ванны я плюхнулась головой на мягкую белоснежную подушку, вспоминая ещё одни слова Хорхе, которые заставили меня задуматься ещё больше. Они звучали как-то так:       «Вы вольны в вопросах воспитания и преподавания. Пользуйтесь любыми, повторюсь, ЛЮБЫМИ методами. Эти дети, как бы я их не любил, — порождения улиц. Им не ведома обычная человеческая мораль. Они исповедуют лишь принцип силы и выживания. Говорите с ними на их языке, Ракель». И здесь Хорхе не имел в виду португальский. Побеждает ведь сильнейший, да?       «И однажды вы не заметите, как полюбите их, а они — вас», — закончил на этом он.

***

      «Да может никакая я и не акула, в самом-то деле…», — подумала я, скептически осматривая класс, внутри же себя — грея вселенский ужас, рвущийся наружу. Дьяволята. Теперь я понимала этого бывшего коллегу, который воспользовался дарованным ему природой мозгом и, попросту, сбежал. Ведь это — воистину исправительная колония для малолетних серийных убийц, будущих террористов и психопатов.       Итак, по порядку. За минуту до звонка здесь уже успела произойти резня с кровью между двумя девочками. Они не поделили местного героя-любовника из младшего класса, который ещё и ростом был в половину ниже девочек. Во время самого звонка один мальчонка умного вида принёс и показал мне клетку с самой ядовитой в мире жабой. «Хотите подержать?» — спросил он и безумно сверкнул глазами, заняв своё место и поставив рядом с собой ядовито-яркое животное в крапинку. Где он её нахрен взял? Его сосед по парте тут же вдохнул что-то порошкообразное, аккуратной дорожкой высыпанное на их с соседом парте. Спустя несколько секунд его, с густой пеной изо рта, спокойно забрали под хохот этих малолетних гиен. «Жить будет, передоз», — отрапортовала миловидная, пухленькая медсестра по имени Эштер Сантос, будто это ежедневная рутина для неё и этой школы в целом. А пацану всего двенадцать! И это всего лишь за пару несчастных минут моего нахождения в пределах класса!       Но, ничего необычного для здешних мест. Фавелы жили под постоянным страхом как раз перед такими детьми. Но, я понимала, на что шла. Кого я здесь вижу? — малолетних злодеев, налётчиков, мошенников, и, самое безобидное, — просто детей из бедных семей, не задействованных в бандах. Эти дети как взрослые. Они живут как взрослые. Они знают всё. Абсолютно всё. В их глазах всё написано. Безумные. Голодные. Одинокие.       Моё сердце выпрыгивало из груди, отдавая в горле деревянными колодчастыми стуками. Холодные руки дрожали, несмотря на жару. Тело было покрыто ледяной испариной, несмотря на горячий сквозняк, который делал только хуже. Кондиционеров здесь не было, холод могли держать только каменные стены. Что-то в классе постоянно пролетало мимо моих глаз — да и хорошо, что не ножи или пули. Крики необузданных детей количеством в двадцать, мать их, душ, становились всё громче, а мой голос терялся в нём, как будущая сардина в океане. Если не смогу с ними справиться — плакали мои двадцать тысяч. Тем не менее, некоторые дети шли навстречу. Четвёрка первоклассных зубрил на первых партах, готовая поглотить любое английское слово, смотрела на меня с жадными глазами, но и им, умницам, мешали эти нетопыри.       — Эй, ребя… — пыталась всё перекричать, жестикулируя, но — тщетно. — Ясно… ясно. — Я просто принялась бесцельно листать дерьмовый блокнот, придерживая потный лоб ладонью. Туго затянутый высокий хвост длинных волос стягивал макушку. Я громко вздыхала, параллельно думая, как бы их угомонить. Я ведь не занимаюсь с двенадцатилетними детьми скучной зубрёжкой! За что мне это? Они даже не хотят попробовать!       — Вы такая красивая. Хочу быть белой, как вы, — говорила мне девочка-мулатка с первой парты немного под нос: болела. Я смотрела на неё огромными глазами, даже не зная, как на это ответить. Я не смогу объяснить ребёнку на первом занятии, что все люди — красивы, что к чёрту условности, разрез глаз, вес, рост, господи, всё. Всё идёт к чертям. Я не выдержу. — А вы американка? Англичанка? Па… пара… парагвайка? Южноафриканка?       Главное, что не бразильянка, иначе я бы здесь загнулась.       Кто-то ещё что-то спрашивал, но из-за несносного шума я едва могла слышать собственные мысли. Я словно присутствовала на публичной казни, где все кричали палачу, дабы тот поскорее казнил ведьму. Кто-то из последних рядов очень громко хвастался, что избил до полусмерти старшеклассника. Кто-то ломал головой парту на спор. Кто-то отжимался. И всё это под безудержный аккомпанемент прокуренных криков и шума.       Но, было нечто, что переплюнуло все грани мироздания. И я, которая видела многое, по-настоящему испугалась.       