Пробуждение

Сильвар болтал без остановки. Руби услышала его голос от самого порога, через прикрытую дверь и целую спальню. Она переоделась под звук его голоса, с восторгом рассказывающего о недавней поездке с дедом в город, и погасила лишние свечи. В этот вечер яркий свет болью отзывался в висках. Она вошла в маленькую комнату, бесшумно претворила за собой дверь и кивком отпустила служанок. Сильвар уже закончил мыться и теперь просто плескался в свежей воде, сталкивая друг с другом игрушки и разбрызгивая свою радость вокруг широкой овальной ванны. Руби опустилась на пол рядом с ней, провела пальцами по мокрой голове сына и заметила, что на плечах, покрытых крупными каплями, выступили мурашки. Она подхватила с ближайшего низкого столика пустой кувшин, от души набрала в него воды из ванны и медленно вылила Сильвару на макушку и спину. – Мам! – воскликнул он, отфыркиваясь, и ослепительно улыбнулся. Прежняя тема оказалась моментально позабыта. – Мам, а когда я вырасту, у меня будет свой флот? На маленьких волнах перед ним покачивались деревянные лодочки, искусно вырезанные из ольхи руками Арты. К одной из них Анри добавил мачту, превратив в простенький шлюп. Ещё пару дней назад шлюп мог похвастаться парусом из серебристого шёлка, но где он был сейчас, история умалчивала. – Если ты захочешь, – ответила Руби. – Думаю, твоя анкар подарит его тебе в тот же день, как ты скажешь ей об этом. Лицо Сильвара осветилось, он громко ахнул и восторженно ударил по воде водой, поднимая новую тучу брызг. – Я скажу сейчас же! К счастью, Руби хорошо знала своего сына. – Ох, милый, но тогда тебе придётся надолго уехать от нас, – нарочито печально сказала она, промакивая лицо рукавом. – Учиться ходить под парусом, тянуть канаты, вязать узлы… В море не до игр, там не покатаешься на лошадях. И там не будет нас. Она снова зачерпнула воды и снова полила его, прогоняя холод. Сильвар закрыл глаза под хмурыми бровями, задумчиво сложил губы. – Ла-а-дно, – протянул он наконец. – Тогда я немного подожду. Ему пора было спать. Долгий день, долгий вечер, полный впечатлений, а у неё еще так ломит виски… Руби опустила подбородок на руку, лежащую вдоль края ванны. Но доставать Сильвара оттуда не хотелось. Вода ещё не остыла, а он так славно играл. Лодочки сталкивались друг с другом, тонули и перемахивали через мачту, как резвые скакуны. Будущий повелитель флота отдавал громкие команды, отражающиеся от гладких медных бортов, и радостно хохотал, когда его рука опускала очередное судёнышко на дно достаточно резко, чтобы получить громкий сочный «бульк». Руби гладила его по мокрой коже, вовремя обливала водой, убирала отросшие волосы со лба, чтобы не мешали смотреть, а мысли её крутились где-то у дверей покоев короля, вместе с Феликайтом и Трини, дежурящими там Воронами. Если… Нет. Просто нет. Она подумала с усилием: «Всё будет нормально». В какой-то момент Сильвару в голову пришла новая идея. – Мама, мама, посчитай, сколько я могу не дышать! – воскликнул он. – Мне же нужно будет уметь долго не дышать под водой! Посчитаешь, да? Да? – Конечно, – ответила она, с усилием вернувшись в реальность. Отчего-то сделать это оказалось сложно, будто она пыталась удержать в руках конец промасленной верёвки. Сильвар уже нырнул, зажав пальцами нос, зажмурившись подняв очередную волну. Вода с тихим плеском оказалась на полу, пополнив объём растущей лужи. Руби добросовестно начала отсчёт. Один. Два. Три… Это произошло, как всегда, неожиданно. Это воспользовалось первыми же мгновениями тишины. Нутро просто стало скользким, гладким, полым, и сознание скользнуло туда как по трубе, как в зёв древнего