В дверь с наружной стороны с невежественным гоготом впечатали чью-то голову. Впечатали, потому что я имела возможность лицезреть эту макушку в самом классе через дыру в двери и подпрыгнуть, сидя на стуле. Из-за шока я туго соображала, но кое-что видеть могла. Эта дверь с медленным скрипом открылась вместе с мальчишкой, впечатанным в неё головой: к счастью, живым. Я затаила дыхание, но парнишка выглядел вовсе не напуганным, скорее — осторожно молчаливым, дабы не провоцировать на ещё одни аттракционы. Через торжественно открытую дверь вошла тройка с виду крайне отбитых подростков: таких узнаёшь с первого взгляда. Возможность ошибиться в выводах равна нулю, ведь это самая отборная гангстерская шпана — просто бери и пиши картину. Мои сто семьдесят пять сантиметров и близко не шли в сравнение с этими малолетними громилами. Их что, оставляли на второй год по несколько раз? И, если двое из них были просто размером с Гималаи и выглядели, как бывалые бандиты, то центральный, ещё не такой высокий, но лысый пацан, — не отставал. Он носил пистолет прямо в шортах, рукоять которого выглядывала с уровня его малолетнего, прости господи, паха.       «Любыми способами, Ракель».       Что мне с этим делать? Ну что мне с этим делать-то, а? Я плюнула на всё, дабы достать малого из дверей, пока тот не умер. Меньше всего мне хотелось, чтобы на моём уроке испустили дыхание, хотя для этого здесь были абсолютно все возможности. Казалось, с приходом этого «трио с Рио» всё стало только хуже. Они просто-напросто выложили свои пушки на парты, хвастаясь ими, как мексиканские продавцы нелегального оружия с новостей. Кроме бритоголового: он держал свой трофей в штанах. Они не обращали на меня никакого внимания: абсолютная потеря связи, словно меня здесь и не было. Как водилось, большая часть класса с упоением рассматривала пистолеты — показатель того, что кто-то из «старших» принял их и признал, подарив пушку в честь завершения какой-то грязной миссии вроде грабежей или убийства. Верно, обычно такие дети убивали. Обычно такие дети ещё убьют: со всей жестокостью, жадностью, без какого-либо зазрения совести, потому что так надо, потому что их так растили. Они так жили. Они это видели. Так делали взрослые.       Озноб пробежал по моему телу. Что-то липкое, неприятное. Хуже пыли и грязи. Стоят ли деньги даже дня в подобном безумии?       Хорхе говорил, что в любой момент я могу вызвать его по телефону, но… судя по тому, насколько он мягкий человек, кто его будет здесь слушать, кроме меня и этих четырёх ботаников? Дома я слыла за строгого, требующего дисциплины преподавателя, а что здесь? Здесь я будто язык проглотила: забыла португальский, забыла английский, забыла собственное имя и две фамилии — отца и матери. Ёбаный аминь.       Из мыслей меня вывело одно. Какой-то идиот в шутку брал меня на мушку и делал «бах», заливаясь смехом. Злость во мне закипала с каждой секундой, как магма, растекающаяся по доселе живой траве. Здесь каждый пытался показаться крутым перед тем пацаном с пистолетом в шортах. Вот оно как. Они кричали что-то вроде «Саус! Саус! Эй, посмотри на меня! Взгляни сюда!». Они постоянно на него смотрели и оглядывались.       Значит, Саус, это ты моя дорожка к дисциплине? Ты та самая раковая клетка, пускающая метастазы? Да, всё именно так.       Приятно познакомиться, а я — хирург-онколог.       Пацан, тот самый, с пистолетом в трусах, спокойно, даже безразлично стоял себе в конце кабинета, оперевшись спиной о стену, и курил самокрутку, держа её подушечками большого и указательного пальцев. Я бы хотела, чтобы это были обычные сигареты, но, судя по знакомому запаху, витающему в классе, не совсем. Официально, мне таки дали худший класс. Если не покажу, кто здесь главный, то рискую насовсем потерять их внимание, а затем — и свои двадцать штук за месяц.       Я откашлялась, громко поднялась, двинув стулом как можно стервознее, и таким же спокойным, безразличным, но твёрдым шагом направилась к этому пацану. Внушительного вида, если не ошибаюсь, Саус, сначала не замечал меня, но его внимание привлекли звуки. Мальчишки начали любовно улюлюкать, когда заметили, что я держу курс на главаря этой школьной стаи шакалов. Его подбородок был поднят, выразительные, уже ожесточённые глаза смотрели в мои с вызовом, дескать, «даже не думай подходить». Самокрутку он степенно отдал товарищу, даже не смотря на него. Тот держал сигарету Сауса как нечто священное, боясь проронить даже пепел.       