монстра. *** Воздух гудит и свищет, хлещет плетью по ушам. Всё в огне. Вернее, так кажется. Вокруг оранжевые и красные всполохи, чёрные тени, вспышки, страшный, жуткий вой. Две разные силы, созданные друг для друга, слитые воедино, творят магию, для которой были рождены. Посреди всего творящегося безумия стоят двое. Он – высокий мужчина в глухой чёрной мантии, у самой земли она клубится сплошным жирным туманом, в черноте ярко выделяются жемчужные бледные руки. Она – чудовище в молодом женском теле, по спине течёт багровый плащ, рвётся, стелется, теряется где-то внизу, похожий на бесконечную кровавую реку… У Руби заходится сердце. Она знает её. Она похожа на Елену, как две капли воды, как отражение в мутном стекле, но всё же… Не Елена. По плечам разметались золотые волосы. Не цвета золота, как раньше, а золотые. Они звенят при каждом движении головы, льются из-под золотого шлема с разлётом кружевных крыльев. Она простирает руки к небу, и громадный рдяной шар опускается к ней, заливая всё вокруг огнём и жаром. У Руби холодеют ладони. Она знает его. Знает тоны голоса, знает его любимых птиц, знает, что он был рождён из холодных морских вод и безлунной тёмной ночи. Он стоит спиной, в капюшоне, но откуда-то ей известно, что сейчас на его глазах нет повязки. И отчего-то эта мысль стылым липким ужасом пробирает её до костей. Руби страшно до тошноты, до рези в сердце, но она немеет и цепенеет, не может шевельнуть ни единым мускулом, а нечто внутри неё ликует и радуется. Оно тянется вперёд, не чувствует пламени. Оно когда-то знало, как этих двоих зовут. Как зовут его. Каковы наощупь его длинные белые пальцы, которые сейчас переплелись с теми, что перепачканы в крови. Та, не-Елена, бросает назад взгляд через плечо. Голубые глаза горят безумным ликованием, по лбу и щекам катятся алые свежие капли. Руби почти вздрагивает, когда ловит этот взгляд. Она видела его недавно. Недавно, когда… когда… Океан теней вокруг мечется, они появляются и исчезают, кажется, у них есть лица… Но их не разобрать. Вдруг появляются новые – у них гранитно-серая кожа. Они – демоны с женскими лицами, искривлёнными в безобразном оскале и крике, названные его именем, несущие часть его силы, беспощадные, навсегда беспокойные и, как же так, справедливые. Они хлопают крыльями, камнем падая на те, другие, несчастные. Они не трогают Руби, облетают её, не касаются даже краем крыла, осыпают перьями… Женщина вдруг поднимает руку, медленно ведёт ею по полукругу, очерчивая горизонт. Взгляд мужчины следует за ней, и всё под ним обращается в прах. Откуда-то изнутри поднимается знание: это последние мгновения мира. Всё вокруг переламывается, перемалывается, сгорает и выворачивается, проваливается в сосущие недра той стороны, той, откуда летят эти демоны. Руби хочет закричать, но пепел засыпает рот, связывает язык, загоняет крик обратно в горло. Он чуть поворачивает голову. Она не знает, как поняла по этому маленькому движению, что он собирается обернуться и посмотреть на неё. Но он собирается. Он чувствует. Его взгляд продолжает скользить по теням, по лицам, по руинам обречённого мира, и они тут же стираются в пыль. Руби знает, что больше всего на свете ей хочется двух вещей: чтобы он никогда не касался её своим взглядом и чтобы никогда не отводил от неё своих глаз. Прежде, чем он успевает, серый демон рядом с ней хватает очередную жертву. Кровь брызжет, окатывает с ног до головы, слепляет ресницы, губы… В самый последний миг Руби почти вспоминает, в какие бездны проваливается мир, а потом весь рыже-чёрный ад гаснет. *** Её снова окатило чем-то тёплым и жидким, волосы прилипли к лицу. Руби дёрнулась с