В свои двенадцать испанские дети плакали, если в столовой заканчивалось миндальное молоко, а здесь, в фавелах, дети раскладывали стволы по партам, а плакали — от выстрела в ногу. Как вдруг, всё затихло. Казалось, даже через открытое окно не слышно было шума от того, как ветер колышет траву, как птицы поют свои песни, как створки окон бьются друг о друга и кто-то играет самбу на гитаре. Я замечаю, как ходят желваки на скулах Сауса: один из признаков подавления эмоции гнева. Также он прячет кисти рук, дабы скрыть от меня то, как он их сжимает.       Страшно ли мне, взрослой девушке, — преподавателю, — подходить к этому пацану, в глазах которого, буквально, сиял гнев? Да я обделалась бы, но адреналин велел иначе. Слова Хорхе вгрызались в уши: «Говорите с ними на их языке». На языке силы. Сначала кнут, затем — пряник. И то — если повезёт…       Не отрывая зрительного контакта, я подошла к пацану почти вплотную. На моём лице — ни грамма эмоций. Но, что творилось внутри, — не известно даже Христу, если бы я веровала. Он смотрел в мои глаза своими яркими радужками как боксёр на боксёра перед выходом на ринг. Поднял подбородок ещё выше, вопросительно вздымая брови, мол, у меня есть пара секунд, иначе…       Резким движением я достала пушку из его штанов и сразу приставила к его лбу. Этот малолетний преступник, не ожидавший подобного, был ростом с меня — двадцатидвухлетнюю девушку. А то и к чертям выше, судя по его околорасслабленной позе.       — Хочу познакомиться с заводилой класса. Ракель Варгас Монтес. В Испании разрешено называть учителей по их именам, но для тебя буду сеньоритой Ракель. Теперь — твоя очередь, — не отрывая пистолета, продолжала я.       Я слышала некоторые смешки в стороне, но пацану стоило лишь со злостью сплюнуть на пол, дабы заткнуть всех. Воздух вокруг стал как густое желе. Дышать было нечем. Рука, держащая пистолет, тряслась, хоть я и делала это не впервые.       — Хочу познакомиться с белой испанской шлюхой, — по-своему парировал мелкий ублюдок, чем вызвал у остальных послушный, словно заученный смех. Я могла бы пойти на поводу эмоций и врезать ему за оскорбление, но я сама держала дуло у его лба, что само по себе являлось таким же оскорблением. — «Gallega», — «гальега», ответил он по-испански. Это слово означало пренебрежительное прозвище бразильцев для испанцев, что переехали жить в Латинскую Америку. Но, я уеду отсюда сразу, как истечёт контракт.       — Один — один, Саус, молодец.       Я похлопала его по плечу, провертела в руке пушку и развернулась, желая поскорее вернуться за свой учительский стол. В классе были слышны только кое-какие одиночные перешёптывания, а ещё то, как Саус сделал вдох, расскрыв рот:       — То есть, ты ещё и в уши долбишься, сеньорита Ракель? — неожиданно прозвучала столь фамильярная грубость. — Схуяли спрашивать имя, если знаешь?       — А вот это было лишним, мальчик, — нараспев проговорила я, практически сразу выстреливая в потолок. Штукатурка посыпалась на пол. Пара-тройка детей вскрикнула, остальные лишь молча смотрели, в напряжении держась за свои парты. Моему удивлению не было предела. Я ещё раз посмотрела на увесистый пистолет в своей руке. Малолетний ублюдок всё время ходил с заряженной пушкой, снятой с предохранителя. Она могла выстрелить в любой момент. — Лихо водишь, — оценивающе произнесла. — На будущее: держи это дерьмо на предохранителе, когда дело касается твоих штанов, если не хочешь кое-что себе отстрелить.       Что-то совсем недоброе проскользнуло в глазах мальчишки. Он криво ухмыльнулся, сказав что-то паскудное про меня на неизвестном мне диалекте, на что часть класса, прикрыв рты, рассмеялась. Явно нечто омерзительное и грязное из его рта. Один из заучек с первых рядов с трепетом проговорил мне, когда я проходила рядом, что это худшее — найти себе врага в виде «самого» Сауса. Но, мне было плевать. Хотя бы потому, что шум в этом классе поубавился на приличное количество децибел. А с Саусом я разберусь посредством Хорхе.       — Я дала тебе совет не носить это дерьмо заряженным по понятным причинам, — напоследок сказала Саусу, который уже сидел в развалочку и докуривал самокрутку, снисходительно смотря на меня, словно это я пришла сюда учиться и уйду, когда он скажет. После я обратилась ко всем: — Я немного не типичный преподаватель в нетипичном месте, ребята. Вы хоть и дети, но я с вами не буду общаться, как с умалишёнными. Не буду сюсюкаться, будто вы грёбанные цветы жизни. Я общаюсь на равных, ибо не каждый взрослый мудр и умён, а не каждый ребёнок — глуп и безграмотен. Если кто-то приносит ружьё, оно, рано или поздно, обязательно выстрелит. Если кто-то приносит траву, она, рано или поздно, даст последствия. Если не знаете, спросите у папочки с мамочкой. Если их нет — я найду время ответить. А теперь я хочу узнать, знает ли здесь кто-то хотя бы маты на английском. Поехали.