протяжным судорожным вдохом и больно ударилась запястьем о медь. – Ашаран… Боль привела её в чувства. Из полупустой ванной на неё смотрели два огромных голубых глаза, Сильвар, сильно подавшись вперёд и впившись обеими руками в бортик, почти прижимался к ней своим носом. – Мам? – жалобно позвал он, видимо, не в первый раз. Ей пришлось заставить губы изогнуться в улыбке, хотя сердце почти раскрошило рёбра в пыль. Ей ещё никогда не являлось нечто такое… жуткое. И реалистичное. – Извини, милый, – выдохнула она, выпрямляясь, и провела ладонью по его голове. Холодная. И вода в ванной остыла. – Твоя мама немного устала, видишь, уже засыпаю почти на ходу… – Ты снова видела будущее? – бесхитростно спросил Сильвар. Сейчас никакое нечто не сдерживало. Руби вздрогнула и тут же попыталась это скрыть. Будущее. Не хватало ещё… – Я не вижу будущего, солнце. Давай, вытащим тебя отсюда, пора ложиться спать… Она взяла сложенное полотно с того же столика, где раньше стоял кувшин, обняла им поднявшегося Сильвара и подняла его на руки. Обычно Сильвар хихикал ей в шею, кутаясь в сухую ткань, но сейчас только задумчиво пыхтел. Она действовала механически, всё ещё переживая отголоски того ужаса, что сковывал её в видении. Снова ощущать себя хозяйкой собственных рук и ног, головы и языка было непривычно, будто прошло совсем не несколько секунд. Сильвар заговорил снова, когда она опустила его, закутанного в два слоя и розовощёкого, на покрывало кровати и потянулась к шкатулке за расчёской. – Папа говорит, ты видишь будущее, – упрямо сказал он. – Сказал, что даже анкар делает то, что ты скажешь, потому что ты знаешь, что произойдёт. Что ты видела? – Ничего особенного, – снова беспечно улыбнулась она, проводя расчёской по мягким влажным волосам сына. – Я просто немного задремала, вот и всё. – Тогда почему ты ругалась плохими словами, когда проснулась? Руби замерла. Вдруг особенно неприятно напомнило о себе мокрое нижнее платье, липнущее к животу и бокам. – Какими словами? – Ну, ты сказала… Только не ругай меня! Ты сказала «ашаран»… Так северяне ругаются, ты не знала? Она не знала. Даже не слышала. Но этому слову снова отзывалось то самое нечто, которое она хотела бы больше никогда не ощущать. – Где ты это услышал? – Одеревеневшие губы двигались неохотно, слишком медленно. – Так дядя Арта сказал, когда я один раз зашёл в папин кабинет. Они так испугались, что чуть не уронили папин стол… Папа просил тебе не говорить. Руби бы посмеялась. И обязательно сделала бы себе мысленную пометку задать трёпку этим двоим, чтобы скрывались получше и не попадались никому на глаза. Потому что Сильвар – это одно, но с тем же успехом на них мог бы наткнуться кто-то ещё. Но сейчас она не смеялась и пропустила мимо ушей почти всё, кроме одного. Так говорят на Севере. Ашаран. Но когда-то давно это не было просто ругательством… Точно так же, бездумно и механически, она переодела Сильвара ко сну, игнорируя его расспросы, переодела мокрое платье сама, расчесала влажные волосы и легла в постель. Сильвар, уставший и нахватавший за день впечатлений, уснул практически сразу, обхватив её руку обеими своими. Сама Руби была уверена, что не заснёт, боясь возвращения кошмара, но уплыла в сон сразу за сыном, успев только понадеяться, что безмятежно проспит до утра. *** Предсказанию Руби было суждено сбыться скоро до неприятия. Ей показалось, что она только-только закрыла глаза, как её уже трясли за плечо. – Надеюсь, это что-то важное, – невнятно пробормотала она, с трудом разлепляя глаза. – Просыпайся, ну же! – послышался шипящий от напряжения голос Феликайта. Он снова совсем непочтительно сжал её плечо. – Руби! Руби тяжко вздохнула, приподнимаясь на локте. Лицо капитана гвардии виделось бледным и нечётким в слабом свете, проникающем от неплотно зашторенного окна, но даже так на нём ясно читалось испуганное волнение. Сон стремительно таял, уступая место суровой реальности. Реальности, в которой что-то случилось с Еленой. По другой причине будить её бы никто не посмел. Сильвар, свернувшийся калачиком под боком, закряхтел, но не проснулся, когда она выскользнула из постели. Руби легонько провела ладонью по его льняным волосам и подоткнула одеяло. Феликайт подал халат. Вернее, попытался, но в реальности едва не разорвал его пополам, собираясь развернуть, пришлось брать всё в свои руки. Руби нырнула в его полосатые тёплые объятия и затянула пояс. Потом хмуро кивнула и следом за Феликайтом вышла в коридор. Звуки её шагов в разношенных парусиновых туфлях гулко отдавались от каменных пола и стен. В целях экономии на ночь в коридорах дворца оставляли гореть только каждый третий фонарь. Они бежали через холод и густые тени, безошибочно попадая в каждый поворот. Руби казалось, будто в её животе появился крючок, от которого тянулась толстая напряжённая нить. С каждой секундой нить укорачивалась, заставляя прибавлять шаг. Феликайт стремительно и широко шагал, касаясь её правого плеча своим. – Что там произошло? – не выдержав молчания, хлёстко спросила Руби. – Она там… боже, я не знаю, ясно? Но Армэль в ужасе. Я тоже, так что… Он замолк, только тряхнул головой. Большего и не требовалось. Руби редко предчувствовала что-то хорошее, и потому очередной повод сказать: «А я же говорила!» её совершенно не радовал. Ох, а она так надеялась, что хотя бы в этот раз пронесёт! Что в этот раз её опасения окажутся напрасными и ей удастся проспать всю ночь спокойно, прижимая к своему боку тёплое тельце Сильвара. Двери в покои короля были распахнуты настежь, в коридоре топтался только одинокий встрёпанный Трини в криво подпоясанной рубашке. Он только молча покачал головой в ответ на вопросительный взгляд и отступил в сторону. Руби мрачно вздохнула, входя внутрь покоев. Ведь хотела же настоять на своём, хотела остаться рядом, держать её за руку, помочь пережить весь ужас, что молодой королеве часто приходилось переживать в одиночестве. Она собиралась как следует встряхнуть Армэля за этот цирк и как можно скорее вернуться в постель. Однако против воли сквозь раздражение проступало волнение. В конце концов, чтобы её подняли среди ночи, должно было произойти что-то серьёзное. Настолько серьёзное, что Армэль сам не справился. – Дальше я сама, – бросила Руби через плечо, оказавшись в слабо освящённой приёмной комнате. Отсюда уже были слышны тихие невнятные перешёптывания. – Отправь кого-нибудь присмотреть за Сильваром. Если он проснётся до моего возвращения, пусть скажут, что мы с его анкар заняты и ему велим спать. И, ради бога, не пускай сюда никого больше! Феликайт кивнул, окликнул Трини, бросил ему первые два слова… дальше Руби не слушала. Возле двери, ведущей в королевскую «святая святых» – спальню, собралось целое столпотворение. Несколько придворных (большинство – из свиты короля) и слуг, вытягивая шеи и наступая друг другу на пятки, пытались заглянуть внутрь. Порог, впрочем, переступить ни один не решился. Руби заметила, что они все, как и она, едва успели накинуть что-то на ночные рубашки, так торопились посмотреть. Её затошнило. Коршуны, как есть коршуны. – С дороги, – процедила она, неодобрительным взглядом сверля Леона, племянника лорда Теннси. Мальчишка явно неспроста тут оказался, наверняка вынюхивал для своего дядюшки. Толпа вздрогнула и расступилась, распавшись на две примерно равные части. Руби прошла сквозь неё, как по коридору, потуже затягивая пояс халата. В воздухе разливался тяжёлый запах сандалового масла. Того самого, что пропитал каждый сантиметр покоев королевы, и того самого, к которому никогда не притрагивался король. Что-то внутри Руби, то самое, беспокойно шевельнулось. Королевская спальня была погружена в полумрак, горели только пара свечей, принесённых самыми расторопными и быстроногими слугами, один фонарь, который Армэль всегда оставлял на ночь. Свечи в нём прогореть не успели. Даже в таком неверном скудном освещении Руби безошибочно нашла Елену. Из губ вырвался удивлённый свистящий выдох, потому что… – Руби, хвала господу, – на грани шёпота позвал Армэль. В его голосе звучало столько облегчения и надежды, что впору было двигать горы. – Я… я не знаю, что делать. Руби медленно кивнула. Входя, она успела заметить его, стоящего вполоборота к дверям, напуганного и сбитого с толку, но теперь её взгляд был прикован только к Елене. Королева Далии вжимала спину в стену в самом дальнем и тёмном углу. Босые ноги медленно, миллиметр за миллиметром, ехали по холодному каменному полу, она съезжала по стене вниз, словно неловко прилаженная соломенная кукла. Её рука, выставленная вперёд в защитном жесте, крепко стискивала любимый четырёхгранный стилет. В защитном жесте. У Руби потянуло сердце. Глаза привыкали к полумраку, выхватывали из него отдельные черты. Елена была не в себе. Длинная белая сорочка сбилась, обнажив левое плечо и ключицу, по коже, казавшейся желтовато-бронзовой в этом освещении, скатывались нервные капельки пота. Грудь тяжело поднималась и опадала, выпуская рваное сбитое дыхание. Руби сделала осторожный медленный шаг, боясь спугнуть. Елена перевела на неё пылающий остервенелый взгляд, между сухих потрескавшихся губ сверкнули оскаленные зубы. В голове что-то оглушительно взорвалось, Руби снова словно окатило ледяной водой. Она видела, как из фигуры Елены уходило напряжение, как её пальцы разжались, выпуская кинжал, услышала, как тот с жалобным звоном покатился по полу куда-то к ногам Армэля. Эта же рука, теперь безоружная и мягкая, протянулась к ней в бесконечно требовательном и бесконечно умоляющем жесте. Очень похоже делал Сильвар, когда неудачно падал и разбивал колени, в такие моменты он отчаянно нуждался в утешении и при этом был совершенно уверен, что получит его по первому требованию. Это лицо она видела в кошмаре на залитом чужой кровью лице, светящимся от ликования. Но сейчас оно не казалось безумным, не было жутким. Безотчётное, бездонное доверие в подёрнутых плёнкой слёз чужих глазах больно резануло за рёбрами. – …м-мелииа товер-ро… В тихом, свистящем хрипе Руби скорее угадала, чем ясно различила слова. И какое-то ледяное паническое чувство прошило её от макушки до пят. Руби знала, что не знала этого языка. Она была готова дать на отсечение руку, ногу, да что угодно, что слышала эти звуки впервые в жизни. Но что-то внутри неё знало, слышало. И это что-то безошибочно подсказало перевод. «Помоги мне». – Она что-то сказала? – послышался чей-то шёпот позади. Вздрогнув, Руби наконец вспомнила, что не одна. – Пошли вон, – просипела она, не оборачиваясь, прочистила горло и повторила громче. – Пошли вон! На язык попросилось то слово, нечёткое, почти позабытое, чужое. Сладкое и притягательное, но она уже не могла вспомнить, как оно звучит. Она прогнала из мыслей всё чудовищное, опустилась на колени перед почти незнакомкой, протянула ей руку. Не заметила, как все лишние убрались вон, король закрыл за собой дверь. Всё, о чём она могла думать – нужно вернуть сестру назад. И она вернула.